Ад

      Дорога заняла совсем немного времени. В принципе, у нас его было совсем немного, чтобы придумать хоть какой-то план... Карета остановилась перед огромным, неизвестным нам особняком. Свет в окнах горел так ярко, словно там проводился бал.       Нас встретили двое охранников. Безмолвно проводив нас в фойе, с громким хлопком запирают громадную входную дверь. Медленно оьорачиваюсь, чтобы оценить обстановку. Кругом одна роскошь: мрамор, золото, смех и запах алкоголя. А ещё взгляды... Я словно почувствовал их каждой клеточкой своего тела; незнакомцы разглядывали нас оценивающе, присматривались к каждому.       — Ах вот они, — протянул кто-то из господ. — Прелесть такая...       Карабас широко заулыбался, кланяясь почётным гостям приёма.       — Господа, прошу любить и жаловать. Лучшие из лучших.       Дальше всё стало происходить слишком быстро. Я даже не могу назвать своего состояния на тот момент. Просто... застыл, позволяя всей этой ситуации произойти. Люди подходили к нам почти вплотную, рассматривали, касались наших лиц, плеч, тканей костюмов... до тех пор, пока одна из дам наконец не произнесла:       — Этого, — и указала пальчиком на Бригеллу.       — А мне вот тот бледный приглянулся...— лениво заметил стоявший неподалёку мужчина с крупными перстнями, кивнув в сторону Пьеро.       — А этот с собаками? Очарователен!       Артемон крепко стиснул челюсть, и отвёл взгляд от толпы. Я видел, как его пальцы чуть дрогнули, сжимая поводки своих пуделей. Мартина и Симона тут же выпроводили: собаки на этом приёме были ни к чему.       Мой взгляд заметался по людям вокруг. Не знаю, что я искал на тот момент... Может, поддержки... а может, спасения. Однако Карабас стоял в стороне, будто это не его труппа, а товар на рынке.       — Утром я заеду за ними,— сказал он наконец, и медленно двинулся в сторону выхода. — Разумеется, господа, всё в рамках приличия.       Кто-то из толпы похабно рассмеялся. Под этот смешок наш "отец" удалился, оставив всю труппу на растерзание незнакомым богатеям. Я нервно моргнул, не в силах проронить и слова. Отказывался верить в предательство до последнего... и вдруг меня окликнули.       — Шут! Иди сюда.       Я повернулся на зов, и увидел двоих мужчин и женщину. У всех троих блестели глаза, но я чувствовал, что они пьяны. Дама держала длинный мундштук, от него лениво стелился дым, тая в воздухе вместе с моими последними надеждами на побег. Один из мужчин покачивал в руках бокал с мутной жидкостью.       — Чем он нас развлечёт? — спросил первый у того, что был с алкоголем.       — Посмотрим, насколько он изобретателен, — ответил второй.       — Надеюсь, он не только болтать умеет, — добавила женщина, выдыхая дым мне почти в лицо.       Я поклонился им так низко, как учили кланяться важным господам. В конце-концов, был ничтожный шанс того, что бог сжалится над нами, и это окажется всего лишь званным вечером.       — Я умею многое, синьоры, — сказал я с улыбкой. — Главное, чтобы вы не устали смеяться.       Внутри я ощущал пустоту. Ни страха, ни радости, лишь ожидание, что мучительно отравляло моё сознание. Меня повели по длинному коридору. Я лишь успевал вглядываться в картины, которые висели на обитые бархатом стенах, да на различные головы чучел зверей. Такой диковинки мне видеть ещё не доводилось.       И вот, мы пришли. Дверь за спиной громко захлопнулась. "Щёлк."       Раньше меня часто веселил этот звук. В комедиях он означал неловкость... тайну. А ещё любовников, что прятались в шкафу. Сейчас — он означал, что я остался один на один со своей судьбой, и только синьора фортуна предопределит, что со мной сделается. Я попытался улыбнуться.       — Шут, — сказала женщина, выпуская дым мне в лицо. — Покажи нам, как ты можешь быть смешон.       