Увядший цветок

      Утро выдалось пугающе тихим. В коридоре не было слышно ни шагов, ни привычного шума. Я проснулся от глухого, сдавленного крика. Мгновенно натянув на себя куртку, выбегаю из комнаты, и в коридоре сталкиваюсь с Пьеро. Ещё не загримированное лицо было белее мела.       — Не ходи туда, — прошептал он, преграждая мне путь, но я не послушал.       Дверь её каморки была распахнута настежь. Мальвина замерла у стены, намертво прижав ладони к губам. Пульчинелла демонстративно отвернулся, Бригелла неподвижно изучал половицы. В центре комнаты царила мёртвая тишина. Со смерти Фламинии не прошло и нескольких месяцев... Но Изабелла не вынесла этой тоски. Два актёра за один сезон звучало как приговор нашему театру.       Я помню всё как в тумане: кто-то задернул шторы, Артемон молча вынес из комнаты табурет. Пьеро без конца повторял одну и ту же фразу: «Она же говорила со мной вчера… она говорила…» Я не плакал. Внутри меня просто образовалась дыра.       Карабас явился через час. Он зашёл, бросил короткий взгляд на то, что осталось от Изабеллы, и поджал губы.       — Глупая девчонка, — выдохнул он. — Слишком впечатлительная.       Мальвина вздрогнула, будто ее ударили.       — Вы убили её, — тихо произнес Пульчинелла.       Карабас резко обернулся к нему, в глазах сверкнула сталь.       — Она просто оказалась слабой. Актеры должны быть крепче, сцена не прощает мягкотелости.       В процессе, я подметил что он не горевал, а работал — подбирал удобную ложь для афиш.       — Объявим, что она оступилась на лестнице, когда шла на чердак. Несчастный случай. Девчонки вечно лезут куда не просят.       Карабас снова пытается спрятать правду за дешёвой мишурой. Я смотрел на него и вдруг понял: он совсем не скорбит. Всего-навсего очень раздражен, ведь две смерти для него — это убытки, лишние вопросы и грязные слухи.       Толпа уже начала шептаться. Сначала робко, потом всё громче: «Одна разбилась, теперь прима… Что там творится?» Люди недоумевали. Карабас раздавал интервью с каменным лицом, твердил о «трагических совпадениях» и о том, что память о «бедных девочках» будет жить в новых спектаклях. Он даже устроил вечер памяти... с билетами вдвое дороже обычного.       А мы за кулисами просто не знали, как дышать. Мальвина и Артемон отказавшиеся от пищи, выглядели чересчур болезненно, Пьеро путал реплики, Бригелла мрачно молчал, а Пульчинелла стал пугающе спокойным. Каждый из нас думал об одном: кто будет следующим? Я всё вспоминал последнюю ночь и слова Изабеллы: «Завтра будет тяжелый день». Она всё знала... стояла на краю, а я её не удержал.       После спектакля Карабас собрал нас в кружок.       — Сцена — это жизнь, — говорил он. — Слабые уходят, но театр будет стоять.       — На чём? — спросил я, подняв голову. Он долго сверлил меня взглядом, и наконец ответил:       — На дисциплине.

