Одиночество

      Бригеллы не стало.       Мы узнали об этом совершенно случайно, между репетицией и обедом. Пьеро нашел на своей тумбочке сложенную вдвое бумагу, где одним коротким, рваным росчерком было нацарапано: «Подвал».       То, что мы увидели там, внизу, не лезло ни в какие сценарии. Бригелла полулежал на коленях, но это тело уже не принадлежало нашему мучителю. Оно казалось ненастоящим... Его голова была утоплена в миске с густой, черной кровью, в которой копошились пиявки. Слизь, гниль, ошметки плоти — всё это слилось в одно тошнотворное пятно.       Я стоял, ощущая как воздух колючим и тяжёлым комом застрял у меня в горле. Артемон, чьи пальцы судорожно впились в ошейники Мартина и Симона, разжал руки. Псы не бросились вперед — они попятились и заскулили, тонко и жалобно, как побитые щенки. Они помнили Бригеллу с самого детства, и будто понимали, что с ним случилось непоправимое. Мальвина обхватила себя руками, будто боялась, что её сердце просто выскочит из груди. Пьеро отвернулся, его лицо исказилось в немой гримасе, он зажмурился, пытаясь стереть эту картину из памяти.       Таков был финал человека, который когда-то был нам старшим братом, учил нас первым шагам на сцене, а в последние месяцы превратился в наш личный кошмар. Вместе с ним рухнула целая эпоха нашей боли, но взамен пришла только мрачная скорбь.       Записку мы перечитали только на следующий день, уже после того, как закопали его в безымянной яме. Чернила расплылись от сырости, но слова жгли глаза: «Сделайте правильный выбор. Терпение — это всего-лишь иллюзия, которая никому не нужна. Я ушёл, чтобы вы поняли. Простите за всю боль, что я причинил ненароком... Не ждите меня, нет прощения за весь этот цирк.»       Мы стояли в пустом коридоре, каждый сам по себе. Ни одна едкая шутка Бригеллы больше не могла разрядить этот густой, свинцовый воздух. Ни одно наше касание не возвращало чувства безопасности. Мы были оголены.       Карабас явился через час после похорон. Его лицо сияло привычной, приклеенной улыбкой, от которой меня всегда подташнивало. Он смотрел на нас как на затупившиеся инструменты, не более. Сказал, что сообщил людям о том, что это несчастный случай. Сорвался в подвале, сам виноват, неосторожность.       Никто не посмел возразить. Мы оплакивали его молча, и горевали о том, что этот мир окончательно перемолол одного из нас. И что следующая очередь — наша.       Я смотрю на Артемона. Его крупно била дрожь, из груди вырывалось утробное, едва слышное рычание. Перевожу взгляд бледную Мальвину, а затем на сгорбленного Пьеро. Почему же так больно, ну...       После этого в подвал никто не спускался. Тишина увековечила память златокудрого мальчика, что запутался в этой жизни. Смех, мои дурацкие фокусы, прыжки — всё это больше не работало. Мой «щит» треснул и осыпался трухой. Теперь не нужно было играть. Теперь оставалось только одно — выживать.