Я поклонился. Ноги ватные, руки — деревянные. Чёрт, я ведь знал сотни трюков... Умел падать так, чтобы зал взрывался от хохота. Мог плакать так, чтобы плакали вместе со мной. Но здесь не было сцены. Здесь не было публики... Только их глаза, жадные и скучающие. И я, который не знал, с чего мне начать.       В голову приходили только базовые трюки, и я немного пожонглировал им апельсинами, что лежали в вазочке поблизости, да показал пару акробатических трюков, прохаживаясь перед ними на руках.       Когда они перестали тихо хихикать, дело пошло хуже. Я слишком уж поздно понял, что им не нужны были все эти посредственные штуки. Им нужно было нечто другое... Один из господ подошёл ко мне, и отвесил звонкую оплеуху, да так, что я пошатнулся, и упал на пол. От шока у меня на мгновение пропал дар речи, в то время как они обсуждали меня так, будто я предмет.       Я помню запах — алкоголь, табак, духи, что-то сладкое и гнилое одновременно.       — Ну что, шут, — усмехнулся один из мужчин, расстёгивая перчатки. — Ты ведь не думал, что отделаешься этим дешёвым цирком? Нам нужно настоящее развлечение.       Я встал, и поклонился. Ноги дрожали, но я кое-как удержал равновесие.       — Господа… я могу рассказать вам историю, — голос предательски дрогнул. — Про короля, который—       — Нам не нужна история, — перебила женщина, стряхивая пепел прямо мне на рукав. — Нам нужен ты.       И я замираю. Глаз дёргается, дыхание становится резким; контролировать своё тело всё сложнее и сложнее... Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.       — Я?.. — мой собственный голос звучит неестественно тихо. Параллельно делаю несколько осторожных шагов назад, но спиной чувствую, как вжимаюсь в стену. Чёрт. — И что же вам от меня нужно?..       Недобро усмехнувшись, женщина подошла ближе, и легонько положила руку на моё плечо, будто лаская.       — Мы хотели бы, чтобы наш маленький шут... показал нам, насколько он ловок. Развлечь своими трюками, и стать нашей... игрушкой на один вечер.       Другой мужчина хмыкнул и кивнул.       — Все же, приятно иметь такого актёра под своим контролем.       Пальцы дергаются, когда я чувствую её прикосновение на своей шее. Вжимаюсь в ткань мягкой персидской портьеры за спиной и смотрю прямо ей в глаза.       — Я не… игрушка.       — Да брось, парень, давай хоть станцуй нам! — явно начал терять терпение тот, что был помоложе, и, грубо выдернув меня из под рук своей подруги, вытолкнул меня в центр комнаты.       Я медленно начинаю двигаться. Мои движения неуверенные, так как нигде нет музыки, и невозможно придумать ритм танца. Если бы не давление со стороны, я может быть и смог вспомнить какой-нибудь из танцев, которые мы использовали в пьесах, но не сейчас. А потому мои движения слишком странные и осторожные... Вдруг один из мужчин, тот, кто сильно пьян, подходит ко мне, и бьет со всей силы в живот.       — Улыбайся.       И я улыбнулся.       — Шире.       Через какое-то время щёки уже сводило судорогой, а я всё плясал и плясал, всё увереннее с каждым шагом. Я... танцевал и улыбался — почти безумно и широко, стараясь не выдать настоящих эмоций на лице. Вскоре тело начинает двигаться быстрее и чуть дергано — слишком большой накал эмоций, слишком много ненависти и ярости внутри. И вот я танцую быстро, в каждом движении чувствуя как дергаются внутренности в животе: всё ещё пульсирует боль от удара.       Прыжками я пронесся от одного конца комнаты до другого, прыгая всё выше и резче. Думал, что смогу отвлечь их такой дикой пляской, а на самом деле ринулся к выходу. Но, когда я попытался отступить к двери, меня оттянули за волосы.       