Бегство Пульчинеллы

      В один "прекрасный" день Карабас Барабас решил, что мы уже стали совсем самостоятельными, и уволил Коломбину и остальных дзанни. Вместе с ними распустили и наших нянечек. Я схватился за сердце, пытаясь унять его бешеный ритм — оно колотилось так, будто хотело пробить ребра и сбежать из этого здания раньше меня. Ад наяву перестал быть метафорой.       Увольняя весь вспомогательный персонал, он даже не смотрел на нас. Советоваться? Пф-ф...       — Театр — не приют для бездомных, — отрезал он, когда один из нас попытался что-то возразить. — Вы все уже выросли, и живите теперь по-взрослому, обслуживайте самих себя.       Коломбины не было уже неделю, когда до театра долетел слух: выдали замуж за какого-то лавочника из пригорода. Я не верил.       Неделю я бродил по городу, высматривая её в толпе, надеясь, что это просто очередная злая шутка Бригеллы. Но улицы были пусты, как и то, что было во мне после этой новости.

***

      Пульчинелла держался дольше всех нас. Он закипал от злости, как котёл под избыточным давлением, и, наконец, его терпение подошло к концу.       — Ты опять не ел, — бросил он мне, глядя, как я крошу черствый хлеб.       — Ел.       — Это не считается. Ты смотришь на еду как на мусор.       Я пожал плечами:       — Она бы не обрадовалась, если бы увидела меня таким.       — Она бы дала тебе подзатыльник, — отрезал он. — И была бы права.       Я поднял на него глаза:       — Ты злишься?       Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем во всех его комедийных репризах.       — Я? Нет. Я в полном восторге. Нас бьют, продают, увольняют, хоронят. Ты ходишь с мёртвыми глазами, Бригелла облизывает сапоги хозяину, а Карабас читает нам проповеди. Чудесная жизнь, Арлекин.       — Тише, — прошептал я, озираясь.       — Почему? — он подался вперед, ехидно скалясь. — Боишься, что стены донесут? А они донесут.       Я промолчал. Пульчинелла подошел совсем близко, и его голос потерял всякий налёт сарказма.       — Ты всё еще думаешь, что можно что-то вернуть?       Я долго молчал, слушая, как в ушах стучит кровь. Глаз дёрнулся.       — Думаю… если переждать, всё утихнет.       Он посмотрел на меня с такой невыносимой жалостью, что мне захотелось ударить его.       — Переждать? — повторил он шепотом. — Мы не дождь пережидаем, Арлекин. Мы пережидаем собственную казнь.       В ту ночь он не лёг спать. Я слышал его рваные, быстрые шаги в коридоре. А потом воцарилась звенящая тишина.       Через несколько дней он начал действовать. Он заговаривал с реквизиторами, ошивался у черного входа, считал повозки с товаром, которые проезжали мимо. Мой коллега больше не играл.       — Что ты задумал? — спросил я его в тот же вечер.       — Думаю, — коротко бросил он. — Не бери в голову.       — Это опасно.       — Считай как знаешь. Я ведь ничего пока ещё не сделал.       Вот именно. Ещё ничего не сделал. Зная его как свои пять пальцев, с лёгкостью могу сказать, что он может вытворить нечто такое, от чего все с ума сойдут. Чтобы хоть как то уберечь всех от разрушительных последствий, я попытался включить привычного «шута». Авось, да сгладится, и он успокоится?       — Ты слишком драматичен, Пульчинелла, всё ведь будет-       Он посмотрел на меня в упор:       — Нет, Арлекин. Это ты всё еще романтик. Ты ждешь, что Карабас прозреет, что Бригелла вспомнит о совести, что Коломбина вернётся. Ты ждешь чуда, а чудеса в этом театре закончились вместе с Фламинией.