***

      Театр осиротел. Я имею в виду, что глупо называть театром место, где на огромную сцену выходят всего четверо. Зал пустел — теперь там хозяйничал только сквозняк, шелестевший тяжелыми занавесями, да скрипели старые половицы.       Мы с Мальвиной, Пьеро и Артемоном приходили сюда на рассвете и уходили глубокой ночью. На разминке я отрабатывал прыжки, проверял колкие шутки и заучивал улыбки, которые когда-то заставляли людей смеяться. Теперь это была просто работа мышц.       Мальвина часами сидела у зеркала. Она дотошно расправляла кружевные воротники и поправляла грим, который уже итак был чересчур наляпистым. Пьеро уходил к фортепиано и пропадал там, растворяясь в гаммах. Артемон в это время мерил сцену шагами, занимаясь пуделями. Мартин и Симон оставались единственными живыми существами в этих проклятых коридорах. Дрессировщик заботился о них, кормил и гладил, но сам стал дёрганым. В каждом движении сквозила резкость, будто он ждал удара.       Карабас почти не заходил к нам, но его незримое присутствие стоило дорого. Любое послабление могло обернуться бедой.       В коротких перерывах между репетициями мы садились на ступени сцены и просто смотрели в пустой зал. В такие минуты Пьеро начинал играть что-то лёгкое, подбадривая Мальвину. Она поднималась и начинала танцевать. Она кружилась долго, стараясь вытрясти из головы прошлое хотя бы на десять минут. Артемон подталкивал к ней псов, и Мартин с Симоном неуклюже пытались повторить её движения.       — Смотри, они танцуют вместе с тобой, — тихо говорил Артемон.       Мальвина останавливалась и осторожно гладила теплую морду пуделей. Те довольно скулили, утыкаясь носами в её ладонь.       Мы пытались дурачиться. Я и Пьеро придумывали нелепые игры под музыку, вовлекая Мальвину в наш круг. Хотя и смех давно перестал даваться легко... Он вырывался наружу через силу, как редкая искра, за которой всё равно следует темнота.       Иногда я ловил себя на том, что улыбаюсь, но эта улыбка была нужна не зрителям и даже не друзьям. Она была нужна мне самому, чтобы окончательно не сломаться под весом этой тишины. Когда Пьеро играл, а Мальвина танцевала, я позволял себе верить, что мы всё еще люди.       Хотя театр помнил всё. И мы тоже.

***

      Премьера должна была спасти сезон.       Карабас нервничал, что нехорошо сказывалось на нас всех. Сценарий не клеился, шутки казались пресными, финал был скомканным. Он мерил зал тяжелыми шагами, ломая разрывая один сценарий за другим.       — Публика устала от нежностей, — бросил он, остановившись посреди прохода. — Им нужно зрелище.       Мы стояли у края сцены, превратившись в слух. Он обвёл нас тяжелым, мутным взглядом.       — Будете бить друг друга.       Тишина в зале стала осязаемой.       — Что? — тихо переспросил Пьеро. Голос его едва заметно дрогнул.       — На сцене, разумеется, — Карабас усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Пощёчины, пинки, падения. Вы такие хрупкие… это будет очаровательно. Представьте, почти как казнь. Люди ведь любят крайности. Им смешно, когда слабые страдают, так давайте дадим им это!       Я почувствовал, как веко снова дёрнулось. Внутри всё сжалось в тугой узел.       — Это не смешно, — выдохнула Мальвина. Он резко обернулся к ней, нависая всей своей массой:       — Ты решаешь, что смешно? Нет. Решает зал.       Затем он подошёл к Артемону.       — И псы... Добавим-ка остроты! Научишь их команде «фас».       Артемон побледнел так, что грим стал излишним.       — Они не для этого… — начал он, но Карабас перебил его, не дав закончить:       — Они для того, что я скажу.       Репетиции превратились в затяжной кошмар. Мы должны были изображать драку, но Карабас с каждым разом требовал всё больше «реализма».       — Сильнее! — ревел он из темноты зала. — Не жалей его! Ты что, влюблён!?       Один раз Пьеро ударил меня слишком резко, но не специально, а просто по инерции, сбившись с ритма от страха. Мы оба замерли. В глазах Пьеро застыл ужас.       — Прости, — едва слышно прошептал он.       — Всё по сценарию, — ответил я и растянул губы в широкой улыбке, чтобы Карабас, сидевший в первом ряду, остался доволен.       Артемон в это время учил своих собак.       — Фас, — едва слышно произносил он. Псы поначалу не понимали. Они смотрели на него своими тёмными, доверчивыми глазами, виляя хвостами. А потом начали рычать. Сначала неловко, неуверенно, будто извиняясь за этот звук. Каждый раз, когда это слово срывалось с губ Артемона, казалось, он заглатывает битое стекло.       — Ещё раз! — требовал Хозяин. И Артемон повторял. Снова и снова. Мальвина держалась дольше, чем я ожидал. Она до изнеможения отрабатывала падения. Терпела грубые хватки. Раз за разом репетировала сцену, где я должен был швырнуть её на пол под гогот воображаемой публики.       — Это просто роль, — шептал я ей в перерывах, стараясь не смотреть в глаза. Она кивала, соглашаясь, но глаза актрисы были на мокром месте. Мы медленно убивали в себе людей ради того, чтобы спасти заработок Карабаса.