Внутри всё сжимается — как будто кто-то только что вырвал мне сердце и сжал в кулаке. Они толкнули меня на колени, и дали звонкую пощечину.       — Куда это ты собрался?! Мы слишком много за тебя заплатили! Отрабатывай!       — Я... — уже не в состоянии разговаривать, я лишь тихо пробормотал: —Тогда скажите… чего вам нужно?..       Пальцы дрожат — я всё ещё чувствую боль от удара по щеке. Слишком много всего происходит сразу. Мои мучители переглядываются между собой, будто обсуждая следующий приказ, и, наконец, один из господ делает шаг вперёд, наклоняясь, и хватая меня за подбородок силком, поднимая мне голову.       — Я думаю… мы просто хотим немного посмеяться.       Второй мужчина хмыкнул, наклоняясь и проводя пальцем по моей щеке.        — Ты такой миленький… и такой послушный.       ...И с силой дёргает края моего камзола в стороны. Ткань трещит по швам; в разные стороны рассыпаются маленькие пуговки. С моих губ срывается судорожный выдох. Дергаюсь в сторону, инстинктивно желая прикрыться ладонями, но под их прожигающими взглядами не смею и рыпнуться.       — Ч-что вы делаете?.. Я…       Чьи-то пальцы тянут воротник рубашки в разные стороны, разрывая ткань до пояса. Мужчина, удерживающий мою голову, хмыкает, и наклоняется к моему лицу.       — Тссс... Мы ведь хотели посмеяться. Разве нет?..       Еще один рывок — ткань моей рубахи разрывается, оставляя грудь голой. Я беспомощно дергаюсь, пытаясь вырваться, но всё бестолку...       — Он слишком тихий, — сказала женщина, лениво покачивая бокал. Она сидела от нас чуть поодаль, на кровати, не сводя со всей этой сцены взгляда своих колючих глаз. — Мне скучно.       — Сейчас оживим, — усмехнулся один из мучителей. Я даже не успел понять, что он держит в руке, пока горячая капля воска не упала мне на плечо. Сначала я не почувствовал боли, только тепло... А потом — жжение, которое только нарастало с каждой секундой. Я вздрогнул, вызывая у них смешок.       — О, смотри, всё же умеет реагировать.       Ещё капля... Они медленно мучили меня, проверяя, как долго смогу держаться, но я лишь стиснул зубы покрепче.       — Терпишь? — насмешливо произнёс незнакомец. — Ты же артист, ты должен уметь страдать красиво. Постони нам, поплачь...       Но я специально не хотел кричать. Не хотел давать им именно того, чего от меня ждали... Но когда воск потёк по коже тонкой струёй, я всё-таки дёрнулся. Один из них схватил меня за плечо, удерживая на полу.       — Не дёргайся. — его голос послышался рядом с ухом. Сердце пропустило очередной удар.       — Н… Н-нет… не нужно…       Чувствую, как моё тело резко сжимается, а глаза расширяются — сначала от шока, потом от дикой боли. Я задыхаюсь, рот открывается в беззвучном крике… но звук так и не вырывается. Нет сил кричать... Теперь я больше не мог притворяться смелым шутом…       — П-перестаньте… п-пожалуйста...       — Ой... — женщина вдруг откладывает бокал в сторону, и, взяв в руки зажженую свечу, что лежала подле неё, спешно подходит ко мне. Садится рядом на корточки, внимательно вглядываясь в моё лицо, а затем, прищурившись, обращается к мужчинам: — Отойдите уже. Совсем парня утомили...       Мои ресницы слегка дрожат, и я моргаю пару раз подряд. Мне всё ещё больно, слишком больно, чтобы успокоиться. Но… когда я слышу её голос, то невольно замираю, и смотрю на неё в ответ.       — Совсем замучили тебя, да? — притворно сладким тоном говорит она, откладывая свечу в сторону... Вдруг хватается руками за разорванные края моей одежды, и стягивает силой, оставляя меня нагим до пояса. — Бедный, бедный птенчик...       Тело вновь предательски дергаётся, слишком много чувств одновременно: боль, стыд, тревожность… слишком много для меня.       