XXVI. Кровь и инжир

Осень окончательно вступила в свои права. В воздухе разливалась приятная прохлада, стремительно сгущались ранние сумерки. Доротея и Гелиодор шли по узкой улочке меж отбрасывающих густую тень домов и обсуждали трагедии Эсхила, когда путь им преградили трое. Доротея едва успела заметить, как в неверном звездном свете сверкнул нож, когда Гелиодор аккуратно, но быстро задвинул ее за спину и отступил на два шага назад, зажав девушку в углу между домами, отгораживая ее от опасности собственным телом. Маневр занял всего мгновение, но этого мгновения хватило для первого удара: нож вонзился Гелиодору в плечо, раздался тихий треск рвущейся ткани и тошнотворный звук рассекаемой плоти. Гелиодор не шелохнулся, по-прежнему закрывая собой Доротею. Лишь молниеносно перехватил руку с ножом, занесенную для второго удара, и с хладнокровной точностью надавил на нерв. Разбойник с воем выронил нож, его рука повисла плетью. Его подельник, рискнув подобраться ближе, получил от Гелиодора короткий быстрый удар ногой в голень и рухнул наземь, грязно ругаясь сквозь зубы. Третий разбойник медлил, нутром почуяв, что «добыча» попалась не из простых. Гелиодор не убивал и не калечил. Он обезвреживал, как яд обезвреживают противоядием. И для тех, кто привык к грубой силе, его выверенный, начисто лишенный жестокости ответ на нее оказался куда страшнее – ибо был непостижим. – Я знаю, куда ударить, чтобы вы больше не встали, – спокойно произнес Гелиодор, чувствуя, как рукав пропитывается кровью. – И лучше вам до этого не доводить. Это ледяное спокойствие пугало напавших сильнее всего. Ему нечего было противопоставить. Потому разбойники медлили всего миг – а затем бросились прочь, со всей доступной им здравостью рассудив, что лучше остаться без добычи, чем без возможности пошевелить рукой или ногой. Когда нападавшие скрылись из виду, Гелиодор повернулся к Доротее, лишь теперь позволяя себе испытать страх – за нее. Ее лицо было бледно и неподвижно, только чуть заметно дрожали губы, будто она вот-вот расплачется. – Доротея, – мягко позвал Гелиодор, стремясь поймать ее опустевший взгляд. – Всё закончилось, слышишь? Посмотри на меня. Он говорил негромко, но твердо, стараясь, чтобы сам голос его служил ей опорой. Плечо горело болью, но это могло подождать. С раной он разберется позже. Доротея медленно, будто бы с усилием, моргнула. Ее взгляд обрел осмысленность. – Ты цела? – спросил Гелиодор, усилием воли не позволяя тревоге отразиться в своем голосе. Он должен был оставаться спокойным – ради нее. – Кажется… да… Голос Доротеи дрожал, она словно заново училась произносить слова. Но она слышала его, она говорила с ним, и после всего, что она пережила, уже это было облегчением. – Хорошо, – кивнул Гелиодор, чувствуя, как его отпускает напряжение. Он быстрым, профессиональным движением оторвал окровавленный рукав и перевязал рану, затянув повязку зубами и здоровой рукой. Его лицо застыло от напряжения, но не выдало боли, выстрелившей до темноты в глазах. – Идем домой, – мягко сказал Гелиодор, коснувшись руки Доротеи, и она с силой вцепилась дрожащими пальцами в его ладонь. Она шла за ним, точно во сне, и он бережно поддерживал ее на неровностях дороги, чтобы она не споткнулась. Улицы впереди стали шире, светлее. Доротея тихо всхлипнула, ее начала бить крупная дрожь. Гелиодор бережно обнял ее за плечи – чего никогда не позволял себе прежде, – давая защиту, опору и тепло. И когда они вышли на свет, Доротея расплакалась, обмякнув в его руках. Гелиодор удержал ее здоровой рукой, позволяя опереться на него всем весом. – Всё хорошо, – шептал он ей в волосы. – Всё закончилось. Я с тобой. Мы живы. Я тебя держу. Плачь. Это нормально. Вокруг быстро собирался народ. Только теперь толпа не судила их – сочувствовала. Гелиодор сдержал невеселый смешок: как же люди переменчивы… Вид плачущей девушки и окровавленного мужчины не требовал долгих объяснений. Кто-то, вооружившись чем