Фестиваль

      Город проснулся с самыми первыми криков петухов. Рабочие, что сновали по городу два дня, спешно доделывали декорации. Площадь перед ратушей утонула в ароматных цветах и ярких флагах. Над крышами растянули гирлянды из лент, и ткань красиво колыхалась на мягком осеннем ветру.       Громадную сцену возвели недалеко от фонтана. Там же расположились деревянные помосты, украшенные бархатными занавесями, золотой бахромой и гербами приглашённых домов. По краям факелы, пока ещё не зажжённые, но уже обещающие жаркое пламя.       Город сегодня принадлежал нам, артистам. С одной стороны площади раскинулся цирк. Полосатый шатёр, ярко-красный, с белыми полосами, шумел и жил собственной жизнью. Акробаты разминались прямо на траве. Угрюмый канатоходец проверял трос, проходя по нему босиком. Клоуны уже зазывали детей, размахивая разноцветными платками и раздувая щеки до невозможности.       Из другого конца площади доносился ритм барабанов: труппа из северных провинций привезла с собой танцовщиков в масках зверей. Их костюмы были ярче и диковиннее наших, а движения резче, почти зверинные. Всегда немножкчко им завидовал...       Чуть дальше расположились театры-конкуренты. Один — строгий, академичный, с актёрами в безупречных, почти холодных костюмах. Другой — шумный, с комедиантами, которые уже репетировали свои реплики вполголоса, споря о чём-то своём.       И среди этого всего прилавки... Запах карамелизированных яблок смешивался с ароматом горячего хлеба и пряностей. Медовуха, жареные орехи, жаркое на вертелах, ммм... Одна из многих причин, почему я так любил уличные ярмарки!       Торговцы выкрикивали цены, дети тянули родителей за рукава, бродячие собаки путались под ногами. Ну а у полудню стала прибывать знать, занимая самые лучшие места в ложах, либо останавливались в изысканных столовых. Их кареты одна за другой останавливались у края площади. Лакеи открывали дверцы дамам в тяжёлых платьях, и мужчинам в камзолах, украшенных вышивкой и перьями.       Среди особо важных гостей был и Балоардо, прибывший под аплодисменты своих же спутников. Он шёл медленно, с самодовольной улыбкой, оглядывая всё вокруг как собственное приобретение.       Мы стояли на небольшом балкончике, оглядывая новоприбывших гостей. И тут я заметил, как Пульчинелла чуть заметно сжал челюсть.       — Ты в поря-       Внезапно из глубины толпы зазвучала уже всем полюбившаяся шарманка, не давая мне договорить. Тот самый шарманщик стоял чуть в стороне от основной сцены. Рядом на траве, как и прежде, дремал его друг, подложив под голову свернутый плащ.       Заслышав эту мелодию, люди всё так же замедляли шаг. Кто-то улыбался; кто-то останавливался, не понимая, почему эта музыка так отпечатывается на сердце...       Шарманщик вдруг поднял глаза и заметил нас издалека. Он кивнул в знак приветствия, как старым знакомым, и продолжил играть. На душе вдруг стало тепло-тепло, словно кто-то разжёг во мне крошечное пламя, что согревало уставший разум.       Фестиваль тем временем шёл своим чередом. На большой сцене уже началось первое представление — труппа из Венеции разыгрывала какую-то трагедию. Их голоса летели над площадью, а публика внимала. Эти актёры были в разы взрослее нас, а оттого их спекталь казался нам слишком сложным.       Следующими на сцену выскочили циркачи. Даже мы, актёры, не смогли подавить возгласы восторга, когда акробат перевернулся в воздухе и приземлился точно на край платформы.       К полудню площадь превратилась в море людей. Шёлк и шерсть, бархат и лён, золото и простая холстина — всё смешалось. Город перестал делиться на богатых и бедных — все стояли плечом к плечу, хоть мельком пытаясь взглянуть на сцену.       Потихоньку приближался наш выход. В воздухе чувствовалось всеобщее волнение; не отрицаю, что оно передалось и мне, и от напряжения тряслись коленки...       Карабас прохаживался где-то неподалёку, улыбаясь гостям из знати, но его глаза были прикованы к сцене. Он хотел триумфа. Не просто выступления — превосходства.       — Помните, — дал он напутствие, когда мы выстроились в ряд. — Сегодня вы — звёзды. Мы всем докажем, что вы самые лучшие!       "Доказываем кому? Городу? Богатеям? Или ему самому?"       Я уже мысленно готовился к выходу, когда Пульчинелла встал совсем рядом, и наклонился ко мне, чтобы я мог лучше расслышать его из-под маски.       — Я надеюсь, никто не будет мне мешать сегодня блистать.       — Ну, если не считать тебя самого, то никто не собирался. — хохотнул я, встряхнув его за плечо, на что он он только фыркнул.       Пора.       Занавес поднялся.       Свет хлынул на сцену, а вместе с ним — тысячи взглядов. И в этот момент шум фестиваля превратился в фон. Во всём пространстве остались только мы и наша пьеса.       За занавесом была расставлена сценка, имитирующая пустую площадь. Каменные домишки, фонтанчик, да травка, слегка покачивающаяся на ветру.       В центре сцены стояла огромная рама — резная, позолоченная. Но внутри — ничего. Ни стекла — и ни отражения.       На сцену выбежал Арлекин. Я. Лёгкий, быстрый, слишком живой для этого странного, тихого города. Я вертелся перед рамой, пытался увидеть себя.       — Где я? — весело выкрикнул я в пустоту, но на самом деле обращался к зрителям. — Почему никак не могу рассмотреть себя, как положено? Или я был всегда красив только в своём воображении?       Публика засмеялась.       Тут появился Пульчинелла — в длинном, чуть потёртом плаще, с вечно недовольной физиономией.       — В этом городе, — чуть понизив тон своего голоса до хрипотцы, произнёс он, — зеркала запрещены.       — Почему же? — я искренне удивился.       — Потому что люди не любят видеть, кто они есть.       Зал замолчал. Так начиналась история. Зачарованным городом N правил Господин Безликий (Бригелла в роскошном костюме с гладкой, почти пустой маской). Каждое зеркало в этом городе всегда показывало истинное лицо человека — как гнилую натуру, так и красоту души, а поскольку город был полон бедняков и бандитов, зеркала стали не нужны. Он издал указ: зеркала разбить, отражения уничтожить. Пусть каждый будет тем, кем ему заблагорассудится быть.       Мальвина играла Девушку, которая когда-то видела своё отражение и помнила, какой была — живой, свободной. Теперь она носила маску, как и все, но глаза её выдавали память.       Пьеро — музыкант, чьи мелодии заставляли людей вспоминать. Его фортепиано стояло сбоку сцены. Он играл тихо, почти невесомо, и каждый раз, когда звучала его тема, кто-то на сцене начинал сомневаться в своих поступках.       Изабелла — дочь Господина Безликого. В начале — послушная, холодная, к концу спектакля — первая, кто решается взглянуть в пустую раму. Фламиния же — королевский страж, что постоянно пыталась помешать мне вернуть жителям города веру в добро и зеркала.       Во втором акте выясняется: зеркала не разбили вовсе — их надёжно спрятали под сценой города; там, где сыро и темно, и никто из жителей даже не догадываются их там искать.       Пульчинелла и я находим одно крохотное, карманное зеркальце рядом со ступеньками на сцену.       — Это я? — спрашиваю я, глядя в искаженное изображение. — Но я ведь совсем не такой!       — Значит, и ты плох душой, — усмехнулся Пульчинелла и выхватил маленький проклятый предмет из моих рук. — Я же говорил, что это глупая затея!       Публика в этот момент притихла. Даже дети перестали шуметь.       ...В финале Девушка (Мальвина) выходит на площадь и разбивает пустую раму. Не стекло — а саму иллюзию пустоты, что там была. За кулисами раздаётся звук треснутого стекла — чары рассеялись! Пьеро играет громче. Музыка становится почти праздничной. Горожане по одному подходят к зеркалу, смотрят — и сначала пугаются, потом смеются, потом плачут, и каются...       Господин Безликий остаётся один. Он подходит к зеркалу последним, и оказывается… что у него нет лица. Он дрожит от негодования и падает на колени, но уже ничего не будет прежним...       Я смотрю в зал, громко выкриваю людям мораль сей пьесы, и, снимая свою маску, которая уже не нужна, кидаю её в толпу зрителей, и кланяюсь.       — Как бы вы не пытались, от себя никогда не убежать! Правда всплывёт всегда!       Занавес опускается под музыку Пьеро, мы кланяемся достопочтейнейшей публике под восторженные аплодисменты и рукоплескания.       Даже знать хлопала нам: неожиданно, но им понравилась аллегория. А вот на лицах простых горожан было другое выражение. Они поняли по-своему...       Я, стоя за кулисами, и пытаясь отдышаться, вдруг невольно сравнил, что пьеса была возможно, не только про город без зеркал, но и про нашу жизнь на данном этапе.