***

      Ночью он подсел ко мне на подоконник. Мы долго смотрели на пустой серый двор, залитый холодным лунным светом.       — Если бы можно было уйти, — сказал он вдруг, — ты бы пошёл?       В груди стало тесно.       — Куда? Нас никто не ждёт. Мы же связаны с...       — Нет же, — твердо произнес он. — Нас просто убедили, что мы собственность. На самом деле мы ничем не связаны, и нет у нас никаких контрактов. Есть просто это идиотское чувство долга.       Пульчинелла явно не шутил. Он готовился к чему-то, от чего уже не будет пути назад.       Под вечер начался сильный ливень. Внутри театра пахло мокрым камнем и застарелой пылью. Лампы мигали, и в этом неверном свете коридоры казались ещё уже, сдавливая грудную клетку.       Наш драматик весь день вёл себя странно. Это была не его привычная злость или едкая язвительность, к которым мы привыкли. Это была пустота. Он казался прозрачным, отстранённым, будто его мысли уже давно вышли за пределы этих стен.       Он постоянно озирался, вздрагивал от каждого шороха и дважды, как бы невзначай, проверял засов на задней двери. На репетиции он сбился. Он, чья память была острее лезвия ножа. И даже не огрызнулся, когда Бригелла с торжествующим видом доложил об этом Карабасу.       — Ты не в себе? — спросил я, когда мы столкнулись за кулисами.       — В полном порядке, — отрезал он, не глядя на меня.       — Тогда почему ты так себя ведёшь?       Он посмотрел на меня; долго, не мигая. В его глазах было столько несказанного, что мне стало не по себе. Перед сном, когда фитили в лампах уже догорали и остальные разбрелись по щелям, он вновь подошёл ко мне.       — Арлекин, — прошептал он. — Помнишь, ты рассказывал про ярмарку за городской чертой? Где музыка не смолкает до рассвета. Где можно... просто быть кем-то другим.       Я моргнул, пытаясь унять нервный тик.       — Это старые сказки, — пробормотал я. — Мы с Коломбиной бредили этим, когда были подростками. Не бери в голову.       Он сделал шаг вперёд, нарушая мою дистанцию.       — А если это не бред? Если представить, что можно просто... открыть дверь. Выйти. И никогда, слышишь, никогда не возвращаться в этот склеп?       Я устало прислонился к стене.       — Ты сегодня слишком много думаешь, Пульчинелла.       — Я серьёзно, Арлекин.       — Послушай, — я потёр лицо ладонью, глаз снова дёрнулся. — Мы никуда не уйдём. Нас найдут через час.       Он вдруг издал звук, похожий на смешок, но без капли веселья.       — Нас найдут? Или тебя?       — О чём ты?       — Если двое из нас исчезнут — мир не перевернётся, и театр устоит. Карабас купит другого шута, а Бригелла объяснит всем, что так даже лучше. Ты этого боишься? Что тебя заменят?       Я раздражённо оттолкнулся от стены.       — Хватит. Завтра тяжёлая репетиция. Не мути воду.       Пульчинелла посмотрел на меня так, будто я только что нанёс ему смертельную обиду.       — Я не мучу воду, — тихо произнёс он. — Я всего-лишь заканчиваю этот спектакль.              Но я уже не хотел слушать. Я хотел только закрыть глаза и не считать шаги.       — Иди спать. Утром всё вернётся на свои места. Будет как всегда.       Он постоял мгновение в тени.       — Да, — эхом отозвался он. — Как всегда.       Посреди ночи я услышал скрип. Тонкий, жалобный звук дверных петель. Я перевернулся на другой бок, убеждая себя, что это просто ветер гуляет в старых перекрытиях, и что это здание просто дышит в такт дождю.       Утро встретило нас ледяным сквозняком. Я проснулся раньше обычного, счёт в голове не давал спать. Семнадцать, восемнадцать...       Я привычно ждал шагов Пульчинеллы. Он всегда вставал с грохотом, ругаясь то на дырявый потолок, с которого капает на его койку, то на жёсткие сапоги... Но в комнате стояла такая тишина, что я слышал собственное прерывистое дыхание. Его кровать была аккуратно заправлена.       Я выбежал в коридор, глаз дёргался так сильно, что мир расплывался.       — Пульчинелла? — позвал я, сначала тихо, потом громче.       Никто не отозвался.       В общей столовой уже сидел Бригелла. Он пил чай, и его лицо сияло тем самым благостным спокойствием, от которого меня тошнило.       — А где наш великий критик? — приторным голоском спросил он, приподняв бровь. — Карабас уже спрашивал про график дежурств. На этой неделе очередь этого психа драить туалеты.       Я не ответил ему, и бросился к задней двери; той самой, которую он проверял вчера.       Она была заперта, но когда я опустил взгляд, то увидел на полу маленькую щепку — засов явно отодвигали изнутри, а потом уходящий аккуратно притворил дверь. На гвозде у входа не хватало старого серого плаща.       Я выбежал во двор. Дождь кончился, оставив после себя тяжёлое, пахнущее гнилью марево. На раскисшей земле были видны отпечатки сапог. Одинокая цепочка следов вела к забору, а там — в сторону дороги, ведущей прочь от города.       Внутри меня что-то оборвалось.       — Он ушёл, — прошептал я.       — Кто ушёл? — раздался за спиной голос Карабаса. Он стоял на крыльце, кутаясь в меховую накидку. Его взгляд был острым, как шип. Карабас выглядел разочарованным, но это было не сожаление... Это была потеря коллекционера, обнаружившего пропажу не самого дорогого, но нужного экспоната.       — Пульчинелла, — выдохнул я.       Карабас медленно спустился по ступеням. Бригелла тут же вынырнул следом, его лицо мгновенно сменилось на гримасу фальшивого ужаса.       — Как он мог? Отец так о нас заботился! Это предательство!       Карабас проигнорировал его, и подошёл ко мне вплотную.       — Значит, он выбрал нищету, — тихо сказал он, глядя в мой дёргающийся глаз. — Идиот, думает, что там его кто-то ждёт.       Он внезапно улыбнулся той самой ухмылкой, которая была страшнее всех его избиений.       — Ну что ж. Одним ртом меньше. Но помни, Арлекин... — Он схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на пустую дорогу. — Те, кто посмеют уйти без моего разрешения, не найдут дома. Там ждёт только ничто.       Я смотрел на дорогу, и думал о том, что Пульчинелла сейчас, наверное, впервые за много лет дышит воздухом, который не пахнет пылью наших декораций.

