Salvatore

      С утра я вновь стал голосом театра.       Я катился по булыжной мостовой, размахивая листовками, и моё моноколесо взвизгивало на каждом повороте. Я кланялся, кривлялся перед жирными лавочниками и чопорными торговками, выплескивая в лица прохожих порции фальшивого восторга:       — Attenzione-attenzione! Спешите увидеть то, чего не видели никогда!       И ведь не врал. Такого глубокого, продуманного унижения они действительно ещё не видели.       — Уникальное представление невероятно др-раматических артистов самой высшей квалификации!       Мне вторил оркестрик, нанятый Карабасом накануне. Они дудели притворно-весело, создавая иллюзию праздника там, где уже давно всё пропахло тленом. Люди лениво разбирали бумажки. Кто-то скалился в усмешке, кто-то покровительственно хлопал меня по плечу, видя во мне лишь дурачка, счастливого от крох внимания. Ну а я громко смеялся. Работа зазывалы — это искусство, будь оно проклято.       К полудню горло саднило, пальцы онемели от холода, а в мозгу, как заезженная пластинка, крутился сценарий новой «великой» пьесы. Карабас превзошёл сам себя. Но превзошёл гениально, по его мнению.       В этом спектакле я — саркастичный хулиган, Пьеро — вечный влюблённый нытик, Мальвина — безмолвный трофей, а Артемон и его псы — слепая ярость.       Сначала по сценарию я «воспитываю» Пьеро, потому что меня раздражает его песня и страдания. Я должен бить звонко, показательно, чтобы толпа заходилась в хохоте от его нелепых падений, и, конечно, смеяться самому.       Потом Артемон по команде натравливает на него псов. Пьеро должен "выжить". Публике ведь нужно продолжение мучений... А в финале мы с Артемоном дубасим друг друга, пока Мальвина картинно ломает руки, «рыдая» над выбором победителя.       Любовь, превращённая в кабацкую драку, а наша дружба в потешный цирк... Я смотрел на афишу и думал: кто на это клюнет? Хотя ответ жёг изнутри. Клюнут все. Людям до смерти нравится смотреть, как кого-то втаптывают в грязь.       Перед началом репетиции, Пьеро тихо перебирал струны своей лютни. Это была та самая мелодия, рожденная из его нежности к Мальвине. И я знал: через час под эти звуки я влеплю ему пощёчину, да ещё и так, чтобы выглядело правдоподобно.       — Я справлюсь, — бросил он в пустоту, не поднимая глаз.       Артемон в углу молча чесал за ушами своих псов. Учить их команде «фас» оказалось проще, чем потом оправдываться перед хозяином за оплошность... Звери ведь не понимают игры, для них ярость всегда настоящая.       Мальвина стояла поодаль, не выговаривая ни слова, лишь поправляла ленту цвета своей кожи на шее, понадёжнее прикрывая окольцовывающий её синяк.       До выхода оставались считаные минуты. За тяжелым бархатом занавеса уже гудел зал. А здесь, в узком проходе за кулисами, воздух был пропитан первобытным страхом.       Карабас стоял перед нами, загораживая свет. Его тень ложилась на нас, как могильная плита. Он цедил слова сквозь зубы, и от этого его голос казался еще тяжелее. Плеть в его руке нетерпеливо вздрагивала, похлопывая по голенищу сапога.       — Послушайте меня, вы, неблагодарные бестолочи, — прошипел он, подаваясь вперед так близко, что я почувствовал запах табака. — Если этот спектакль себя не окупит... если хоть одна монета пройдет мимо моей кассы из-за вашей вялости... я изобью вас так, что судьба прошлых актёров покажется вам благодатью! Все меня поняли?!       