XXX. Память моря

Волны с мягким мелодичным шелестом накатывались на песчаный берег – плавные, величественные, с белоснежными пенными гребнями, невесомым кружевом окаймляющими волнующееся серебро воды. Раннее утро баловало приятной прохладой, а легкий ветерок, пахнущий морской солью и дальними берегами, развевал три небесно-голубых платья из мягчайшего александрийского хлопка. Маленькая София во многом унаследовала внешность Доротеи. Кожа ее была светлой, кудряшки цвета спелого каштана отливали мягкой теплой медью, а лицо сияло россыпью нежных веснушек. Лишь в глазах ее рассветная небесная синь матери соединилась с солнечным янтарем отца, сверкавшим в них озорными золотистыми крапинками, точно капли гиметтского мёда на васильковых лепестках. Агнес, совсем как четверть века назад, чертила на влажном песке эллинские буквы. Она учила внучку читать, как когда-то учила дочь – и как давным-давно ее собственная бабушка учила ее. Учила игрой, а не страхом. – Эта буква похожа на ракушку, – серьезно сказала София. – А вот эта – на розу, как думаете? – поддержала игру Доротея. – А по-моему, на мак, – возразила матери София. Агнес улыбнулась тому, как быстро летит время. Казалось, совсем недавно Иисус делал для их внучки колыбель. Теперь же пятилетняя София училась и спорила, играла и рассуждала. Прошло уже семь лет с тех пор, как Доротея покинула родительский дом. Впрочем, то была лишь фигура речи – на деле ее собственный дом стоял совсем недалеко, и не проходило ни дня, чтобы Агнес и Иисус не видели дочь. Прежняя мастерская ее, вся обстановка которой была перевезена в новый дом, в новую мастерскую, пустовала недолго – маленькая София полюбила играть там, где прежде работала ее мать. Гелиодор оправдал лучшие из ожиданий и оказался прекрасным мужем. Их с Доротеей любовь с годами не иссякла ни на каплю. Быт их тек просто и счастливо. Гелиодор находил величайшую радость в заботе о своих девочках, каждое утро готовил завтрак, продолжая традицию, к которой Доротея с детства привыкла в родительском доме, поддерживал жену на ее творческом пути и всегда находил время и силы на игры с дочерью. Внимание же Доротеи естественным образом разделилось между живописью и заботой о Софии, но жизнь молодой женщины сделалась от этого лишь полнее и ярче. Материнство не утомляло Доротею, ибо Гелиодор никогда не пренебрегал отцовством. – А бета похожа на веточку лаванды, – продолжала София. – А омега – на кошачью мордочку, – подмигнула Доротея. – Да! – обрадовалась София. Агнес глядела на обеих с бесконечной нежностью. Уроки на побережье являли собой нечто куда большее, чем просто изучение букв, – они были единением, живым и бесценным. Рядом высился песчаный замок со множеством украшенных ракушками башенок, который они построили втроем. В кудряшках Софии вились небесно-голубые ленты, что Доротея и Агнес вплели вместе. И пусть Доротея сама теперь была матерью, они с Агнес нисколько не отдалились друг от друга. – Мам, а когда ты была маленькой, вы с бабушкой тоже строили замки из песка? – спросила София. – Конечно, солнышко, – улыбнулась Доротея. – На этом самом побережье. – Получается, наше море помнит тебя маленькой? – восхитилась София. – Да, радость моя, – тепло отозвалась Доротея. – Море помнит всё. – А ты, бабушка? – София повернулась к Агнес. – Тебя наше море тоже помнит маленькой? И ты тоже строила со своей мамой песчаные замки? – Нет, моя хорошая, – мягко ответила Агнес. – Видишь ли, у меня не было мамы и папы. Зато была бабушка. И я получила от нее столько любви, что целым морем не измерить. Она научила меня всему, что я знаю. И пусть там, где я выросла, не было моря – зато были горы, виноградники и бабушкин сад. А наше море… наше море помнит, как я гуляла с твоим дедушкой. И как росла твоя мама. И как она гуляла с твоим папой, когда совсем выросла. А теперь море будет помнить и тебя. – Горы… – задумчиво произнесла София, – виноградники… сад… море… Получается… получается – тебя помнит целый мир! – радостно заключила она. – Получается, так, – улыбнулась Агнес. – Я хочу, чтобы и меня помнил целый мир! – воодушевленно воскликнула София. – Если ты этого хочешь – значит, так и будет, – ласково пообещала Доротея, нежно погладив дочь по волосам. И Агнес почти неосознанно повторила этот жест – уже со своей дочерью. И Доротея прикрыла глаза довольным котенком, под материнской лаской на краткий миг вновь становясь маленькой девочкой, пусть рядом и играла ее собственная подрастающая дочка. Подобно матери, Доротея после свадьбы продолжала носить волосы распущенными, лишь во время работы в мастерской закалывая их шпильками, с любовью вырезанными Иисусом. Агнес тихо радовалась этому, ибо слишком хорошо знала, как важно внешнему отражать внутреннее. Доротея оставалась собой – не только душой, но до самых кончиков мягких темных кудрей. Такой, какой знали ее родители. Такой, какой помнило ее море. Но самым ценным было то, что сама Доротея вовсе не знала, что это такое – не быть собой. Она не боролась, ибо не подпускала к себе тех, с кем нужно было бы бороться. Она просто была. Как море. А море плавно несло свои волны и бережно хранило память – о песчаных замках, о сиянии глаз цвета рассветного неба и завитках волос цвета закатного солнца. Море всегда любило истории.