***

      За пару дней перед премьерой всё окончательно сорвалось.       Карабас заставил нас повторить сцену «драки» десять раз подряд. Псы заходились в хриплом лае, срывая голосовые связки. Пьеро мелко дрожал, не в силах унять озноб. Я перестал чувствовать собственное плечо — оно превратилось в одну сплошную ноющую рану.       Мальвина упала в очередной раз, после чего уже не смогла шевельнуться.       — Вставай! — рявкнул Карабас из темноты зала. Она медленно, опираясь на дрожащие руки, поднялась. Мертвецки бледный тон лица, взгляд пустой.       — Я б-больше не смогу, — тихо произнесла она. Карабас сделал тяжелый шаг к сцене.       — Ты решаешь, когда достаточно?       Она ничего не ответила. Просто развернулась и ушла за кулисы, не оглядываясь. Мы с Пьеро переглянулись — в груди шевельнулось недоброе предчувствие.       — Я проверю, — бросил он, и мы почти побежали следом. Дверь гримерки была заперта изнутри. Сначала мы замерли в коридоре, думая, что она просто хочет выплакаться в одиночестве. Мы окликали её, но актриса молчала. Хотели мы, уж было, развернуться, как за дверью раздался странный, сухой звук, а затем скрип.       Я не думал. Просто навалился на дверь плечом, выбивая хлипкий замок. Внутри всё замерло. Перевернутый табурет. Скомканный платок. Тяжелая тень, судорожно трепещущая у самого потолка.       Я не помню подробностей — всё превратилось в обрывки вспышек. Пьеро в один прыжок оказался рядом и подхватил её за талию, приподнимая. Я рванул узел. Ткань впивалась мне в пальцы, сопротивляясь, но я рвал её с такой силой, будто от этого зависела моя собственная жизнь.       Девушка оказалась слишком лёгкой, почти невесомой, как пустая кукольная оболочка. Оно и ясно, она постоянно недоедала.       — Дыши! Дыши, чёрт побери! — кричал Пьеро, опуская её на грязный пол. Я схватил её за плечи, всматриваясь в застывшее лицо.       — Мальвина! Смотри на меня! Слышишь? Смотри!       Она судорожно закашлялась, жадно хватая ртом воздух. А потом заплакала навзрыд, содрогаясь всем телом. Мы так и остались сидеть на полу втроём. Пьеро тут же прижал её к себе, а я вцепился в её плечи, повторяя одно и то же, не зная, слышит ли она:       — Тише. Тише. Всё... Всё кончилось.       — Я больше не могу, — сквозь слёзы прошептала она. — Я не хочу, чтобы меня рвали. Чтобы вы били друг друга… Я не кукла…       Пьеро уткнулся лбом ей в висок, закрыв глаза.       — Ты не кукла, — сказал он, и голос его впервые звучал твердо. — И никогда ею не будешь... Ты — наша драгоценность...       Я поднялся на ватных ногах и закрыл дверь на тяжелый железный засов.       — С этого дня ты никогда не останешься одна, — произнёс я, глядя ей в глаза. — Ни шагу без нас. Поняла?       Она едва заметно кивнула.       В ту ночь мы не спали. Сидели на холодном полу спальни актрисы, прижавшись спинами к двери, будто ждали осады. Мы стерегли её сон, боясь, что стоит нам закрыть глаза — и тьма снова затянет её в петлю.       На следующий день Карабас, проходя мимо, заметил багровый след у неё на шее, который не смог скрыть даже самый плотный слой пудры.       — Репетировали? — усмехнулся он, поглаживая бороду. В его глазах блеснуло довольство хозяина, увидевшего результат своей дрессировки.       Я шагнул вперёд, загораживая её собой.       — Да, синьор.       Он долго смотрел на меня, изучая, пытаясь найти подвох в моей фальшивой покорности.       — Отлично. Значит, вы наконец-то понимаете, что это нужно для искусства.       Мы синхронно кивнули. Но с того дня всё изменилось. Мы действительно больше не отходили друг от друга. Ну а на сцене мы превратились в безупречных лжецов. Я бил — выверенно, по касательной, так, чтобы не больно. Пьеро научился падать так, чтобы ни в коем случае не разбиться. Артемон, вечно хмурый и сосредоточенный, шептал псам новые команды: «рядом», «тихо», «ко мне», переучивая их прямо во время прогонов, чтобы в нужный момент сорвать их с «фас».       А ещё мы каждый вечер стали запирать гримёрку на ключ.