Он ударил рукоятью плети по стене рядом с головой Пьеро. Звук был как выстрел. Пьеро даже не вздрогнул, только его лицо стало прозрачно-белым.       — На сцену! — рявкнул Хозяин и скрылся в ложе.       Вдох. Выдох.       Мы остались одни в этой звенящей пустоте перед прыжком в бездну. Я посмотрел на своих. И тут мы, не сговариваясь, шагнули друг к другу.       Это был жест отчаяния. Мы сплелись в одно общее кольцо, обнимая друг друга так крепко, будто пытались срастись, стать одним многоруким существом, которое невозможно сломать поодиночке. Я чувствовал жесткую ткань жакета Артемона, холодные пальцы Мальвины на своей спине и рваное дыхание Пьеро.       — Мы сможем, — шепнул я. — Мы со всем справимся...       Мы просто грелись друг об друга словно в последний раз перед тем, как выйти и начать убивать друг друга на потеху публике.       — Пора, — выдохнула Мальвина, отстраняясь первой. Она грустно посмотрела на нас, но в глазах не было слёз. Только лишь пустота...       Мы разошлись по своим местам. Артемон взял псов за ошейники, и скрылся в фойе. В последнее время Карабас часто прописывал нам вход на сцену через партер. Пьеро встал в центр сцены.       Занавес медленно пополз вверх, открывая зрителю густой полумрак сцены, в котором уже дрожали первые, тонкие звуки лютни. Это Пьеро, освещенный белоснежным светом, выводил куплет своей баллады.       — Ночью цветные вижу я сны... — голос лился в зал, цепляя каждого в этой жадной, замершей толпе, чьи глаза хищно поблескивали из темноты партера. Позади него, на огромном самодельном полумесяце, сидела Мальвина. Она была похожа на хрупкое видение из другого мира. Безмолвная, неподвижная, она лишь медленно, почти гипнотически зазывала несчастного поэта к себе едва уловимым движением рук.       — ...Отчего ж я в печали... Сам себе отвечаю... Сам себе отвеча-аю... Обречён на страданья Пьеро!       Мелодия задрожала и повисла в воздухе. Вдох... выдох. Сердце сделало последний, болезненный толчок.       Пора.       — А кто это тут скулит?! — мой голос разрезает воздух, как кинжал, обрывая балладу Пьеро на самой тонкой ноте. Я врываюсь на сцену: слишком громкий, слишком яркий, нарочито живой на фоне его бледности. При каждом моём движении зал слышит звон бубенчиков, вшитых в маленькие фигурки зверей на моём костюме. Этот звук, весёлый и издевательский, заставляет зрителей взорваться приветствующим хохотом.       Пьеро замер. Он не повернул головы, чтобы удостоить меня взглядом, продолжая смотреть куда-то поверх голов в зале, в темноту. А может, взгляд его был устремлён на Карабаса, наблюдающего за нами из своего ложе? Только пальцы выдавали его состояние, судорожно перебирая струны лютни.       — Просто я так страдаю от несчастной любви... — произнёс он в ответ.       — Страдай потише! — я заливаюсь противным, надтреснутым хохотом, который так нравится толпе. Зал снова откликается смешком.       Пьеро вновь ударил по струнам, но вместо музыки раздался лишь глухой стон дерева. Он пропел, срываясь на жалостливо-высокий, почти детский фальцет:       — Сам себе-е отвеча-аю... Обречён на страдания Пьеро!       И тут я бью. Батточо лёгкое, почти невесомое, но переделанное так, чтобы казаться тяжелым куском дерева, с сухим, реалистичным треском опускается прямо на его шапочку. Звук удара выходит натуральным. Я бы даже сказал идеальным.       