XXV. Первый дождь

В садах налились спелой сладостью рубиновые гранаты и пурпурный виноград. Сезон сбора урожая был в самом разгаре, но дождей еще не случалось. Доротея и Гелиодор по-прежнему виделись каждый вечер. Они гуляли по извилистым улочкам, встречали закаты на побережье, иногда проводили время в мастерской Доротеи или за ужином с ее родителями. Первый дождь застал их на другом конце городка, в тихом переулке, где жили лавочники и ремесленники. Одежда намокла мгновенно. Доротея рассмеялась, подставляя лицо дождю – какой смысл переживать, если всё равно промокнешь? Гелиодор быстро оценил ситуацию: холодный ливень, мокрое насквозь платье Доротеи, отсутствие укрытия и почти весь город, отделявший их от ее дома. – Идем, – коротко сказал он. – Здесь недалеко. Смеясь и шлепая по лужам, они, промокшие до нитки, добрались до конца переулка, где Гелиодор снимал комнаты. Он провел Доротею через узкий прохладный коридор с потертыми стенами и, отперев массивную деревянную дверь, пропустил ее внутрь. В комнате стоял уютный горьковатый аромат лекарственных трав. Доротея откинула с лица мокрые кудри и с любопытством огляделась. Всё здесь было просто, строго, чисто. Узкая, аккуратно заправленная кровать. Крепкий деревянный стол у окна, пара стульев. Две полки: одна побольше, со свитками; другая поменьше, со ступкой, плотно закрытыми маленькими глиняными сосудами и перевязанными бечевкой холщовыми мешочками, в которых, верно, хранились ингредиенты для приготовления лекарств. Доротея улыбнулась: – Всегда было интересно, как ты живешь. – Едва ли здесь есть что-то интересное, – отозвался Гелиодор. – Но, по крайней мере, крыша не течет. Они оба рассмеялись. Доротея попыталась отжать волосы. Нежно-розовое платье из александрийского хлопка стало тяжелым от воды и теперь липло к телу, но озябнуть она еще не успела. Гелиодор протянул ей чистый хитон: – Вот, переоденься. Я подожду снаружи. Гелиодор вышел за дверь. Доротея с трудом стянула мокрое отяжелевшее платье. Хитон Гелиодора предсказуемо оказался ей велик, и Доротея подхватила его на талии своим тонким кожаным ремешком. – Входи! – позвала она, поправляя норовивший сползти с плеча ворот. – А тебе к лицу, – улыбнулся Гелиодор, вернувшись в комнату. Его взгляд не задержался ни на ее открытых ключицах, ни на почти обнаженном плече, с которого ворот продолжал упрямо сползать. Он просто был рад, что ей тепло. – Ты голодна? У меня есть сыр, гранат, и, кажется, оставались орехи. – Не откажусь, – отозвалась Доротея, с ногами устраиваясь на одном из стульев. – Значит, сейчас будем тебя кормить и согревать, – пообещал Гелиодор. – Хорошо, – Доротея невольно рассмеялась тому, как серьезно это прозвучало. Она наблюдала, как Гелиодор разводит огонь, заливает ароматные травы кипящей водой, раскладывает на столе продукты, – и чувствовала себя дома, хоть и провела в этой скромной комнате меньше часа. – Теперь я понимаю, – негромко сказала Доротея, отламывая кусочек сыра. – Что? – с интересом спросил Гелиодор, садясь напротив. – Дом – это не место. Дом – это там, где о тебе заботятся. По крыше барабанил дождь, но в комнате было тепло. Волосы Доротеи, уже почти высохшие, стали теперь пушистыми и непокорными, но ее это ничуть не смущало. Гелиодор с нежностью наблюдал, как она откидывает за спину взбунтовавшиеся кудри – не раздражаясь, не пытаясь их усмирить. Терпко-сладкий гранатовый сок брызнул ей на подбородок, и он бережно вытер его большим пальцем – осторожно, не касаясь губ. Прикосновение было бесконечно нежным, целомудренно-невинным, и Гелиодор знал, что Доротея не подумает ничего дурного. – Согрелась? – спросил он, когда они допили горячий травяной настой. – Да, – она улыбнулась. – Спасибо. Пока Гелиодор убирал со стола, Доротея разглядывала полку со свитками. – Что ты читаешь? – с любопытством спросила она. – В основном медицинские трактаты, – отозвался