***

      Премьера приближалась, и Карабас превратился в дотошного оценщика на невольничьем рынке. Он ходил между нами, выискивая изъяны.       — Синяк под глазом, Арлекин. Грим плотнее.       — Мальвина, ворот выше. Шея должна быть белой, как фарфор.       — Пьеро, улыбнись. Ты мертвец или артист?       Мы послушно кивали, тут же исправляясь. Научились не морщиться от боли, когда грубая сценическая ткань тёрла свежие ссадины. Я чувствовал, как теряю себя день за днём, утопая в этом фальшивом аду. Настоящий уже казался оазисом.       Инвесторы больше не заглядывали к нам, но мы продолжали ждать их с тем же первобытным ужасом, с каким ждут палача. Старик Баолардо теперь приходил только в кошмарах, но эти сны были слишком похожи на явь. Я просыпался от воображаемого скрипа двери. Артемон вздрагивал во сне от рычания, которого не было. Мальвина вскакивала с криком, мгновенно зажимая себе рот ладонью, чтобы не разбудить Хозяина. Пьеро однажды заснул прямо на клавишах фортепиано и проснулся с кровью на губах — он так сильно прикусил язык во сне, борясь с немым криком.       Мы молчали об этом, но каждый из нас знал: если ночью снова скрипнут колеса кареты — никто не удивится. Только... карета не приезжала.       Зрителей становилось всё меньше. Остались лишь самые любопытные и циничные — те, кто приходил поглазеть на «странный театр Карабаса». Мы видели это со сцены. Пустые кресла, зияющие в темноте, как выбитые зубы.       Однажды во время поклона я поднял глаза и увидел, что половина зала тонет в густой тени. Пустота.       — Людям наконец надоело смотреть на живых мертвецов, — прошептал Пьеро, когда мы скрылись за кулисами.       — Или они наконец всё поняли, — едва слышно ответила Мальвина.       Карабас бесился, глядя на нас. Его крики сотрясали ветхие стены театра.       — Вы омерзительно играете! — орал он, брызгая слюной. — Вы разучились нравиться!       Он был слеп... Не видел, что дело не в мастерстве. Мы просто ЕМУ выглядели… не так. Слишком худые. Слишком напряжённые. Слишком испуганные. Даже самый плотный грим не мог скрыть того, что под кожей мы постоянно были покрыты пунцовыми пятнами.       — Где прежний блеск? — не унимался он. — Где лёгкость?!       Я смотрел на него и думал: она умерла. Умерла в сыром подвале, в запертой гримёрке, на грязном берегу реки и прямо здесь, на сцене. Мы честно старались. Мы из кожи вон лезли. Я шутил громче, срывая голос. Пьеро терзал клавиши, ускоряя темп до безумия. Мальвина танцевала до черноты в глазах. Артемон заставлял псов прыгать выше головы.       Но зал продолжал редеть.       Однажды, стоя в фойе, я случайно услышал разговор двух уходящих зрителей:       — Раньше они были живыми, а теперь будто боятся чего-то...       Заметив меня, они смутились, но я даже не подал виду, что их слова ранили. Я лишь улыбнулся им, кротко поклонившись. Потому что бояться — это единственное, что мы теперь умели идеально.