Я смеюсь громче прежнего, пьянея от одобрения зала. Вижу их оскаленные в улыбках лица, их жадные глаза... Замахиваюсь вновь, играя на публику, и вкладываю в следующий удар чуть больше силы, чем нужно для комедии. Батточо прилетает Пьеро прямо в живот. Он сгибается пополам, хватаясь за ребра. Пьеро играет боль мастерски, так, как мы репетировали сотни раз. Зал хохочет вовсю, глядя на нашу «драку», а я стою над ним, размахивая своей дубинкой, и чувствую, как грим на моем лице трескается от этой страшной, застывшей улыбки.       — А-а кто это тут дерётся… и бе-ез на-ас?!       Голос Артемона громом катится по залу, заставляя зрителей в первых рядах втянуть головы в плечи. Он не выходит из-за кулис, а идёт напролом через саму толпу, прихрамывая на одну ногу. Его походка тяжелая, но в каждом движении чувствуется мощь зверя, запертого в человечьем кафтане. Он растягивает слова, будто пробует их на вкус, и рычащие согласные вибрируют в самом воздухе.       — Симон! Мартин! Хватайте его глотку!       По его команде из темноты проходов вылетают пудели. Собаки срываются на оглушительный, захлебывающийся лай и бросаются на сцену.       Для толпы это выглядит как настоящая травля. Пьеро пронзительно вскрикивает, и начинает метаться по подмосткам. Псы обучены безупречно. Они не вгрызаются в плоть, но их зубы щелкают в миллиметре от его белых штанов; они гонят его кругами, прижимая к краям сцены.       — Помогите! На помощь! — вопит Пьеро, картинно взмахивая лютней, как щитом. Он падает, ползет на локтях, а собаки прыгают через него, создавая вокруг безумный хаос. Зрители в экстазе. Они вскакивают с мест, тычут пальцами; их лица искажены тем самым восторгом, который рождается только от созерцания чужого ужаса. Я стою в центре этого безумия, сжимая свою дубинку, и чувствую, как дрожит под ногами сцена. Артемон уже у самых подмостков. Он смотрит на нас снизу вверх, и в его глазах я вижу не актера, а измотанного человека.       Я замахиваюсь на Пьеро, который пытается спрятаться за складками занавеса, и вижу, как Мальвина на своем полумесяце медленно сжимает кулаки.       Наша «игра» закручивается в воронку, и я уже не уверен, где заканчиваются команды Карабаса и начинается наша собственная, общая боль.       Вдруг балаган оркестра перекрикивает высокий, детский крик. На сцену забирается... нечто. Две ноги, две руки... Чрезвычайно длинный нос и грубая, ничем не прикрытая деревянная текстура. С виду мальчик, но отнюдь не живой. Его движения резкие, дерганые, будто каждый шарнир в его теле сопротивляется воздуху.       — Прекратите! Зачем вы его бьёте?!       Зал мгновенно оцепенел. Лай собак резко оборвался, Пьеро так и остался лежать в пыли, а Артемон замер в нелепой позе, словно собирался кого-то напугать. Даже бубенчики на моем костюме, кажется, перестали звенеть.       Это существо стояло в полосе света, нелепое и непонятное никому из нас. Длинный нос, выструганный из полена, указывал прямо на меня, как обвиняющий палец. В его голосе не было ни капли той фальши, которой мы разбрасывались весь вечер. Там была только чистая, звенящая ярость.       Я почувствовал, как спина покрывается ледяным потом. Клянусь Мадонной, никогда бы не подумал, что увижу в жизни нечто подобное! В детстве мы с Пульчинеллой часто фантазировали, что когда-нибудь увидим какого-нибудь призрака, что будет жить у нас в подвале, или лешего, который мог ошиваться в лесу, но это... Этого не было в сценарии. Да и Карабас не предупреждал нас о «деревянном мальчике».