он. – В лавке Аполлония можно найти много полезного. – Только трактаты? – Доротея прекрасно знала, что это не так. – Еще иногда стихи, – Гелиодор выглядел слегка смущенным. – Прочти мне свое любимое, – попросила она. Он не стал спорить. Лишь пробежал кончиками пальцев по свиткам, будто бы выбирая, но на самом деле – решаясь. Затем развернул один – Доротея заметила затертые края пергамента – и начал читать. Голос Гелиодора был тихим и теплым, без пафоса, без попыток придать интонации чрезмерную выразительность: Богу равным кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой звучащий нежно Слушает голос И прелестный смех… Он остановился. Дальше шли слова слишком откровенные. Прочти он их сейчас – и перешел бы невидимую границу. Прочти он их сейчас – и сказал бы Доротее совсем не то, что хотел сказать. Доротея знала эти стихи. Чувствовала, почему Гелиодор выбрал именно их. Понимала, почему он остановился. И она продолжила сама, неотрывно глядя в солнечно-янтарные глаза Гелиодора, говоря то, что он сказать не посмел: …У меня при этом Перестало сразу бы сердце биться… И он подхватил, уже не глядя в свиток, глядя лишь на нее. Их голоса слились воедино – его, теплый, как вечернее солнце, и ее, звонкий, как горный ручей: …Лишь тебя увижу, уж я не в силах Вымолвить слова. Они оба замолчали. Не потому, что не помнили следующих строф. Не потому, что были не в силах вымолвить слова. Просто в тот миг слова стали уже не нужны. Дождь закончился. Облака поредели, окрасились розовыми лучами заката. Воздух был прохладным, свежим и будто бы сладковатым на вкус. Платье Доротеи не успело высохнуть, и она шла в хитоне Гелиодора и его плаще. Розовый закатный свет оживлял потускневшую высохшую лаванду, колышущуюся на каменистых склонах холмов. На тропе не было ни души, кроме них двоих, и они шли рука об руку, обсуждая поэзию Сапфо, игру солнца на сухих лавандовых соцветиях и уже законченную, сохнущую в мастерской картину Доротеи, на которой лаванда отныне будет цвести вечно. Они по обыкновению распрощались у калитки – лишь затем, чтобы вновь увидеться следующим вечером. – Сильно промокли? – спросил Иисус, когда Доротея вошла в дом. – Не очень, – отозвалась она. – Мы были рядом с домом Гелиодора, там и переждали. – А это?.. – Агнес указала взглядом на одежду дочери. – Его хитон, да – он дал мне его, чтобы я не мерзла в мокром платье, – объяснила Доротея. – Постой, мам, ты же не думаешь?.. – она даже не договорила – сама мысль звучала нелепо. – Конечно нет, солнышко, – заверила Агнес, ласково рассмеявшись. И вечер продолжился как ни в чём не бывало. А на следующее утро по городку поползли сплетни. – Видели, как дочка плотника вчера от того приезжего лекаря выходила? – И ведь даже не скрываются – ни стыда, ни совести! – Средь бела дня! – Дождь они пережидали, как же, как же… – А хитон-то а ней был мужской!.. Выходя на улицу, Доротея и Гелиодор ловили на себе косые взгляды, слышали осуждающие шепотки за спиной. Оба смотрели в ответ ясно и спокойно. Она – с легким исследовательским интересом. Он – почти с вызовом. И за этими твердыми, открытыми взглядами чувствовалась такая сила, что бросать им обвинения в лицо никто не решался. – Ты не расстроилась? – осторожно спросил Гелиодор, коснувшись руки Доротеи, когда они остались вдвоем в ее мастерской. – Я бы расстроилась, – с улыбкой ответила Доротея, переплетая их пальцы, – если бы приличия волновали тебя сильнее, чем то, что мне холодно. Мне важен ты, а не они, – она кивнула в сторону окна, за которым виднелся забор и начинался внезапно ощетинившийся на них мир. – А тебе? – А мне важна ты, – серьезно ответил Гелиодор. – Только ты. Соседи продолжали сплетничать. Кто-то говорил о безвозвратно испорченной репутации, кто-то не сомневался в скорой свадьбе – единственном способе смыть позор. Доротея и Гелиодор по-прежнему не прятались и не торопились. Просто