***

      Сначала в театре царило недоумение. Думали — ушёл проветриться. Потом — что затаился где-то в недрах декораций, чтобы в очередной раз довести Бригеллу до белого каления. Но когда Карабас велел прочесать двор, стало ясно: это не шутка.       Дождь к тому времени превратился в сплошную стену. Следы на земле превратились в грязное месиво почти мгновенно. Слухи поползли один за другим: кто-то видел тень у моста, кто-то слышал стук колёс повозки, кто-то клялся, что у реки раздался крик.       Ничего конкретного, никаких улик... Пульчинелла не был деревянной куклой, которую можно найти по обрывкам нитей. Он был человеком, а человек имеет пугающее свойство исчезать бесследно.       Карабас всё злился, что Пульчинелла «уволился без предупреждения». Бригелла привычно поддакнул, назвав его неблагодарным скотом. А я просто стоял и смотрел в пол. Он ведь предлагал мне уйти. Он говорил со мной прямо, без масок, а я... я был слишком занят своим страхом, чтобы услышать.       Вечером я дошёл до моста. Река была чёрной, яростной, она поглощала капли дождя и любые секреты.       — Ты же не мог умереть, — прошептал я в пустоту, глотая холодную влагу, которая стекала по лицу. — Ты не мог просто сдаться.       Глаз дёрнулся так сильно, что стало больно. Я понял это слишком поздно: он не ждал милости, как я, а действовал. И если его больше нет, то не из-за слабости. А потому, что он был единственным среди нас, кто решился быть свободным.       Он так и не вернулся. И теперь каждую ночь, когда половицы скрипят под ветром, я на долю секунды верю — это он пришёл за мной.