      — Кто это?.. — прошептал Пьеро, приподнимаясь на локтях.       Деревянный человечек сделал шаг вперед, и звук его шага — сухой стук дерева о дерево — отозвался в моей голове как удар молота по наковальне. Все наши взгляды были прикованы к нему.       — Чего вы смотрите? — возмутился он. Мой взгляд метался от этого странного деревянного существа до Карабаса, застывшего в ложе.       Артемон, весь напрягшись, сделал пару осторожных шагов в сторону незваного гостя. Он низко склонил голову, почти по-собачьи принюхиваясь, вытягивая шею… и вдруг его голос сорвался на громкое, испуганное восклицание. Он ткнул в деревянного мальчика дрожащим пальцем:       — К-к-кукла!       Дрессировщик инстинктивно попятился назад, едва не споткнувшись о собственных псов. Симон и Мартин прижали уши, чувствуя, как задрожали колени их вожака.       — Я Буратино! — выкрикнуло существо, задрав свой нелепый длинный нос еще выше.       Я чувствовал, как во мне нарастает странное, почти забытое чувство. Любопытство брало верх над страхом. Забыв о сценарии, о дубинке, о затаившемся в тени Хозяине, я сделал осторожный шажок вперед. Мой голос прозвучал без притворной сценической хрипотцы, тихо и искренне:       — А откуда голос?       Я всматривался в его деревянную шею, ища щели, механизмы, хоть что-то, что объяснило бы это чудо. Но там было только живое дерево.       — Это мой голос, я вам говорю! — Буратино сердито топнул ногой, и звук получился сухим и звонким. — Зачем вы его бьёте?! Так нельзя! Он страдает от любви!       Деревянный человечек, казалось, искренне распереживался за нашего Пьеро. Он наступал на нас с Артемоном, размахивая тонкими руками, выплескивая на нас свои детские, нелепые обвинения. А потом он резко развернулся к полумесяцу, где в оцепенении замерла Мальвина.       — А ты что сидишь?! — прикрикнул он на неё, как на нерадивую сестру. — Он поёт, а ты сидишь!       Зал, до этого хранивший гробовое молчание, взорвался таким хохотом, какого эти стены не слышали со дня основания. Люди вытирали слезы, видя, как это наглое создание отчитывает «самую прекрасную даму театра».       Но мне было не смешно. Я посмотрел на Пьеро: тот глядел на Буратино так, будто увидел чудо. А потом я снова перевёл взгляд на ложу Карабаса.       Смех зрителей был для Хозяина обычно страшнее любого оскорбления. Он не смеялся, а медленно тянулся за своей тростью, и я понял: сейчас декорации полетят к чертям. Артемон с опаской спрятался за мою спину, и я почувствовал, как его пальцы судорожно вцепились в мои плечи. Глаз предательски дёрнулся. Опять. Левая часть мира задрожала в такт моему страху.       — Вы ещё и азбуку забрали за то, что тут людей бьют! — всё не унимался Буратино, совершенно игнорируя громовой хохот зрителей. — Мне такое не нравится! Верните тогда мне её!       Зал заходился в хохоте, принимая это за гениальную импровизацию. Артемон, видя наше полное замешательство и нарастающую истерику публики, начал нелепо размахивать руками, пытаясь жестами хоть как-то успокоить людей и вернуть спектакль в русло сценария, но его никто не слушал. Для них он был просто побитым псом, который машет лапами.       Мы переглянулись. В этот момент между нами, мной, Артемоном и Мальвиной, всё ещё сидевшей на своём полумесяце, — проскочила одна и та же мысль. Шоу превратилось в катастрофу. Нам нужно было исчезнуть со сцены прежде, чем Карабас спустится сюда и превратит этот деревянный нос в щепки, а нас в кровавое месиво прямо на глазах у публики.       Пора закрывать занавес.       Пьеро среагировал первым. Он, не теряя ни секунды, быстрым, суетливым шагом скрылся за кулисами. Я услышал натужный скрип блоков и шорох канатов. Тяжёлый пыльный бархат медленно пополз вниз, отрезая нас от хохочущей толпы. Гул зала мгновенно притих, превратившись в невнятные выкрики.       Мы остались в полумраке сцены. Пьеро вынырнул из-за кулис, тяжело дыша. Артемон выпустил мою куртку, но его руки всё ещё дрожали. Буратино стоял в самом центре, нелепо задрав нос кверху, и, кажется, всё ещё ждал свою азбуку.       Оставалось только лишь замереть на месте, застыв в вязком полумраке за кулисами, ведь бежать было уже некуда. За занавесом зал бесновался, сотрясая стены криками: «Буратино! Буратино!». Этот звук давил на уши, смешиваясь с колотящимся сердцем.       