***

      Артемон в тот день не выходил на сцену. Он стоял поодаль — на мостовой у фонтана, там, где циркачи сменяли друг друга, где глотали огонь и жонглировали ножами. Его выступление было вне спектакля, и всё же — он затмил многих.       Мартин и Симон двигались так слаженно, будто между ними проходила невидимая нить. По щелчку пальцев Артемона они замирали, по лёгкому свисту — срывались в прыжок. Один балансировал на узком брусе, другой перекатывался через него, и публика ахала, хлопала, смеялась. Артемон почти не улыбался, только кланялся, когда ему в шапочку бросали деньги или какие-то мелкие безделушки.       — Браво! — крикнул кто-то из знати, прогуливающийся мимо. Монеты звякнули о край его головного убора. Мартин, довольный, повилял хвостом незнакомцу. Симон гавкнул — коротко, весело. Ну а Артемон опустил глаза, вновь кротко поклонившись.       Я наблюдал за ним из-за прилавка с леденцами, прячась под видом праздного бездельника. Он держался как мог, но пальцы его — я видел — слегка дрожали, когда он поправлял реквизит. Друг был слишком напряжен. Он будто ожидал, что из толпы выйдет кто-то конкретный.       ...И когда к нему подошёл один из разодетых господ, слишком внимательно разглядывая и его, и собак, я уже сделал шаг вперёд. Но Артемон опередил меня.       — Господа, — произнёс он ровно, — благодарю за интерес. На сегодня выступление окончено.       Он щёлкнул пальцами — и псы мгновенно встали по бокам от него, словно живая стена. Ни один мускул на его лице не дрогнул на их разочарованные высказывания; дрессировщик лишь безмолвно принялся складывать ошейник и лакомства для собак в сумку.       Толпа ещё шумела, обсуждая его, восхищалась методами дрессировки, ну а он, не обращая ни на кого внимания, ушёл.       Я догнал его за павильоном с тканями.       — Ты был великолепен, — сказал я легко, будто нечто само собой разумеющееся.       — Спасибо, — ответил он так же легко. Но голос… голос выдал усталость. Он присел на край ящика, Мартин положил морду ему на колени, Симон прижался к ноге — и только тогда Артемон позволил себе закрыть глаза на несколько секунд.       Напряжение разъедало его изнутри. Симпатия толпы — это одно, а внимание тех, кто привык покупать всё понравившееся— совсем другое. И он это слишком хорошо понимал.       Я подошёл к нему тихо, почти беззвучно.       — Эй… — сказал я, пытаясь сделать голос ровным, весёлым, хоть сам внутри дрожал. — Ты… ты был невероятен. Я видел всё. И… э-э… Мартин с Симоном просто львы в твоих руках!       Артемон приподнял глаза. На секунду показалось, что он чуть улыбается. Но потом спина снова выпрямилась, плечи натянулись...       — Это не моё, — выдохнул он, почти шёпотом, — но всё лучше, чем на сцене.       — Ты это из-за него, да...? — спросил я, не удержавшись. — Из-за господина Балоардо?       Он отвернулся. На мгновение я подумал, что он снова замкнётся, как и всегда, но Артемон медленно повернулся ко мне, и голос его стал чуть твёрже:       — Нигде нет безопасности... Мне жаль, что вам пришлось сегодня выйти на сцену. Ничего хорошего из этого не выйдет, потому что вы действительно — сияли... Слишком много внимания привлекли.       Я нахмурился. Тот самый маленький дрессировщик из моего детства, мой друг, ныне высокий и статный юноша, стоял передо мной почти как воин. Он придумывал всяческие способы, чтобы выжить, и было отчетливо видно, что он гложет себя. Гложет, что не сможет защитить никого в случае катастрофы.       — Понимаю… — сказал я, прикасаясь плечом к плечу — Только вот выбора у нас не было... Но ты не бойся. Я не дам тебя в обиду.       Он едва заметно улыбнулся.       — Не боюсь. Пока вы со мной… я выдержу.       Я весело оскалился в ответ, и вновь почувствовал, что мы — команда. Даже среди всей этой жестокости, этих богатых гостей, этих спектаклей, где судьбы могут стоить золотого мешочка.       — Ладно, — сказал я наконец, — давай выживать вместе. И так, чтобы никто больше нас не мог сломать.       Он кивнул. Пёсики запрыгали вокруг, словно поддерживая хозяина. Мне стало легче. Немного, но достаточно, чтобы поверить — мы ещё справимся...       Фестиваль гудел, как огромный улей, и я впервые за долгое время позволил себе просто быть частью этого шума, не думая о подвалах, пиявках и мешочках с золотом. Мы весь день кружили по площади. Нас узнавали, останавливали, просили повторить шутку, поклониться, дать автограф на клочке бумаги или на чьём-нибудь веере. Бригелла флиртовал так со всеми красивыми синьорами так, будто он — последний кавалер в городе. Безуспешно, в принципе, но...       Пульчинелла умудрился вступить в спор с актёром из венецианской труппы о том, кто трагичнее — он или Гамлет, хотя ни один из них Гамлета в глаза не видел. Артемон с пуделями держался чуть поодаль, но дети к нему тянулись, и псы творили чудеса, ловя шляпы, кланяясь и притворяясь мёртвыми с таким артистизмом, что публика ахала. Ну а я тихо посмеивался, глядя на весь этот беспредел.