Мне хочется что-то сказать, возразить, защититься… но слова застревают в горле, а губы дрожат слишком сильно. Я лишь смотрю на неё, чувствуя пламя её свечи слишком близко к груди. Мгновение, и её лицо принимает какое-то жестокое выражение, и она щелкает пальцами.       — Разверните-ка его ко мне спиной.       Мужчины резко хватают меня за руки, и разворачивают к ней спиной, крепко придерживая с обеих сторон. Хах... Если бы у меня ещё были силы убежать...       — А не холодно ли тебе, малыш? — слышу я её приторный голосок совсем рядом. — Может... мне тебя согреть?       И я замираю. Дыхание становится частым и поверхностным, как у загнанного зверька. Я понимаю, что сейчас будет больно… но не могу пошевелиться.       — Н-не надо… п-пожалуйста...       Но она уже приближалась с горящей свечой к моей спине. Язык пламени лизнул мою кожу, и она тут же отняла руку, с безумным хохотом наблюдая за реакцией. Я втягиваю воздух рывком сквозь зубы, сжимаясь, будто пытаясь стать ещё меньше… чтобы хоть как-то защититься от этой боли. Дыхание становится тяжелым и рваным, но я вновь стараюсь успокоиться и не двигаться; слишком уж сильно меня сжимают за запястья на каждое подёргивание. А ещё слишком сильна боль от огня на спине... Она проводит пальцами по тем местам, где жгла, и усмехается:       — Ну что, шутник? Где теперь твой смех?       Я не отвечаю, лишь стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает ныть. Тело дрожит под её прикосновениями.       — Смейся же... — она замерла, ожидая реакцию, но, не получив её, разгневалась, и вновь обожгла меня. Резко вздрагиваю от нового ожога, и уже не могу сдержать громкий крик. Слёзы наворачиваются на глаза, а голос срывается в шёпот.       — Х-хватит…       — Я сказала, смейся! Ты что, оглох?!       На этот раз я не выдерживаю и всхлипываю, чувствуя как горячие слёзы сползают по щекам. Боль слишком велика, чтобы даже пытаться игнорировать её.       — Я… я… я не могу… п-пожалуйста… — тут уже чувствую, что нахожусь на грани безумной истерики. Вновь ощущаю пламя на спине, и тут же получаю удар по затылку чем-то продолговатым на очередной вскрик.       — Смейся, шут, смейся! — слышу я шипение в своё ухо. — Иначе сгоришь...       — П-перестаньте!.. Я… я попробую…       Меня трясёт в холодном поту, пока я пытаюсь собраться хоть на секунду... Но вместо смеха из пересохшего горла вырывается только рыдание.       Женщина смотрит на него сверху вниз, ухмыляясь, как хищник над своей добычей. Он выглядит жалким и сломленным, покрытый чёрными следами от огня, не способный даже говорить. И её это очень забавляет. Он больше не выглядит сильным и дерзким шутом, которого все хотят видеть на сцене. Теперь это просто мальчишка — напуганный и беззащитный.       — Последний шанс, дорогой. — говорит она. — Посмейся вместе с нами, ведь было так смешно тебя ломать...       Чувствую, что лицо уже мокрое от слёз. Хочется вырваться, хочется кричать… но разум больше не слушается. Губы шевелятся без звука, пока наконец-то из меня не вырывается хриплый, искажённый болью смешок.       — С-хаха... — слышу я свой хрип, и пугаюсь сам от себя.       — Умничка! — радостно завопили позади меня. — Давай погромче!       Я всё ещё дрожу, но теперь ещё и заставляю себя хохотать громко и неестественно, как будто я вновь на сцене. Смех срывается с губ сиплым визгом, смешиваясь с рыданиями. Так унизительно... И так чудесно! Я смог!       — Ха-ха…— чувствую, как захлёбываюсь слезами, — Это смешно!.. А-ха-ха!       Но остановиться я более не в силах... Словно меня наконец сломали.       — Да-да! — женщина вдруг хватает меня за запястье и выжигает пламенем на коже чёрное сердце. Это значило её одобрение. Эта пытка была закончена, и меня грубо оттолкнули. — Ты был великолепен, шут.       