Выстроившись в ряд, мы глядели на деревянного мальчишку так, словно он был посланцем из другого мира. А он всё не унимался, размахивая своими руками-щепками.       — Прекратите бить людей! Я вам говорю! — он снова ткнул пальцем в Артемона. Тот удивлённо озираясь, переступил с ноги на ногу, всё ещё не в силах осознать, что это полено действительно стоит и отчитывает нас. — Я вас всех запомню!       Тяжёлые, гулкие шаги по дощатому полу заставили нас мгновенно съёжиться. Этот звук был нам знаком до боли — так звучит приближающийся приговор. Я резко повернул голову в сторону коридора, с трудом сглатывая комок в горле. Судорожный вдох...       — ...Я всем расскажу, и вас никогда не пустят в школу! — выкрикнул Буратино.       Я невольно дёрнулся. Смех, горький и едкий, подступил к горлу. Школа? Этот коротышка не понимал, в какую яму он провалился. Мы давно переросли такие глупые вещи, как школа. Нашим учителем была плеть, а азбукой сценарий, написанный кровью.       — Спокойно, мой друг...       Карабас появился из тени. Его вид поразил меня: он не выглядел разгневанным. На его лице читалось нечто куда более пугающее: жадный, хищный интерес. Он торопливо подошёл к Буратино, но остановился в паре шагов.       Внезапно Карабас вскинул трость. Мы четверо, как по команде, дёрнулись в едином порыве, закрываясь и ожидая удара. Тело помнило этот замах слишком хорошо. Но удара не последовало. Карабас лишь провёл тростью в воздухе над головой мальчика, словно пытаясь нащупать невидимые связи.       — Ха-ха-ха... Действительно, ниток нет! — пророкотал он, и в его голосе прорезалось плотоядное восхищение. — Странно... А как так вышло, что ты живой?       Мой глаз снова дёрнулся. Я молча поджал губы, не сводя взгляда с Хозяина. Эта перемена в его поведении пугала меня больше, чем его обычная ярость. Карабас Барабас нашёл новую игрушку. Он был уникален, не требовал никаких ресурсов и гонораров. И я как кожей чувствовал: наше существование в этом театре только что стало ещё более призрачным.       Скольжу взглядом по Буратино. Тот стоял, гордо выставив нос, совершенно не понимая, что в глазах Карабаса он не мальчик, а лишь ценный ресурс, который можно выгодно пустить в дело... или в топку.       Пока Карабас расспрашивал Буратино, пытаясь нащупать подвох в его существовании, деревянный мальчик лишь упрямо мотал головой:       — Это у вас тут одни подвохи! И... побои.       — Постой, — Карабас выпрямился, и в его голосе прорезалось фальшивое наставничество. — А ты понимаешь, что такое пьеса? Спектакль? Театральное искусство? Если вкратце, всё, что ты видел — игра.       — Но они же его били... — не сдавался мальчик, переводя взгляд с Пьеро на меня. В этот момент Карабас расхохотался. Это был громкий, громоподобный смех, и мы, подчиняясь инстинкту, тут же подхватили его. Мы смеялись хором, слаженно, хотя внутри у каждого всё завязывалось в тугой узел. Этот смех был дымовой завесой, ложью, которую нужно было скормить этому наивному дереву, чтобы зачем-то запутать его.       — Это называется сценический бой! — выкрикнул Карабас и резко развернулся к нам. — Артемон!       Тяжёлая трость с костяным набалдашником полетела в сторону парня. Артемон поймал её на лету — его рефлексы сработали безупречно. Он мгновенно выпрямился, и его лицо озарила та самая излюбленная театральная улыбка. А интонация — преувеличенно бодрая и громкая как никогда.       — Показываю в замедленном, — заверил он нашего гостя, вскидывая трость. Он влился в роль за долю секунды. С громким, протяжным «Ха-а-а!» Артемон начал медленно вести трость к моему животу. Я замер, глядя на приближающееся дерево. Удар был невесомым, едва коснувшимся ткани моего костюма, но Артемон умудрился сделать так, что звук хлопка вышел гулким и пугающе реалистичным.       Мне привычно хотелось рассмеяться — этот трюк мы оттачивали месяцами, это была наша единственная безопасная игра. Но, вовремя вспомнив про роль, я искусственно, надсадно выдохнул, хватаясь за живот и сгибаясь, изображая ту самую боль, которой мальчик так испугался.       