***

      А ещё мы превратились в универсальный механизм: труппа, прачки, повара, плотники и слуги в одних и тех же лицах. Сначала это жгло изнутри унижением. Потом стало просто невыносимо тяжело. А затем наступило привыкание — самое привычное из всех чувств, что мы испытываем.       Мальвина теперь училась штопать не ради изящных рюшей, а чтобы дыры на локтях сценических костюмов не зияли в свете ламп. Пьеро часами возился с расшатанными клавишами фортепиано, разбирая инструмент так осторожно, будто оперировал живое, истекающее кровью сердце. Я латал треснувшие маски, склеивал бутафорские носы и варил суп из тех крох, что удавалось выскрести из кладовой. Артемон стал нашей главной силой: таскал воду, колол дрова, вычищал двор, а Мартин и Симон неизменно бегали за ним, путаясь под ногами.       Мы готовили еду для Карабаса и Дуремара. Подавали им тяжелые тарелки, старательно отводя глаза. Мыли их жирную посуду, стирали их провонявшие табаком рубахи.       Иногда Дуремар, криво усмехаясь, бросал свои скользкие замечания:       — Какая преданная молодёжь. Настоящая семья.       Но хуже всего было осознание того, что мы справлялись. Театр перестал быть хаосом. Мы сами наладили этот проклятый порядок: графики дежурств, расписания, обязанности. Кто сегодня у плиты, кто на репетиции, кто проверяет реквизит.       И только когда Карабас уезжал в город по своим бесконечным «делам», мы впервые позволяли себе вдохнуть.       Это случалось редко, особенно в последнее время. Мы стояли у окна и ждали, пока его карета не скроется за поворотом, выдерживая еще несколько секунд тишины — вдруг вернётся? А потом… плечи сами собой опускались.       Артемон первым делом выпускал псов во двор без поводков, и они с безумным лаем носились по жухлой траве. Пьеро садился за инструмент и играл что-то лёгкое. Мальвина снимала душащий воротник, распускала швы на корсете, просто чтобы почувствовать, как расширяются легкие.       А потом мы пили чай на кухне. Он был дешёвым, почти прозрачным, но это был наш чай, наше время и наша маленькая традиция.       — Хоть бы он не вернулся, — однажды произнес Артемон, не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени в печи.       Никто не ответил. Мы боялись этой мысли, потому что не знали, что будем делать со своей свободой. Она была наглядно показана мне на примере Пульчинеллы.       Иногда я ловил себя на странной, пугающей мысли: в его отсутствие театр будто оживал, наполнялся звуками и запахами настоящего дома. Но стоило воротам во дворе издать знакомый протяжный скрип — и магия рассыпалась. Мы мгновенно превращались в кукол, безмолвных, сломанных и склеенных по миллион раз.       Наше спокойствие длилось ровно до первого звука его тяжелых шагов на крыльце.