***

      Смерти не остановили его, они лишь заставили его сменить тактику. Мы стали вести себя тише, рана на теле театра понемногу затянулась, но внутри всё продолжало гнить.       После второго "происшествия" он изменился, стал действовать осторожней. Сначала спрятал плеть, зачем перестал кричать и бить. Он заговорил тише, сменяя интонацию на ласковую.       — Дети мои… — произнес он как-то за ужином перед очередным рассказом. Мы оцепенели. Слово «дети» из его уст звучало как издёвка, но вид у него был действительно усталый. Кажется, он едва сдерживался в последние дни, чтобы на кого-нибудь не сорваться.       — Думаете, мне легко? Я вкладывал в них душу, я их растил... А они поступили со мной столь неблагодарно!       Он медленно прошёлся вдоль стола.       — Я был строг, признаю. Но мир жесток, и я хотел сделать вас крепкими. Если я перегнул палку… значит, я ошибся.       Слово «ошибка» стало его новой фишкой. В ход вновь пошли подарки: горячая еда, новые костюмы, тёплые одеяла, чтобы мы не мерзли в залах. Он начал проявлять заботу, спрашивать о нашем сне и самочувствии. Но от этого не становилось легче. Мы чувствовали подвох, но не знали, откуда прилетит следующий удар.       Однажды он задержал меня после репетиции.       — Арлекин, — произнес он почти по-отечески, как когда-то в детстве — ты талантлив. Не губи себя ненавистью. Я ведь тебе не враг.       Я смотрел на него и видел в его лице две вещи: холодный расчёт и страх. Он наконец понял простую истину. Кнут больше не приносит денег. Сломленные артисты это плохой товар. На спектакль людей с пустыми глазами невозможно продать билеты.       Он начал устраивать «семейные вечера». Мы сидели в пустом зале, а он травил байки о своем детстве, о тяжелой жизни и о том, как его самого избивал отец.       — Я выжил, — убеждал он нас. — И стал сильным. Я хочу, чтобы вы тоже выжили.       Это было почти правдой, однако за каждым словом скрывался подвох. Он не говорил: «Я был неправ». Он внушал нам: «Вы должны быть благодарны за то, что я вас закаляю».       И всё же мы были слишком измотаны, чтобы бороться. Мы просто работали, механически, как заведённые часы. Теперь, когда он касался чьего-то плеча, никто не отстранялся, но и тепла в ответ Карабас не получал. Подарки так и лежали нетронутыми, а новые костюмы висели на вешалках, словно бутафория.       Радость и смех больше не возвращались в наш "дом". Даже когда он пытался шутить, в ответ повисала тяжелая, колючая тишина.       Однажды он не выдержал, когда мы промолчали в ответ на очередной неудачный каламбур:       — Ну как же вы не видите? Я могу быть другим!       Пульчинелла тихо парировал:       — А мы уже нет.       Карабас замолчал, осознавая, что проигрывает. Мы больше не верим ни в его гнев, ни в его нежность. Актер способен сыграть страх, любовь или преданность. Но когда внутри выжженная дыра на деревянном сердце, то и играть нечем.

***

      Мы сидели в репетиционном зале, а Бригелла метался из стороны в сторону, словно одержимый. Он буквально светился от какого-то безумного, пугающего восторга.       — Вы хоть понимаете? — он замирал перед каждым из нас, заглядывая в глаза. — Карабас… он же нам как отец! Да, строгий, но справедливый. Он нас любит!       Я закусил губу и взглянул на Мальвину. Она сжала кулаки и отвела взгляд, не решаясь вымолвить ни слова. Пульчинелла громко цокнул в своем углу, и закатил глаза так сильно, будто мечтал провалиться сквозь землю.       — Бригелла, — тихо шепнул я, — может, не стоит сейчас об этом?       — Почему? — он вскинул бровь. — Потому что вы слепы, Арлекин? Вы не видите его заботы? Новые костюмы, тёплые одеяла… Он делает всё ради нас!       — Он просто держит нас в узде, — буркнул Пьеро.       Но Бригелла уже не слышал. Он подходил к каждому вплотную, и я чувствовал резкий запах его одеколона.       — Ты не видишь? — внушал он Пьеро. — Ты думаешь, он злой? Нет! Он любит нас, а если мы ошибаемся — он нас исправляет. Он нас учит жизни!       — Бригелла… — начал я, но он резко оборвал меня:       — Арлекин, ты же должен понимать! Карабас — наш отец! Он ведь вырастил тебя!       Внутри у меня всё сжалось от нехорошего предчувствия.       — Да, Бригелла… конечно, — пробормотал я, лишь бы он отстал. — Мы всё понимаем.       Я искал глазами Пульчинеллу. Тот едва заметно кивнул: терпим, мол, пока его не отпустит. Но на следующий день стало только хуже.       Бригелла начал доносить на каждого из нас. Сначала это было что-то по мелочи: кто запнулся в тексте, кто пришёл на пять минут позже. Потом он стал докладывать, о чём мы шепчемся, пока хозяин нас «наставляет».       — Вы слышали? — вещал он, и его глаза победно сверкали. — Синьору Карабасу очень интересно, кто вчера посмел шататься без дела в коридоре!       Мы молчали. Мальвина до боли сжимала пальцами край платья, а Пульчинелла смотрел на предателя так, будто прицеливался для броска ножа.       — Это же Бригелла… — прошептал я. — Зачем он это делает?       — Он верит, — отозвался Пьеро. — Слишком сильно верит. Он просто сошёл с ума на почве преданности Карабасу. Ему словно... промыли мозги.       — Сошел с ума? — Пульчинелла горько усмехнулся. — Нет, он просто убивает нас изнутри.