***

      После его исчезновения в театре вновь воцарилась бессмысленная тишина. Я плакал по ночам — беззвучно, впиваясь зубами в рукав, чтобы не выдать себя ни единым всхлипом. Я оплакивал Фламинию, Изабеллу, Пульчинеллу и того Арлекина, который когда-то умел смеяться просто так. Умирал от мысли, что мою Коломбину некто сжимает в объятиях... Некто, но не я.       Глядя на моё состояние, Карабас крепко задумался, а вскоре принёс и положил передо мной «подарок». Железный, блестящий, уродливый. Одноколёсный велосипед.       — В новом представлении у тебя будет сольный номер, — буднично сообщил он. — Будешь ездить на этом.       Я посмотрел на тонкий обод и высокое седло. Это выглядело как приспособление для пыток.       — Я не умею, — голос подвёл меня.       — Научишься.       — Н-но это опасно. У меня нет страховки... Последняя испортилась пару месяцев назад.       Он улыбнулся своей самой зловещей, «отеческой» улыбкой.       — Жизнь вообще штука опасная, Арлекин. У тебя два дня. Послезавтра премьера. Либо ты едешь, либо я найду того, кто справится.       Это не была угроза увольнения. Это была угроза окончательной поломки. Бригелла стоял за его спиной, довольно скрестив руки на груди.       — Это честь, Арлекин! Дон Карабас даёт тебе шанс стать звездой. Он верит в твой талант.       «Верит». Я посмотрел на Бригеллу. В его глазах сияла фанатичная убеждённость. Он действительно верил в то, что говорит. И от этого мне стало по-настоящему тошно.       Первый раз я рухнул через три секунды. Колесо ушло в сторону, и я со всего размаху впечатался плечом в сухие доски сцены. Зрение на миг помутилось от вспышки боли.       — Слабые руки, — холодно прокомментировал Карабас. — Совсем нет баланса.       Я поднялся, пошатываясь.       Второй раз — через пять секунд. Третий — через две. К закату я не чувствовал локтей, а колени превратились в сплошное месиво.       — Ты просто не стараешься, — сказал Бригелла, когда я сидел на полу, жадно хватая ртом воздух. — Нужно просто верить. Отец не дал бы тебе это задание, если бы не знал, что ты справишься.       Я поднял на него воспалённые глаза.       — Он дал мне это, потому что знает, что я разобьюсь на потеху зрителям...       — Нет, — отрезал он. — Он тебя закаляет. Ты должен быть благодарен.       Я закрыл глаза; глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Глаз снова задёргался. Я моргал быстро, до боли, пытаясь остановить этот бесконечный спазм.       — Ты слишком нервный стал, — продолжал Бригелла, расхаживая вокруг меня. — Соберись. Пульчинелла бы не ныл. Пусть он был бунтарем, но он был мужиком.       Имя друга ударило больнее, чем падения.       — Не смей, — тихо сказал я, не поднимая головы.       — Что?       — Не смей говорить за него. Ты не имеешь права произносить его имя.       Бригелла отступил на шаг, в его глазах мелькнуло раздражение, смешанное с тем самым «отеческим» сочувствием, от которого тошнило.       — Я просто хочу, чтобы ты стал сильнее, Арлекин. Чтобы ты выжил.       — Я устал быть сильным, — вырвалось у меня. Голос сорвался, обнажив всё то гнилое, что копилось внутри неделями.       Карабас, стоявший в тени ложи, сухо хлопнул в ладони. Звук прозвучал как выстрел.       — Достаточно разговоров. Ещё раз.       Я снова взобрался на седло. Колено мелко дрожало. Ладони скользили по холодному металлу от пота. Мир качался, как палуба тонущего корабля. В голове, перекрывая шум крови в ушах, звучал голос Пульчинеллы: «Если бы можно было уйти…»       Я толкнулся вперёд. Колесо пошло. Секунда. Две. Три. Я держался. На новое падение просто не осталось сил... Каждое поднятие с колен стоило мне куска души, а запасы подходили к концу.       Когда вечером я остался один в пустом зале, велосипед замер у стены — тощий железный скелет, моё новое проклятие. Я подошёл к треснувшему зеркалу. Под глазами залегли глубокие тени. Взгляд стал пустым, как выбитые окна заброшенного дома. Веко снова дёрнулось.       — Ты ещё здесь? — спросил я своё отражение.       Оно не ответило. Оно просто смотрело на меня глазами мертвеца. И в тот момент я понял: я оплакивал не только друзей. Я медленно, слой за слоем, хоронил самого себя — каждый раз, когда вставал, отряхивал пыль и делал вид, что всё в порядке.

***

      А потом случилось это.       Я упал, не с этой железной бестии — к ней я уже привык, как привыкают к ноющей ране. Просто споткнулся на ровном месте о задравшийся край сцены. Колено хрустнуло, ладонь обожгло о шершавое дерево. Я замер, припав к полу, ожидая привычного сценария: окрика Карабаса, едкого замечания Бригеллы, собственного унижения.       Но в зале была тишина.       Я лежал, уткнувшись носом в пыль, глядя на паутину под подмостками, и вдруг… засмеялся.       Смех вырвался сам — короткий, сухой, похожий на лай. Я поднялся и снова увидел себя в зеркале. Щека припухла от удара, под глазом расцветала желтоватая тень, губа была рассечена.       — Красавец, — сказал я себе. И снова зашёлся в смехе.       Это был больной смех человека, который только что понял: падать больше некуда. Дно достигнуто. И оно, чёрт возьми, твёрдое.