***

      Накануне премьеры Дуремар пребывал в редком расположении духа — самодовольный, ленивый, разомлевший от редкого январского солнца. Карабас укатил в город еще на рассвете, бросив через плечо короткое: «Вернусь к вечеру».       Мы вылизали театр до блеска: закончили уборку, выставили обед на стол, натерли полы так, что в них отражались наши бледные лица.       — За послушание, — проскрежетал Дуремар, лениво поигрывая связкой ключей, — можете пройтись по городу. Один час! Но только в мантиях, чтобы не светить вашими избитыми мордашками.       Мы остолбенели. Я не помню, кто первым бросился к лестнице, но через пару минут мы уже натягивали тяжелые тёмные накидки, скрывавшие наши костюмы и страх. Мы выбежали за ворота, едва дыша, боясь, что продавец пиявок передумает и окликнет нас.       Улица оглушила запахами: печёного хлеба, мокрого камня и горьковатого дыма из печей. Я вдохнул так глубоко, что перед глазами заплясали черные точки.       — Не беги, — шепнул Пьеро, хотя сам едва сдерживался, чтобы не сорваться.       Мальвина вдруг засмеялась. Это был тихий, надломленный звук, будто она заново училась пользоваться собственным голосом. Артемон осмелел и откинул капюшон, подставляя лицо ветру. Белые и чёрные пряди заколыхали на ветру.       И вдруг до нас дошёл знакомый голос, и та самая теплая мелодия, которую мы когда-то ловили обрывками из-за забора. Мы замерли как вкопанные.       — Это он, — выдохнула Мальвина.       Старый шарманщик расположился у фонтана. Перед ним лежала всё та же поношенная шляпа. Он кланялся каждому прохожему, крутил ручку и счастливо улыбался. Люди сновали мимо, почти не задерживаясь.       Наконец, решаемся подошли вплотную. Я первым скинул капюшон.       — Синьор… — голос подвел меня, стал тонким. — Ваша музыка… она однажды нас остановила, помните?       Он поднял голову. Его глаза оказались удивительно ясными — усталыми, но какими-то очень надежными.       — Музыка и должна останавливать, — он улыбнулся так, будто мы были его старыми знакомыми. — Иначе зачем она вообще нужна?       Пьеро сделал шаг вперед, его пальцы невольно задвигались в такт мелодии.       — Меня зовут… — он запнулся, словно имя было запретным словом. — Пьеро.       — А меня Арлекин, — я поклонился, не удержавшись от привычной шутовской грации. — Это Мальвина. И Артемон.       Дрессировщик коротко кивнул, а Мартин и Симон принялись осторожно обнюхивать резные бока шарманки.       — Карло, — представился старик. — Просто Карло.       Он посмотрел на нас внимательнее. Взгляд его скользнул по нашим гримированным теням под глазами, по напряженным плечам.       — Но вас было больше в прошлый раз, — произнес он негромко. Это был не вопрос, а утверждение.       Мы переглянулись, чувствуя себя разоблаченными. Я попытался рассмеяться, но звук вышел сухим, как треск ломающейся ветки. Карло начал крутить ручку медленнее, и мелодия стала совсем мягкой, доверительной.       — Играйте, — сказал он, обращаясь к Пьеро. — Играйте внутри себя. Даже если сцена совсем не та, о которой вы мечтали. Ведь мечтам суждено сбыться, как моей!       Пьеро судорожно сглотнул. Мальвина вытащила из потайного кармана пару монет и опустила в шляпу. Я вытряхнул свои последние гроши. Карло отвесил нам глубокий поклон, как если бы перед ним стояли принцы, а не запуганные молодые люди.       — Спасибо, синьоры артисты. Теперь нам с сыночком будет, на что купить поесть!       — Che bello! У вас есть сын? — искренне улыбнувшись, поинтересовалась Мальвина. Карло утвердительно кивнул; в глазах взрослого читалась гордость.       — Всё верно. И завтра я отправлю его в школу!       Мы постояли еще немного, просто дыша этим шумом площади. Дети, голуби, споры торговцев — всё это казалось огромным океаном, по сравнению с которым наш театр был тесной каморкой.       Когда мы уже поворачивали обратно, Карло окликнул нас:       — Возвращайтесь ещё!       Я обернулся и пообещал:       — Мы постараемся, синьор Карло.       Но на обратном пути, когда ворота театра начали вырастать из-за домов, я вдруг нахмурился, чуть замедлившись. Час свободы это самое жестокое наказание, потому что теперь, попробовав настоящий воздух, дышать пылью закулисья станет невыносимо.       Я сразу понял, что после разговора с Карло в нас что-то изменилось. Это не было громким событием, всё произошло тихо, будто в душной комнате наконец приоткрыли окно.       Остаток дня Пьеро ходил сам не свой. Он сидел за фортепиано, пытаясь снова и снова поймать ту самую мелодию шарманщика. Иногда он сбивался, но иногда музыка складывалась во что-то настолько чистое, что я невольно задерживал дыхание.       В этой мелодии не было фальши. В ней чувствовалась настоящая лёгкость, будто Пьеро играл не по нотам, а по какому-то внутреннему чутью.       Под вечер Карабас приказал поставить под эту музыку танец, и сначала я усмехнулся, а потом вдруг заметил, что перестал считать шаги, думать о правилах и командах.... Мы закружились синхронно просто потому, что музыка сама вела нас за собой.       Карабас довольно наблюдал за нами из угла. Он решил, что мы наконец образумились и дисциплина принесла плоды, но ведь... Хозяин так и не понял самого главного. Мы не стали послушными, а попросту ожили.