Краем глаза я без перерыва следил за Буратино. Мы врали ему в лицо всеми своими талантами, превращая нашу реальность в «безобидную игру». Артемон вернул трость Карабасу. Хозяин перехватил её, выглядя вполне довольным нашим маленьким фарсом.       — Ну, ты же не думаешь, что здесь бьют кого-то по-настоящему?       Карабас соврал не моргнув глазом. Нам пришлось проглотить эту ложь, хотя она встала комом в горле. Мы нервно засмеялись и закивали, подтверждая каждое его слово. Я мельком глянул на Артемона. Парень был на пределе: от нервов он перестал контролировать мимику. Его челюсти то смыкались, то размыкались, он мелко потряхивал головой и дышал неровно, рывками. Он изо всех сил пытался притвориться, что всё в порядке, но я видел, как он рассыпается.       Мне хотелось поддержать его, коснуться плеча, но тут Буратино задал вопрос, который разрезал тишину:       — А вас как зовут?       Карабас удивлённо прокряхтел. Он был явно ошарашен тем, что этот деревянный выскочка не признал в нём одного из самых влиятельных людей города.       — Ты правда не знаешь, кто я?       Мальчик просто мотнул головой. Карабас едва заметно дёрнул плечом в нашу сторону. Этот жест мы знали назубок: наступила наша очередь говорить. Мальвина среагировала мгновенно. Она сделала шаг вперёд и на одном дыхании начала перечислять титулы нашего Хозяина. Почему на одном дыхании? Да потому, что тела слишком хорошо помнили те побои, которые получили, пока зазубривали этот бесконечный список.       — Буратино... Перед тобой заслуженный деятель искусств Лангобардии, обеих берегов Болоньи и княжества Пьомбино, маркиз великого герцогства Тосканского и верховный синьор театральной организации южного Монако, мэтр...       Она говорила, а я смотрел на Буратино. Тот слушал всю эту напыщенную чепуху с таким неподдельным восторгом... Карабас же выпрямился, раздуваясь от важности, и его борода величественно легла на грудь.       Я чувствовал, как у меня снова начинает подергиваться веко. Весь этот цирк был лишь прелюдией. Карабас не просто так терпел дерзость этого мальчишки — он что-то замышлял.       Мы с Артемоном обменялись быстрым, тяжелым взглядом, пока Карабас вел Буратино к закрытому занавесу, за которым всё ещё неистовствовала толпа.       — Слышишь? — вкрадчиво проговорил Карабас, приоткрывая занавес. — Это наши кредиторы... Мы — дарим им чудо, а они взамен такую любовь, с которой ничто не сравнится. — он хищно прищурился. — Но чтобы её удержать, придётся много работать. Талант и твоя... фактура — это лишь малая часть. Трудолюбие и дисциплина — вот четыре заповеди артиста.       Я видел, как Буратино завороженно слушает, и мне хотелось крикнуть ему, чтобы он бежал. В наших взглядах тлела одна и та же мысль: Хозяин нашел новый рычаг. Буратино может стать для него идеальным инструментом, живой марионеткой без ниток, которую можно гнуть как угодно. С каждой секундой положение становилось всё более зыбким.       — Ты же хочешь стать артистом? — резко, с тяжелым нажимом спросил Карабас.       Буратино энергично закивал головой, но вдруг, всего на мгновение, замялся...       — Но... ничего, что я немножечко деревянный?       Карабас разразился громким, фальшивым хохотом, от которого у меня заложило уши. Он обернулся к нам, и мы, как по команде, подхватили этот смех.       Артемон засмеялся громче всех. Его фальшивый оскал выглядел пугающе — он то и дело высовывал язык между зубами, будто ему не хватало воздуха. Я видел, что он на пределе. Ещё секунда, и он сорвется.       Я осторожно, почти незаметно для окружающих, коснулся его пальцев. Моё прикосновение должно было вернуть его в реальность, напомнить, что он не один. Артемон вздрогнул, его рука мелко дрожала под моей ладонью.       И, о, Мадонна! В последний момент, прежде чем случилось нечто непоправимое, в коридоре послышался топот. К нам выбежал Дуремар, запыхавшийся и взбудораженный.       — Синьор! — крикнул он, размахивая руками. — Там этот... шарманщик! Карло! Заявился к воротам и сообщил, что он отец этой «деревяшки»!       Мир на мгновение замер. Я почувствовал, как пальцы Артемона сжали мою руку в ответ. Карло. Тот самый старик с добрыми глазами пришел за своим "сыном" прямо в логово зверя.