***

      Наказания вернулись мгновенно. Ловушка, которую Карабас расставил для нас, наконец захлопнулась, и первым в неё угодил самый старший и авторитетный из нас.       — Слышите? — восторженно шептал Бригелла, завидев приближение хозяина. — Он хочет знать, кто вчера налажа-ал!       И тут же, как по команде, свистела плеть или прилетал тяжелый удар в бок. Мы дрожали. Мальвина до боли закусывала губы, чтобы не разрыдаться. Пьеро окончательно превратился в манекен: его игра лишилась души, остались лишь заученные движения пальцев на ледяных клавишах.       — Я не понимаю, — прошептал я Пульчинелле, когда мы спрятались за ширмой. — Он же… он был нашим другом.       — Другом? — Пульчинелла горько хмыкнул. — Такие «друзья» сожрут нас с потрохами, чтобы выслужиться перед хозяином.       Мы сидели в тени, наблюдая за сияющим Бригеллой. Он искренне верил, что поступает правильно. От этого было вдвойне тошно: мы не могли ни накричать на него, ни ответить на его колкости. Каждый раз, когда он кивал в нашу сторону, мы знали — сейчас будет удар.       — Арлекин, — выдохнул Пульчинелла, — либо мы его вернём в чувство, либо он нас доведёт до могилы.       — Я знаю, — выдавил я. — Но как быть?       Мы смотрели на его золотые кудри и лихорадочный блеск в глазах. Как жить под одной крышей с тем, кто добровольно стал орудием палача?       Поначалу мы просто замолчали. Не потому, что соглашались с ним, а потому, что спорить не было сил. Бригелла следовал за Карабасом как преданный пес, ловя каждое слово и каждый жест, ожидая хотя бы крошки внимания. На любой вопрос Карабаса у него уже был готов ответ.       — Кто запнулся в третьем акте?       — Пьеро, отец. Он устал, но я прослежу, чтобы это не повторилось.       «Отец». Это слово каждый раз било наотмашь, как пощечина. Мы не могли его тронуть — любая попытка сопротивления оборачивалась коллективным наказанием. И тогда мы выбрали другую тактику. Мы стали стеной друг за друга.       Если Пьеро терял ритм, я тут же начинал импровизировать, отвлекая внимание зрителей на себя. Когда Мальвина забывала текст, Пульчинелла импровизированно врывался со своими шутками, спасая сцену. А если Бригелла собирался открыть рот, чтобы донести, мы сами делали шаг вперёд, подставляясь под удар.       — Это я виноват.       — Моя ошибка, синьор Карабас!       — Я перепутал!..       Карабас долго и пристально разглядывал нас. Иногда он криво улыбался, иногда нет. А потом просто бил в любом случае.

