Глава 1

Во всю эту затею Леви не верит изначально, о чем сразу сообщает Эрвину. Ладно еще когда тот агитирует вступать в ряды разведкорпуса — цель понятна, да и пламенные речи Эрвину всегда даются легко. Но чтобы вот так унижаться перед гражданскими — не инженерами, от которых зависело их снаряжение, и не врачами, с теми все понятно сразу, а самыми обычными гражданскими специалистами всех мастей. Несколько представителей торговой палаты, пара чиновников, картежники, тьфу, то есть, картографы… И все из-за того, что в разведкорпусе человек осталось — раз-два и обчелся. Сидят теперь, важные все такие, вроде и с уважением слушают, а все равно: как подумают, что делать надо, так штаны обмочить готовы. Все, кто хотел разведкорпусу помогать, уже примкнули к его рядам. И почти все уже отдали свои сердца. Леви слушает, как Эрвин объясняет, увещевает, уводит мысль в сторону и потом снова возвращает ее к теме — в общем, жонглирует словами, понятиями и образами, как может. И Леви это жуть как раздражает. Проводись это совещание в штабе, среди своих — достаточно было бы отдать приказ. Который не обсуждается, не отклоняется, не обдумывается, а просто выполняется. И всем легче. Леви, конечно, рад, что есть Эрвин, который в части переговоров всех на лопатки положить может. По сравнению с этим, просто сидеть рядом и наблюдать — сущий пустяк. Потерпит. Идея привлечь гражданских родилась не сразу. Скорее, она единственная осталась после того, как проваливались остальные. Стену Мария нужно вернуть. Сколько крови было для этого пролито — не счесть. И льется до сих пор. Сколько бойцов отдали свои сердца, сколько первоклассных солдат — и сколько молодняка — погублено. Теперь вот из беженцев отряды формируют, думают, наверное, что раз униформы титаны не боятся, то от разношерстной толпы с вилами да метлами побегут куда подальше. Поэтому разведкорпус и пытается использовать любой способ, чтобы хоть как-то закрепиться за Розой. Ведь им был дан приказ, а приказы выполняются. По сути, Эрвин всего лишь просит помощи: сейчас они цепляются за любые данные, нужны карты, информация о местности — желательно от тех, кто ее знает. Им нужен не идеальный, но рабочий план. Потому что если его не будет, человечество останется уже не за тремя, а за двумя стенами. А стены, как теперь известно Леви, можно сломать.

***

Встреча идет уже третий час, и больше всего Еве хочется размять ноги. Она сидит на твердом, неудобном стуле, и даже не за столом — все столы сдвинуты в центр комнаты, чтобы сделать один, гигантский. Ее задача — подавать нужные бумаги и забирать ненужные. На столе лежат карты, какие-то планы, уже уронили чернильницу. Пятно растекается по документам, а всем плевать. Потому что итог встречи понятен и так. Ева сначала пыталась вникать, но примерно с середины становится ясно: никто не понимает, что еще можно предложить. Разведкорпусу нужны маршруты — так есть карты. Только вот им нужно то, чего в штабных картах нет. Им бы поговорить с людьми, которые там жили, они знают местность лучше, мелькает в голове у Евы. И тут же подоспевает другая мысль: пойди разыщи их среди тысяч беженцев. Она украдкой смотрит по сторонам. Двое из разведкорпуса сидят неподалеку. Они выделяются среди остальных, причем не только формой — или ростом, как светловолосый, их командующий. От них исходит совершенно иное ощущение. Словно они, в отличие от остальных, живут настоящую жизнь, балансируя на острие лезвия; словно когда им стал ясен смысл их существования, на остальное — лишнее — они больше не обращают внимания, а стремление выполнить задачу у них выкручено до предела. Говорит кто-то из гарнизона: — Последние гражданские эвакуированы. Семь дней назад мы закрыли ворота стены Роза. Ева прикрывает глаза. Семь дней… Долго. Агата должна была уже приехать. — …толку