***

      Через пару дней Карабас ударил меня при всех прямо на репетиции, за какую-то мелочь. Удар пришёлся в челюсть, голова мотнулась. Мальвина вскрикнула, Пьеро зажмурился. А я… я сплюнул кровь и улыбнулся ему в лицо.       — Что ты скалишься? — прорычал Карабас, занося трость.       Я посмотрел на него, и мой глаз — мой проклятый, дёргающийся глаз, вдруг замер.       — Мне просто смешно, отец, — сказал я, смакуя каждое слово.       В зале стало так тихо, что было слышно, как пролетела муха. Карабас замер. Впервые в его глазах я увидел не ярость.       Недоумение.       Это была моя первая маленькая победа. Вдруг он подошёл ко мне, и за этим последовал резкий, хлёсткий удар по лицу. Я едва не завалился набок.       — Vi chiedo scusa...— произношу удивительно легко. — Видимо, я решил добавить немного реализма в нашу трагическую сцену. Зритель ведь любит подлинные эмоции?       Кто-то из актеров за кулисами судорожно, со свистом вдохнул воздух. Карабас замер. Он ждал привычного: слёз, опущенных плеч, дрожащего «простите». Он ждал покорности. Но вместо этого я рассмеялся. Но не истерично, нет. Весело, как будто услышал действительно удачную шутку.       — Удивительно, — продолжал я, осторожно касаясь горящей щеки. — Каждый раз думаю, что в следующий раз будет болеть меньше. А нет. Всё как в первый. Стабильность — залог успеха нашего театра, не так ли?       — Ты что… издеваешься? — тихо, с нотками угрозы в голосе спросил он.       — Нет, — ответил я, не отводя взгляда. — Просто учусь радоваться мелочам. Жизнь ведь так коротка, отец.       Он смотрел на меня так, будто перед ним стоял незнакомец. И он был прав. Прежний Арлекин остался лежать там, на досках, после сотого падения с велосипеда.       Через какое-то время я снова стоял перед зеркалом. Синяк расцветал великолепными оттенками: глубокий фиолетовый, чернильно-синий, нежно-желтоватый по краям. Палитра настоящего мастера.       — Какой богатый грим, — пробормотал я своему отражению. — И, главное, совершенно бесплатно. Настоящая экономия бюджета!       Я снова засмеялся. Хохот заполнял пустоты там, где раньше стоял комок в горле и жгли невыплаканные слёзы.       Когда Бригелла заводил свою привычную шарманку о «строгой, но необходимой любви», я кивал и растягивал губы почти до судорог в лице.       — Конечно, — поддакивал я. — Наш отец — святой человек. Как тонко он чувствует наши… недостатки.       — Вот видишь, — облегчённо выдохнул Бригелла, принимая моё безумие за просветление. — Ты начинаешь понимать суть.       О, я понимал. Я понимал всё слишком ясно. Если ты плачешь — тебя ломают с ещё бо́льшим удовольствием. Если молчишь — тебя ломают методично. Если просишь — тебя ломают с презрением. А если смеёшься… люди теряются. Палач не знает, как бить того, кто благодарит за каждый удар.

***

      Однажды Артемон подошёл ко мне после прогона, и тихо спросил:       — Ты… ты правда в порядке, Арлекин? Твой взгляд… он пугает.       Я посмотрел на него, и мой глаз выдал серию мелких, ритмичных сокращений.       — Никогда не чувствовал себя лучше, друг мой.       — Ты смеёшься, когда тебя бьют. Это ненор-рмально.       — Разве? — я искренне удивился. — Это такая новая фишка.       Он поджал губы, в глазах отразилось отчуждение.       — Мне стр-рашно за тебя.       Коротко пожимаю плечами.       — Мне тоже страшно. Но если смеяться, кажется, что всё это просто затянувшийся фарс. Плохая пьеса, которая скоро сорвётся.       — А если это не пьеса?       Я снова улыбнулся, обнажая зубы.       — Тогда тем более нужно играть до конца.       Смех стал моими доспехами. Я смеялся, когда обдирал колени в кровь, когда судорога сводила пальцы после ночных репетиций. Я смеялся в темноту своей комнаты, уткнувшись в ладони, чтобы не пугать Пьеро. Иногда я ловил себя на том, что смеюсь просто так. Стою в пустом коридоре, глядя на пятно сырости на стене, и хохочу. И в эти секунды мне становилось по-настоящему жутко.       Потому что я больше не мог разобрать: это я так удачно издеваюсь над своей болью, или это боль окончательно овладела моим голосом и теперь просто издевается надо мной.