***

      После третьего такого вечера я заметил странность. Сначала думал — показалось. Но нет.       Мой глаз начал дёргаться. Тонкая мышца под нижним веком зажила своей жизнью. Она дрожала, будто внутри натянулась и зазвенела невидимая струна. Я стал моргать слишком часто, иногда резко зажмуривался, словно от вспышки света, хотя в зале царил полумрак.       — Арлекин, что с тобой? — шепотом спросил Пьеро. — Тебе нехорошо?       — Ерунда, — я попытался выдавить улыбку. — Просто глаз решил жить своей жизнью...       Я старался отшучиваться, но тело меня предавало. Пальцы сами сжимались в кулак, если кто-то проходил мимо слишком быстро. Я вздрагивал от каждого звука: шагов за спиной, щелчка ремня или просто резкого вздоха. Самым унизительным было то, что я начинал внутренне сжиматься, как только Карабас переступал порог комнаты; даже если он не смотрел в мою сторону. Тело помнило всё и готовилось к худшему заранее.       На репетиции Пьеро совершил ошибку. Всего одна неверная нота, но Бригелла уже набрал воздуха, чтобы донести. Я тут же шагнул вперед.       — Это я его отвлёк, — заявил я из другого конца зала. — Слишком громко шутил.       Карабас долго и пристально изучал меня.       — Ты стал дёрганым, Арлекин, — мягко произнес он. — Зрителю это не понравится. Я почувствовал, как мышцу под глазом снова свело судорогой.       — Мы поработаем над этим, отец, — с готовностью влез Бригелла.       Я не удостоил его взглядом. После последовавшего удара я стоял ровно и неподвижно. Малейшая слабость, и они воспользуются этим.       Позже, за кулисами, ко мне подошел Пульчинелла.       — У тебя руки дрожат.       — Нет.       — Дрожат, я же вижу.       Я криво усмехнулся:       — Просто знобит. Холодно здесь.       Он посмотрел на меня с непривычной серьезностью и впервые за долгое время не стал язвить.       — Мы держимся, — тихо сказал он. — Слышишь? Мы вместе, и всё еще держимся.       Я кивнул, но глаз снова предательски дёрнулся. В тот момент я осознал страшную истину: я больше не боялся самой боли. Я боялся бесконечного ожидания боли. И это ожидание разрушало меня изнутри быстрее, чем любая плеть.

***

      А про ту самую маленькую странность я рассказал? Это были ритуалы, которые помогали окончательно не съехать с катушек. Когда внешний мир становится непредсказуемым и жестоким, ты начинаешь строить свой собственный мир — из цифр, шагов, случайностей и закономерностей. Ты пытаешься договориться с судьбой: «Если я сделаю всё правильно, если я не собьюсь со счёта, беда обойдет меня стороной».       Восемнадцать шагов. Не семнадцать и не девятнадцать. Если сбился — нужно вернуться и начать заново, иначе в груди разрастается колючий ком.       — Арлекин, ты что, танцуешь? — спросил как-то Бригелла, застав меня в пустом коридоре.       Я замер на пятнадцатом шаге. Внутри всё оборвалось. Счёт пропал, и, казалось, мир покачнулся.       — Репетирую свою походку, — бросил я, не глядя на него.       Глаз дёрнулся трижды. Я моргнул ещё три раза, пытаясь «обнулить» этот счет.       Это стало нашей новой реальностью. Некоторые ребята, наблюдая за мной, переняли привычку всё считать "на удачу". Мальвина теперь по три раза перекладывала расческу на столике. Пьеро подолгу застёгивал и расстёгивал одну и ту же пуговицу на манжете.       Мы превращались в коллекцию сломанных механизмов. Создавали иллюзию контроля там, где у нас не осталось даже права на собственный вдох. Карабас это видел. Он наблюдал за нашими странностями с той же миной, с которой хозяин смотрит на старую, барахлящую заводную игрушку. Вот за это он не наказывал, а... изучал.       — Ты считаешь, Арлекин? — спросил он однажды, проходя мимо.       Я застыл. Семнадцать. До двери оставался один шаг. Всего один.       — Считаю, синьор, — ответил я, глядя в пол.       — И сколько насчитал?       — Достаточно, чтобы понять, как мало места осталось в этом здании.       Он хмыкнул и пошёл дальше. А я так и не сделал восемнадцатый шаг. Я стоял и ждал, пока в висках перестанет стучать кровь, понимая: никакие цифры нас не спасут.