никакого. Ты же сам все видишь, — слышит она ворчание второго разведчика, темноволосого, того, что пониже. Хмыкает про себя. — Все, что мы можем дать, — это карты местности. Какими располагаем, — разводит руками начальник Евы, и она взбадривается. Он жестом просит ее подать карты, но Ева шепчет ему на ухо: — Господин Бернар, их слишком много, там деревень не перечесть. В офисе оставили. Тот разводит руками и пристыженно улыбается командующему: — Э-э, распорядимся привезти их вам. — И уже другим, совершенно не любезным голосом добавляет, повернувшись к ней: — Мерц, занесешь. — Ага, — раздосадованно соглашается Ева. Вот черт, тащить их теперь хрен пойми куда. У большинства и дубликатов ведь нет, трясись теперь за каждую, хоть инструктаж всем разведчикам проводи. Не перерисовывать же их по памяти… Кажется, разговор снова уходит в сторону, и Ева погружается в собственные размышления. Узнает ли она Агату, когда та приедет? Сколько лет прошло с их последней встречи — пять, вроде бы? Понравится ли ей город? Сможет ли засыпать по ночам, когда в окно будет светить луна? Ева помнила, как сама зачарованно смотрела на небо первые дни после переезда. Звезды подмигивали ей, а она тянулась к ним руками и давала собственные имена созвездиям. Найдут ли они с Агатой общий язык? Ненавидит ли Агата ее за то, что уехала не попрощавшись? Ева моргает и трясет головой. Гонит прочь тревожные мысли. Какая разница, как оно будет, главное, что ее сестра наконец-то станет свободной.

***

После собрания все разбредаются кто куда. Ева торопится к портному: нужно забрать одежду для Агаты, а потом еще найти ей плед, да и посуду новую купить не помешает, а то у нее всего по одной тарелке да чашка с блюдцем из разных наборов. Возвращается домой она с набитыми пакетами. Распихивает все по местам, одежду вешает на спинку стула, а не в шкаф: хочет привыкнуть, что скоро начнется совсем новая жизнь. Обводит взглядом комнату. Сердце сжимается: как-то у нее все тут уныло, неуютно, что ли. Ева вздыхает и идет мыть полы. Агата не прибывает ни на этот, ни на следующий день. Ева кусает ногти от нетерпения. В животе все время живет предвкушение, не дающее покоя голове. Она боится пропустить, боится, что Агата приедет, когда Ева будет на работе, и ей придется сидеть весь день на ступеньках дома. Но Агаты все нет. Чертыхаясь, Ева собирает в кулак все свое мужество и отправляется к единственному человеку, который может дать ей ответ. Чистые кварталы сменяются темными улочками. Эту часть города Ева не знает и знать не хочет. Она была здесь лишь однажды. Перед глазами вырастает трехэтажное здание. Парадный вход — увеселительное заведение, какое-то кабаре. Но Ева знает, что там на самом деле. Она заворачивает за угол, огибает здание; фасады с этой стороны — грязные, обшарпанные. Ева стучится в неприметную дверь. — Что надо? — доносится низкий, грубый голос. — Позови Ринзу, — тихо, но отчетливо говорит Ева. — Не знаю таких. Ева закатывает глаза и выдыхает. — Скажи ему, что это его знакомая из прошлой жизни. Ей ничего не отвечают, и она ждет, ждет и ждет. В какой-то момент ей уже кажется, что пора сваливать, но тут дверь распахивается. Ева вздрагивает. — Ну привет, дорогуша. На пороге стоит Ринза — старше, чем она его помнила; широкий, приземистый, подрастерявший былую густоту волос. На нем серо-синий костюм-тройка и грязные ботинки. Ева морщится, изображая подобие улыбки. — Где моя сестра? — не церемонясь, спрашивает она. — И тебе добрый вечер, — хохотнув, отвечает Ринза. — Едет. — Она едет уже месяц. Ты ее по стенам катаешь, что ли? Ринза хмыкает. — А тебе палец в рот не клади. Я всегда говорил, что мой старик был крайне добр к тебе. Даже слишком. — Что ты подразумеваешь под словом был? — Что его больше нет. Она была готова к этому ответу, но в ушах все