***

      А ещё я случайно стал свидетелем одной любопытной, но в то же время очень милой сцены.       Пьеро сидел у фонтана, чуть в стороне от толпы, с каким-то старым уличным клавесином; бог знает, откуда он его выпросил, но он не был бы собой без музыки... Его пальцы осторожно перебирали клавиши, и мелодия выходила тихая и черечур нежная. Он явно играл для души, наслаждаясь обстановкой.       Мальвина, что стояла рядом, позволила себе маленькую улыбку. Сейчас она была просто... Собой. Девушкой с голубыми волосами, которые на солнце казались почти серебряными. Она слушала, и, что важнее, смотрела на него так, будто впервые слышит его игру.       Пьеро вдруг поднял глаза. Их взгляды встретились, и он… смутился. Этот вечный печальный поэт вдруг стал обыкновенным мальчишкой, которого тронуло столь трепетное внимание. Он неловко улыбнулся, и тут же сбился на пару нот.       — Простите… — пробормотал он, хотя никто не требовал извинений.       — Не останавливайтесь, — тихо сказала Мальвина, слегка покраснев. Я любил их манеру говорить друг с другом на "вы". Они будто выказывали друг другу высшую степень уважения.       Он продолжил играть уже увереннее. И она села рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались. Я не вмешивался, боясь нарушить их хрупкую атмосферу, и только наблюдал издали, опершись на фонарный столб. Резво взявшийся из ниоткуда Бригелла что-то оживлённо рассказывал мне про местных торговок, но я уже не слушал.       Мальвина улыбнулась вновь, уже чуть шире. Пьеро, заметив это, постепенно переключился на несвойственный ему весёлый лад, и принялся напевать какую-то шутливую песенку, вызывая у неё тихие, но искренние смешки.       Господи, как это было просто. Никакой сцены, лишних глаз, притворства. Просто два человека, которым вдруг стало тепло рядом друг с другом. У меня внутри что-то растаяло. Такое редкое, почти забытое чувство, когда видишь, что кто-то из твоих счастлив.       Я вдруг поймал взгляд Пьеро. Он слегка наклонил голову в её сторону, будто спрашивал: «Ты это тоже видишь?». Я кивнул ему и широко улыбнулся, показывая "класс". В тот момент мне показалось, что, может быть, всё ещё можно спасти, и что теплота — именно то, что спасёт нас...       Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая площадь янтарными красками. Люди смеялись, торговцы зазывали, шарманка Карло вновь заиграла свою добрую мелодию...       И я запомнил этот вечер. Что-то подсказывало: это — последнее, что мне запомнится хорошим на ещё очень долгое время. Ну а дальше всё будет иначе...

***

      Солнце ещё не успело окончательно скрыться за горизонтом, когда Карабас подозвал нас. Он и Дуремар стояли чуть в стороне от шумной толпы. Лицо "отца" не выдавало никаких тревог, он был спокоен и, как обычно, обходителен с каждым из нас.       — Сегодня ночью вы не возвратитесь в театр, — произнёс он буднично. Повисла небольшая пауза.       — В каком смысле? — первым не выдержал Бригелла.       — В прямом. Вы, мои дорогие, получили очень важное, почётное приглашение выступления в... узком кругу. Ну, а затем вы отдохнёте в достойных лучших артистов условиях.       Я увидел, как у Мальвины, что со всей силы сжала кулаки побелели костяшки пальцев. Пьеро замолчал. Артемон чуть подался вперёд, будто собирался что-то сказать, но передумал, и покорно склонил голову.       А ещё, впервые на моей памяти, Дуремар, что вечно поддакивал Карабасу, не улыбался, вставляя своё навязчивое «разумеется». Он просто смотрел на землю перед собой.       Карета ждала нас, поблескивая холодной позолотой.       Труппа забралась туда молча, по-одному, ну, а дверцу захлопнули за нами слишком грубо. Внутри пахло дорогой тканью и чем-то приторным, неуловимым... голова пошла кругом, но надо было держаться хотя бы до конца вечера.       Кучер подал голос, и лошади резво тронулись.       Пока мы монотонно тряслись, я случайно поймал взгляд Пульчинеллы. Обычно он нашёл бы язвительную реплику прямо под ситуацию, но сейчас только тонкая линия крепко поджатых губ.       — Всё будет нормально, — тихо сказал я, хотя сам в это не верил.       — Конечно, — так же тихо ответил он. — Мы же любимые игрушки.