***

      За занавесом слышался гул — зрители неохотно расходились, обсуждая странный финал. Так как нашу беседу резко прервали, нам ничего не оставалось, как вернуться обратно в гримёрную. В комнате пахло пудрой, дешёвыми духами и старым деревом.       Пьеро присел перед зеркалом и слегка коснулся руки Мальвины. Его пальцы, ещё белые от краски, едва заметно дрожали.       — Мальвина… — его голос звучал совсем тихо. — Пожалуйста, подправь мне грим... Я случайно всё испортил.       Мальвина взяла баночку белил, кисть, и подошла к нему. Она действовала уверенно, но в её движениях была та самая мягкость, которую она хранила только для нас.       — Не шевелись, Пьеро, — прошептала она, приподнимая его подбородок кончиками пальцев. — Ты опять кусал губы? Смотри, краска совсем сошла...       — Прости, — Пьеро зачарованно заглянул ей в глаза, не двигаясь. — Я очень перенервничал...       Мальвина на мгновение замерла с кистью в руках. Она набрала немного свежих белил и осторожно коснулась его щеки.       — Не думай об этом сейчас, — мягко сказала она. — Ты чудесно держался, и был очень храбрым...       — Только потому, что знал, что ты рядом, — ответил он с такой нежностью, что Мальвина едва заметно улыбнулась, стараясь сохранить сосредоточенный вид. Я тихо ухмыльнулся, наблюдая за их диалогом. Голубки, cosa puoi fare?...       Артемон в это время ушёл в угол, где стояли миски. Он стянул с верхней полки сверток с объедками — всё, что удалось припрятать после обеда Карабаса и Дуремара. Симон и Мартин, преданно сидели у его ног, постукивая хвостами по полу. Никто не смел притрагиваться к еде без его команды.       — Ешьте, ребята, — негромко проговорил дрессировщик, разламывая куски. — Вы сегодня заслужили. Настоящие артисты. Не то что мы...       Я встал рядом с ним, прислонившись плечом к деревянной колоне. Наблюдая за Мальвиной, которая бережно вырисовывала Пьеро его "грустную" маску, и за Артемоном, который гладил своих собак, я чувствовал странное спокойствие.       — Думаешь, Карло его заберёт? — не оборачиваясь, спросил Артемон, поглаживая Мартина за ухом. Я посмотрел на закрытую дверь, за которой решалась судьба деревянного мальчика.       — Карабас… Нашёл себе новую игрушку. Кажется, у нас ожидается «пополнение».       Никто не ответил.       Я смотрел на них и радовался, что мы всё-таки выжили. В горле стоял ком, когда в воспоминаниях всплывали те, кто не дошёл с нами до этого дня. Их лица постепенно стирались из памяти, оставаясь лишь резкой болью где-то под рёбрами. Мы были последними, кто помнил их настоящими, а не просто именами в старых афишах, которые Карабас выбросил на помойку.       Буратино ещё не понимал, куда попал. Он верил в сказки, и в то, что мир устроен честно. Он не знал, что завтра ему придётся учиться ломать себя, и собирать заново уже с нуля, иногда по миллион раз.       Я поправил складки на жакете, и в последний раз взглянул на засов. Синьор Карабас ненавидит, когда мы запираемся, особенно, когда у нас гости. Пора бы отпереть...       Как будет дальше? Не знаю. Наверное, мы будем учить его хитрить. Будем подставлять себя, когда он начнёт спотыкаться. А ещё врать Карабасу в лицо, чтобы спасти друг друга.       Я глубоко вздохнул, отпирая двери, и подошёл к друзьям. Пьеро всё так же преданно смотрел на Мальвину, а Артемон уже переключился на реквизит.       Мир за стенами театра жил своей жизнью, а здесь, в пыльном полумраке, начиналась совсем другая история. Я не уверен, что у неё будет счастливый конец, но пока мы дышим — будем играть.       За дверью послышались тяжёлые шаги.       Пора.