равно звенит, а внутри все поджимается, трясется. А потом обрывается. Господина Дрейфуса больше нет. — Значит, за него теперь ты? — холодно спрашивает Ева. Ринза подбоченивается. — Смотри-ка, быстро соображаешь. Хотя папаша мой вряд ли за ум тебя ценил, а? Ева морщится. Мерзкий клоп. — Где моя сестра? — повторяет она. — Пока одно, пока другое… Сама понимаешь, всем надо заплатить, всех подмазать. Повозка выехала пять дней назад, — невозмутимо ведет плечами Ринза и поджимает губы уголками вниз. — Встали с остальными эвакуированными, наверно. Сейчас там така-а-я неразбериха. Ева медленно приближается к нему. Ее всю потряхивает от злости. — Говори правду, — обманчиво спокойно цедит она. — Где моя сестра? — Я уже сказал тебе: пять… — Ворота закрыли больше недели назад! — рявкает Ева. — Недели! Говори правду! Ты ее так и не вывез оттуда?! В глазах Ринзы что-то опасно блестит. Лицо его становится хищным, а потом он легко — слишком легко, черт побери! — ловит руку Евы, которой та замахивается для удара. — Не забывай, с кем разговариваешь, шлюха, — сплевывает он в сторону. Ева кривится. — Не смей меня так называть. — Что, раз папаша тебя клиентам не отдавал, значит, не шлюха? — с издевкой выплевывает ей в лицо Ринза. — Ты все равно ему продалась, только подороже. — Ничего ты не знаешь, — зло говорит Ева, пытаясь высвободить руку. — Твой отец оказался достойным человеком, в отличие от тебя, выродка… Он ударяет ее коленом в живот — резко, без эмоций. Чтобы не оставлять следов, мелькает в голове у Евы, пока она кашляет, согнувшись пополам. Ринза нависает сверху и почти с заботой в голосе говорит: — Ну-ну, дорогая. Веди себя прилично. Будь хорошей девочкой, а не то я припомню тебе твой долг. — Сестру мою ты не привез, так что засунь его себе знаешь куда… — хрипит Ева. — Жду не дождусь, когда засуну тебе, — ухмыляется Ринза. — И если продолжишь разговаривать со мной в таком тоне, то будь уверена, это случится совсем скоро. Она откашливается в последний раз, а он кладет руку ей на лопатки. Спину неприятно сводит. Приближаются и удаляются шаги прохожих. Конечно, Ринза хочет обставить все так, словно помогает ей, чтобы никто и не подумал, что здесь может происходить что-то не то. Ева поднимается и смотрит Ринзе в глаза — презрительно, холодно. — У тебя ничего не выйдет, — цедит она. — Господин Дрейфус уже давно сделал мне все документы как положено. За что я ему очень благодарна. Тебе, конечно, это чувство незнакомо. На губах Ринзы играет непринужденная ухмылка. — Ах, ну раз твои документы в порядке… Кстати, давно ли ты стала экспертом и умеешь отличать подделку от оригинала? Впрочем, не суть важно. — Вот именно, — бросает Ева и повторяет: — Так что ничего у тебя… — Ой, — притворно хлопает он себя по лбу. — Точно. Я же как раз принес тебе кое-что, освежить память, — Ринза тянется во внутренний карман пиджака. Ева неосознанно делает шаг назад. — Знакомая бумажка? Ринза выуживает свернутый вчетверо лист бумаги, раскрывает его и принимается читать, театрально вытягивая лист перед собой: — Я, Ева Мерц, личный номер такой-то, адрес такой-то, обязуюсь выплатить… так-так-так… либо отработать… ля-ля-ля… в размере… Ух, какие цифры. Давненько таких не встречал. Он вертит бумажкой перед ее носом: — Полюбуйся. Твоя подпись. — Черта с два! Там совсем другое должно быть написано! — Ева яростно пытается вырвать у него листок, но он не дает. Потом усмехается, раскрывает лист снова и тычет ей в лицо: пусть, мол, полюбуется. Только ничего она там не разберет, и он, сволочь, это знает. В ушах стучит, взгляд мажет по испещренной буквами бумаге. В самом низу — подписи и штамп. Это все, что она может понять. — Так что не забывай: я владею тобой, Ева. Ты моя — целиком, вся, с потрохами. — Там же все не так должно было быть… ты… Ты же сам