придется, отправился на поиски разбойников. Кого-то послали за Агнес и Иисусом. Кто-то даже догадался принести воды. Гелиодор взял чашу раненой рукой, здоровой по-прежнему поддерживая Доротею. Горло сжалось в сухом спазме – потеря крови вызвала сильнейшую жажду. Гелиодор проигнорировал ее. О себе он позаботится позже. Сейчас была важна только Доротея. – Пей, – мягко велел он. – Тебе станет лучше. Доротея сделала медленный глоток. Затем еще один. Гелиодор придерживал чашу в ее дрожащих руках. Ничего больше не говорил, не торопил ее – просто давал опору. Доротея пила маленькими глотками, чувствуя, как сладковатая прохлада воды разбавляет горячую соль ее слёз, и слёзы постепенно иссякали. Так их и застали Агнес и Иисус. Доротея уже не плакала, лишь тихо всхлипывала время от времени между глотками воды, которой поил ее Гелиодор. Он слегка кивнул им, показывая: всё под контролем. – Доротея, – мягко позвал он, пока Агнес и Иисус пробирались к ним через толпу, – твои мама и папа здесь. Доротея еле заметно встрепенулась, подняла взгляд, ища глазами родителей, и Гелиодор почувствовал, как расслабились ее плечи. – Доротея, солнышко… – голос Агнес дрогнул, когда она с бесконечной нежностью, словно боялась напугать, коснулась плеча дочери. – Не ранена? – тихо спросил Иисус, бледный и собранный. – Цела, – так же тихо ответил Гелиодор. Он осторожно ослабил объятия, позволяя Доротее уткнуться лицом в плечо матери, но по-прежнему оставался ее опорой. И знал, что останется ею до тех пор, пока Доротея будет в этом нуждаться. Пробитая ладонь Иисуса осторожно легла на затылок дочери. Он больше ничего не говорил, просто гладил Доротею по волосам успокаивающими, монотонными движениями, как делал, должно быть, когда она в детстве боялась грозы, и Гелиодор чувствовал, как постепенно выравнивается ее дыхание. Ни Агнес, ни Иисус не пытались вырвать Доротею из его объятий, и Гелиодор был им за это благодарен, зная, что любая резкая перемена могла бы сейчас напугать ее, нарушить едва вернувшееся к ней хрупкое душевное равновесие. Так они и стояли втроем, образуя вокруг Доротеи нерушимую стену – и Доротея медленно возвращалась. – Мам? – тихо позвала она спустя некоторое время, по-детски потерев запястьем заплаканные глаза. – А пирог сегодня с инжиром? – Да, солнышко, – отозвалась Агнес, целуя дочь в макушку. Казалось, она сама сейчас то ли расплачется, то ли рассмеется от облегчения. – С инжиром. Как ты любишь. Доротея уже тверже держалась на ногах, лишь слегка опиралась плечом о грудь Гелиодора. Он бережно поддерживал ее под локоть – объятия, естественные в момент ее острой нужды в утешении, теперь могли бы показаться посягательством. Сама мысль о том, чтобы выглядеть в глазах Доротеи «спасителем», претендующим на «награду», была ему омерзительна. Потому Гелиодор избрал роль живой опоры: опора не может посягать – может лишь служить. В раненом плече пульсировала боль, но он не шелохнулся, пока Доротея не выпрямилась сама. Тогда он отпустил ее локоть, осторожно коснулся ее переставших дрожать пальцев и тихо позвал: – Доротея? – Гелиодор дождался, пока она поднимет на него взгляд, и лишь тогда продолжил: – Всё закончилось. Теперь тебе нужно отдохнуть, а мне – привести себя в порядок. Я зайду завтра утром, хорошо? Он говорил с ней мягко, спокойно, как говорят с напуганными детьми. Доротея помедлила мгновение, затем кивнула: – Хорошо. Ее голос был сиплым от слёз, но звучал спокойно – так говорит человек, утомленный переживаниями, но ясно осознаю́щий себя. Когда расстояние между ними увеличилось до полушага, Иисус бросил на Гелиодора короткий взгляд, в котором читался молчаливый вопрос: «Помощь нужна?» Гелиодор еле заметно качнул головой, так же безмолвно отвечая: «Справлюсь». Иисус кивнул, а затем произнес уже вслух, негромко и искренне: – Спасибо. Так говорят не с тем, кто совершил подвиг. Так говорят с тем, о ком отныне знают наверняка: иначе он поступить не мог.