Вскрикиваю от этих адских ощущений... Запястье ноет так, словно его покромсали ножом. Хочется наконец уже успокоиться, не выдать им своих эмоций, но боли слишком много, она почти оглушает.       — П-помогите… — только и шепчу я, но мой голос уже не слышат.       Когда всё закончилось, меня так и оставили валяться на полу. Я лежал и слушал, как они снова смеются — уже в другой комнате, подливая себе ещё вина.       И тогда я почувствовал ярость... Я больше не хотел, чтобы меня любили, не хотел аплодисментов и цветов. Безопасность, это то, о чём теперь придётся грезить изо дня в день.       Вернувшись, они опрокинули на меня кувшин ледяной воды. Воздух в комнате показался колючим.       — Смотри-ка, ты смыл его грим.       — Это уже интереснее.       Я дрожал не только от холода, но и от того, что женщина приблизилась ко мне вплотную.       — Пей, — протянула она мне бокал с вином. Запах у пойла был резкий, тяжёлый, и я отрицательно покачал головой.       Удар пришёлся мне в живот. Не сильный, но достаточно, чтобы выбить воздух.       — Мы сказали — пей.       — Не хочу, — выдохнул я, едва слышно. Меня насильно поймали за челюсть, и приставили его к губам, но я только упрямо сжал зубы. Понимал, что если выпью это, то больше не проснусь. Они явно не с проста мне его подсунули... Потом ткнули мне под нос сигару. Дым обжёг нос.       — Вдохни. — На что я судорожно отвернул голову, и тогда меня резко окатили ещё раз. Ледяная вода стекала по лицу, смешиваясь с дымом и воском, который уже застывал на коже тонкими, липкими островками. Они начали злиться.       — Что с ним?       — Он как тряпка.       — Скучно....       Когда ночь закончилась, и приехал Карабас, то он нашел меня в полу-обморочном состоянии на полу. Я был мокрый, обожжённый, униженный... Что-то во мне умерло.       После я больше не верил ни в бога, ни в театр, ни в искусство. Я верил только в одно: Больше никогда не позволю им видеть, что мне больно.

***

      Домой мы вернулись только под утро. Ни у кого не было сил шуметь, спорить или даже плакать. Просто вошли в театр, словно чужие, безликие незнакомцы. Дуремар, встретивший нас, шёл позади всех, не поднимая глаз. Судя по выражению его лица, он не спал всю ночь. Интересно, с чего бы...       Карабас, что шёл рядом аж до самой гримёрки, попытался втереть нам какую-то несусветную дичь про мораль, что не повлекло за собой реакции. Увидев это, он бросил напоследок что-то про «высшее общество» и «вы должны быть благодарны» — но никто даже не повернулся. Мы медленно зашли в свою комнату, скидывая с себя плащи, украшения, и обувь. Спину нестерпимо ломило, но я держался...       Помню, первой, кого я увидел после этого перформанса была Мальвина. Она сидела на полу у стены, не в силах подняться на ноги, так как попросту не могла встать. Её платье было застёгнуто неровно, цветные ленты — сорваны, а волосы распущены и спутаны... Боже, как же мне стало плохо, едва я посмотрел в её глаза... Они у неё были такие... пустые что-ли. Пьеро стоял рядом, не касаясь её. Он хотел дотронуться — но боялся, будто она стеклянная. А ещё он прижимал к своему лицу огромный кусок мороженой говядины, что успел передать ему Дуремар. "Для снятия оттёка", как выразился он.       Изабелла вошла позже нас всех. Никто не был удивлён тому, что она уже переоделась в домашнее тряпичное платье. Старое было разорвано, подожжено и облито чем-то непонятным... Она шагала медленно, как будто по канату; каждый шаг давался ей с большим усилием. Её плечи были сгорблены, девушка словно сжималась в один маленький комочек.       Я неуверенно шагнул вперёд, чтобы просто проверить её состояние, но стоило ей почувствовать движением боковым зрением, как она вздрогнула, и прикрыла руками грудь. Замираю, не понимая, как быть.       — Изабелла… — голос сорвался. Она даже не посмотрела в мою сторону, лишь едва слышно выдохнула и опустила руки.       — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Я в порядке.       Пульчинелла молча снял с себя плащ и накинул на дрожащую Мальвину. Артемон безмолвно стоял у двери, сжимая кулаки. Он сторожил нас, чтобы никто не вошёл. Нам не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать.       Но, что худшее, так это то, что девушкам явно досталось хуже. Если нас, парней, просто били, унижали и пытались сломать наше достоинство, то их насиловали иначе. Я кинул взгляд на нашу акробатку, что свернулась калачиком на кушетке. Фламиния плакала без звука. Слёзы текли и текли, будто из треснувшего кувшина. И никто из нас не знал, как к ним подойти, чем успокоить. Эту грязь не смыть ни водой, ни мылом, ни молитвами...       Я чувствовал, как внутри что-то трещит. Меня ведь не сломали до конца, я вовремя сумел подавить свои чувства. А их — да. И это чувство вины жгло хуже любого воска.       — Мы не должны молчать, — прошептал я, но все услышали это. Пьеро медленно поднял голову.       — Кому ты расскажешь? Кто тебе поверит? — спросил он глухим, несвойственным ему голосом.       Тишина, что встала в воздухе, была просто звенящей. Я понимал, что отец привёз нас туда, забрал деньги, и уехал, оставляя своих подлпечных там в руках этих нелюдей, словно мы действительно бездушные куклы. Это была хорошо продуманная система по зарабатыванию денег, только вот кому они шли на благо? Нас ведь даже не "подлатывали". Всем было плевать на травмы простых актёров.       Изабелла, что сидела в самом дальнем углу, наконец посмотрела на меня. В её взгляде не было слёз, только усталость.       — Нам нужно выживать, — сказала она. — А не геройствовать, Арлекин. Смирись. Мы проигрываем. Посмотри на нас!       Девушка медленно встала, шипя от боли, но прошлась мимо каждого из наших коллег, попутно приговаривая:       — Пульчинелле разбили бровь. Артемону выкрутили руку. А что пришлось пережить Пьеро... — музыкант тотчас побледнел ещё сильнее. — Его сломали иначе, и заставили смотреть на всё, что делали с Мальвиной, просто, потому что он посмел заикнуться о ней...       Мальвина села на стул и вдруг сказала тихо:       — Я больше не хочу это вспоминать, Иза. Прекрати.       Изабелла сухо рассмеялась.       — Карабас думает, что мы благодарны должны быть, — прошипела она. — За эту никчёмную «честь».       И вот так нас впервые продали. После той ночи мы не умерли, нет, и в этом, как ни странно, заключалась самая большая насмешка судьбы. Мы продолжали выходить на сцену, кланяться, улыбаться, разыгрывать страсти и ревности, но в наших движениях поселилась какая-то вязкая тяжесть, будто каждую реплику приходилось вытаскивать из себя, как ржавый гвоздь из доски. Зритель, возможно, не сразу понял, что изменилось, однако воздух в зале стал другим: он больше не искрился ожиданием, он стоял неподвижно, как вода в затхлой канаве.       Раньше мы горели... каждый по-своему, не идеально, вспыльчиво, но очень ярко. Теперь же мы играли вполсилы, и это было не сознательное решение, а общее, болезненное выцветание.       И публика это наконец почувствовала. Ряды в зале стали постепенно редеть. Потом и выручка сошла на нет. Карабас ходил по своему кабинету, считая монеты, и каждый вечер его лицо темнело всё больше, словно кто-то невидимый сжимал вокруг его сердца холодный обруч. Он говорил о дисциплине, о профессионализме, о неблагодарности, но мы знали: дело в том, что он сам когда-то продал то, что нельзя было вернуть, а теперь пытается делать вид, что виноваты — мы.