были рядом и не считали себя ни испорченными, ни опозоренными. Они продолжали соблюдать приличия – не касались друг друга в людных местах, не старались намеренно превращать свое существование в вызов общественным устоям. Ибо их любовь не была вызовом – их любовь была любовью и ничем иным. – Ох, нехорошо вышло, – качала головой портниха Марфа, подливая Агнес вина. – Мы-то с тобой знаем, что Доротея в жизни дурного не сделает, а им-то разве докажешь? – И не нужно ничего доказывать, – спокойно отвечала Агнес. – Мы знаем правду. А остальные пусть думают, что хотят. – О вашу семью всегда обламывали зубы, – одобрительно улыбалась Марфа. – Даст бог, и теперь обломают. – Причем, заметь, никто не ломал бы зубы, если бы не пытался нас укусить, – с тонкой улыбкой замечала Агнес, отпивая вино. Заказчики, приходившие в мастерскую Иисуса, время от времени начинали разговор: – Говорят, мастер, дочка твоя с лекарем тем… ну… это самое… негоже это… – Ты хочешь сказать что-то дурное о моей дочери? – подчеркнуто-спокойно спрашивал Иисус, не прекращая работу. И пыл сплетников почему-то тут же охладевал. Подруги Доротеи спрашивали ее осторожно, тщательно подбирая слова – не из желания осудить, а из искреннего волнения за нее. – А у вас с Гелиодором… ну… действительно – было? – спрашивала Лия, краснея и отводя взгляд. – Был дождь, – спокойно отвечала Доротея. – Был чистый хитон. Был горячий травяной настой, чтобы я согрелась. А больше не было ничего. – Значит, врут всё, – облегченно вздыхала Лия. – И правильно, нечего с этим торопиться. Только что же теперь делать? – Да ничего не делать, – пожимала плечами Доротея. – Пусть смотрят, пусть говорят, пусть выдумывают. Это же про них, не про нас. А мы – это просто мы. – Удивительная ты всё-таки, – качала головой Лия. – Я бы сгорела от стыда. А тебе, кажется, всё равно. – Не позволяй чужому стыду сжигать себя, – серьезно просила Доротея, коснувшись руки подруги. – Никогда. И Лия задумчиво кивала, кажется, поняв что-то важное. – Так ты была у него дома? – в голосе Ревекки читалось искреннее восхищение смелостью Доротеи. – И… ну… что вы делали? – Ели гранат, – улыбалась Доротея. – Читали Сапфо. Просто разговаривали обо всём. – И ты не переживаешь – из-за того, что о вас говорят? – спрашивала Ревекка. – Да ну их, это же смешно! – фыркала Доротея. – А Гелиодор? Его репутация? – Есть вещи важнее репутации, – просто отвечала Доротея. – Гелиодору было важно, чтобы я не замерзла в мокром платье. И я не могу представить, чтобы было иначе. – Да, – соглашалась Ревекка, обдумав ее слова. – С тобой по-другому не выйдет. Гелиодора же больше всего поражала реакция Агнес и Иисуса. Они не восприняли соседские пересуды как удар по своему жизненному укладу и в то же время не стали делать вид, будто сплетен нет. Они просто… смеялись. Когда они ужинали вчетвером – а эти ужины, вопреки опасениям Гелиодора, не стали реже, – Доротея могла запросто рассказать, как какая-нибудь сердобольная соседка принялась наставлять ее о целомудрии, или как особенно забавно качал головой проходивший мимо сосед, пытаясь давить на девушку красноречивым укоризненным молчанием. – Видели бы вы его лицо, – говорила она за столом. – Как будто незрелый гранат съел. И все четверо смеялись сравнению, и Доротея, точно в подтверждение своих слов, закидывала в рот горсть рубиновых зерен граната – разумеется, спелого, из долины Рефаим, – а Гелиодор с нежностью вспоминал, как вытирал с ее подбородка алый гранатовый сок. По крыше снова стучал дождь, но в доме было сухо и тепло. За забором не смолкали сплетни, но ни одна из них не достигала цели. Был смех, были разговоры об искусстве, был спелый гранат, были сокровенные воспоминания о терпко-сладком соке на подбородке Доротеи и о строках Сапфо в ее устах. И злословию просто не оставалось места в сердце – так же естественно, как в доме нет места дождю.