***

Дома Доротею обнимали, кормили пирогом с инжиром и поили успокаивающим настоем мяты и ромашки. Говорили мало – о чём-то простом и спокойном. О том, что инжир в этом году особенно сладкий. О том, что небо сегодня ясное и дождя завтра, кажется, не будет. О новых свитках, принесенных Агнес из лавки Аполлония. О заказчике Иисуса, который сам не понимает, чего хочет, и выдвигает до смешного нелепые требования. Агнес и Иисус не старались расшевелить дочь, не пытались делать вид, что ничего не случилось. Просто были рядом и были собой – и это было для Доротеи лучшим лекарством. Гелиодор тем временем вернулся в свои комнаты. Он действовал четко и спокойно, без жалости к себе. Чинил свое тело с тем же хладнокровием, с каким чинят механизм, зная всё о природе его поломки. Сначала – выпить воды. Потом – размотать наложенную в спешке и темноте повязку. (Ткань пропиталась кровью и присохла к ране – Гелиодор до скрипа стиснул зубы, отдирая ее.) Смыть кровь, нанести заживляющую мазь, заново перевязать – теперь уже чисто и правильно. Лишь закончив перевязку, он позволил себе ощутить волну сбивающей с ног усталости и рухнуть на кровать. Он сделал всё необходимое. Защитил Доротею. Позаботился о своем состоянии, чтобы завтра вновь быть в силах заботиться о ней. Проваливаясь в тяжелый беспокойный сон, Гелиодор видел перед собой ее лицо, выражавшее такой беспомощный испуг, что сжималось сердце. И клялся себе, что сделает всё возможное и невозможное, лишь бы Доротея снова могла искренне улыбаться.

***

Он пришел утром, как и обещал. Свежая повязка на плече была надежно скрыта одеждой, и Гелиодор надеялся, что выглядит достаточно бодро, чтобы не заставить Доротею беспокоиться о нём. Ей и без того пришлось пережить кошмар, и он не хотел давать ей лишний повод для тревог. Дверь ему открыл Иисус. Гелиодор не сомневался, что от спокойного внимательного взгляда отца Доротеи не укрылись ни его бледность, вызванная потерей крови, ни пролегшие под глазами лиловые тени, ни старания держать раненую руку свободно и естественно, будто каждое движение не отзывалось в плече острой жалящей болью. Как не сомневался и в том, что Иисус не станет поднимать эту тему. Этот человек слишком хорошо понимал ценность покоя, купленного болью, чтобы нарушать его, – ибо Гелиодор слишком хорошо знал строение человеческого тела, чтобы верить, будто сквозные раны на ладонях могут не причинять боли. Иисус коротко кивнул Гелиодору, будто бы отвечая на его мысли, и пропустил его в дом. Доротея налетела на него вихрем, окутав облаком медно-каштановых кудрей, пахнущих мёдом и красками. Гелиодор едва не пошатнулся от неожиданности, с трудом удержав равновесие, но успел поймать ее в объятия, усилием воли заставляя слушаться раненую руку. Доротея обнимала его так крепко, словно хотела проверить, настоящий ли он. Ее ладонь сжалась на его раненом плече, и перед глазами у него на миг почернело, но Гелиодор не шелохнулся – не вздрогнул, не попытался отстраниться, даже не поморщился. Если за объятия Доротеи нужно было заплатить болью, он был счастлив платить. Агнес и Иисус проявили беспримерный такт, продолжая заниматься своими делами с такой невозмутимостью, словно для них не было ничего естественнее, чем видеть свою дочь обнимающей Гелиодора. – Я рада, что ты здесь, – сказала Доротея, отпустив его. Голос у нее вновь был звонкий, а вид – отдохнувший. Только выражение лица казалось серьезнее обычного, а улыбка трогала лишь самые уголки губ. – Я тоже рад, – искренне ответил Гелиодор. После они вчетвером сидели за столом, как случалось уже много раз, ели фрукты и говорили о простом, обыденном и приятном. Планировали визит в лавку Аполлония, со дня на день ждущего новые свитки из Пергама. Обсуждали связь оттенка охры с местностью, где ее добывают. Шутливо спорили друг с другом, пытаясь угадать по голосу поющих за окнами птиц. Доротея даже обмолвилась об идее для новой картины – пока еще до конца не оформившейся, но уже сейчас вдохновлявшей ее. Но вот Гелиодор разломил спелый инжир, алый сок брызнул ему на пальцы, и Доротея вздрогнула, неотрывно глядя на его испачканные красным руки. Гелиодор почувствовал, как вновь опасно застывает ее взгляд, но позвал ее мягко, тепло и ласково, не позволяя тревоге окрасить свой голос противным дрожащим холодком: – Доротея. Он всего лишь произнес ее имя, но в его голосе звучала такая бережная нежность, что казалось, он укутал это имя в пуховое одеяло. Спустя бесконечное мгновение густой тишины глаза Доротеи вновь ожили, хоть в них и отражалась тень пережитого испуга. – Я вспомнила… – ее голос дрогнул, – нож… и кровь… Гелиодор осторожно накрыл ее руку своей, не задумавшись о том, что испачкает ее пальцы липким инжирным соком. – Всё хорошо, – мягко сказал он. – Крови уже нет. И протянул ей половинку инжира. Доротея приняла ее и откусила кусочек, не отпуская его руки. – Сладкий, – тихо сказала она, облизнув губы. И улыбнулась – уже почти по-настоящему.