диктовал, — запинаясь и заговариваясь, Ева делает шаг назад. Ноги становятся ватными. Неужели он обманул ее — вот так просто, как ребенка провел?.. — Ты моя, Ева, — в голосе Ринзы ядовито сочится обещание угрозы. — Если я приду с этим в военную полицию, ты знаешь, что будет. Тебя отправят отрабатывать долг — либо на общественных началах, либо ко мне. А ты знаешь, куда сейчас отправляют должников? Знаешь? — он расплывается в улыбке, которая Еве кажется оскалом. — За стену их выпихивают. Потому что кормить вас, нахлебников, нечем. Бодренькие слова говорят, мол, работники нужны, отбивать Марию будем… Только ты не хуже меня понимаешь, что это значит. Лишние рты тут никому не нужны. Но от твоего я не откажусь, — пускает очередную сальность, а Еве уже все равно. — Так что не забывайся, дорогуша. — Ч-что ты от меня хочешь? — мертвым голосом спрашивает Ева. — Чтобы ты пошла со мной по-хорошему, — пожимает плечами Ринза. — Я могу взять тебя силой. Но намного сильнее мне хочется посмотреть на твое блядское лицо и знать, что ты выбрала это сама. Еву передергивает. — Этому не бывать, — на негнущихся ногах она делает шаг назад, другой, третий, а потом срывается на бег. Ни за что она с ним не пойдет. Сгинет, но только бы не к Ринзе. Эта мысль пульсирует в ее висках, пока она что есть мочи несется прочь. Ринза за ней не бежит, но Ева так долго поддавалась сковывавшей тело панике, что ей хочется до одури, до боли в легких нестись куда глаза глядят, пока она еще может. Его отец, пусть и был владельцем борделя, какие-то представления о морали имел. И когда Еву купил, был… к ней благосклонен. По крайней мере, ни разу ни под кого не подложил. Даже под себя. Она долго не понимала. Радовалась сначала, потом — недоумевала. Даже немного обижалась на него, ну это уже потом, когда из девчонки девушкой начала становиться. Кажется, даже немного влюбилась. Ну а кто бы на ее месте не влюбился? Он всегда одет был с иголочки, пах вкусно. Покровительствовал. В какой-то момент ей показалось, что она его даже любит. Да и он не самым плохим вариантом был. Не был бы к ней жесток… наверное. Ева надеялась, что не был бы. Ну, а то, что он ее на обзор всем выставлял, лицом торговать — так не наверх же отправлял клиентов ждать. Наливать, улыбаться, обхаживать — ну так это пережить можно. Потом-то она уже все поняла, как постарше стала и портрет его дочери нашла. Умершей. Было дело, даже злилась, что так на нее похожа. Что из-за этого полюбить ее только по-отечески можно… Злилась сильно, что отдаться ему хотелась, а ему ее брать — нет. Так и не узнала, каково это — с ним. С другими-то все торопливо было, приземленно. Ну да что уж теперь. Повезло ей, да и все. Вот такой вот фарт выпал, родилась в подземном городе, мать в бордель продала — за мешок картошки. Вот везенье… Получается, господин Дрейфус заплатил за нее дважды. Второй раз — когда этот долг дурацкий закрыл… Так она на поверхность хотела, что в лепешку расшибиться была готова. Связалась с бандитами какими-то, а он узнал, отругал. Снова покровительствовал… Ева останавливается, упирается ладонями в колени и дышит, как собака, чуть ли язык на плечо не вешает. Вот и дом ее. Не ее, конечно, так, крохотную квартирку снимает, на большее не хватает. Открывает общую входную дверь. Кое-как поднимается на этаж, долго выуживает ключи из кармана. В голове — слова господина Дрейфуса о том, что она свободная теперь. Что выкупил он ее. Подарок. Прощальный. Видать, знал, что умирает, только ей не говорил. Замок привычно щелкает. Ева заходит внутрь. Свет не включает. Ложится на покрывало прямо в одежде, подтягивает ноги к груди. Слезы не идут, только глаза пощипывает. Взгляд падает на спинку стула, где укоризненно висит одежда для Агаты. Ева зарывает глаза. Все, значит, нет господина Дрейфуса больше. А долг есть.