Часть 39

Дмитрий Масленников

Через неделю. Диана и наш сын Масленников Алексей Дмитриевич были уже дома. Всё впервые. Первый ребёнок, первые дни дома, первые бессонные ночи. Мы оба плавали в этом новом мире, как котята, которых бросили в воду. Но, кажется, выплывали. Я смотрел на Диану и видел, как она устала. Роды — это вам не шутки. Первые роды, шестнадцать часов ада, которые она выдержала с такой силой, что я до сих пор в шоке. Она выглядела обессиленной, хотя старалась не показывать. Поэтому я позвонил помощнице и попросил срочно найти домработницу. На время. — Чтобы убирала, стирала, гладила, готовила, — перечислил я. — Диана должна заниматься только ребёнком и собой. Всё остальное — не её забота. Помощница справилась быстро. Татьяна Ивановна — женщина лет пятидесяти, серьёзная, с добрым лицом и удивительной способностью всё успевать. Она появилась в нашем доме и взяла всё в свои руки. Татьяна Ивановна приходила каждый день. Убирала, стирала, гладила, готовила. Диана только кормила Лёшу, спала с ним в обнимку и потихоньку приходила в себя. Наши родители, конечно, пытались помочь. Вернее, пытались научить Диану. — Диана, надо так пеленать! — учила моя мама. — Диана, а почему он в этой кофточке? — удивлялась Кристина. — Диана, ты уверена, что он не голодный? — допытывался мой отец. — Может, ему холодно? — добавляла Кристина. Я закатывал глаза. — Мам, пап, — говорил я. — Оставьте её. У неё всё получается. — Но мы же хотим как лучше! — возмущались они хором. — Лучше — это когда она отдыхает, а не слушает лекции о пеленании. Диана только улыбалась. Она умудрялась сохранять спокойствие, даже когда наши родители начинали свои "уроки". Честно, я поражался её выдержке. Я вышел на работу через две недели после появления Лёшки. Надо было — клиника, стройка, планы. Но каждый вечер я летел домой, к ним. Самый важный вопрос. Знаете, есть один вопрос, который меня мучает до сих пор. Почему никто никогда не говорил, что дети так вкусно пахнут? Я помню, когда мы привезли Лёшу из роддома, я подошёл к кроватке, наклонился... и пропал. Этот запах. Боже, этот запах. Смесь молока, чего-то сладкого, ванили, чистоты и просто его, Лёшиного, индивидуального аромата. Он сводит с ума. Я могу стоять над кроваткой и просто нюхать. Дышать. Вдыхать снова и снова. — Дима, ты чего там делаешь? — спросила Диана однажды. — Нюхаю, — ответил я честно. — Опять? — Опять. Это лучший запах в мире. Она засмеялась и покачала головой. — Ты ненормальный. — Знаю. Но ты же сама говорила, что дети вкусно пахнут. — Говорила. Но не до такой же степени. Первые месяцы. Лёша оказался не проблемным ребёнком. Ест и спит, спит и ест. Просыпается, требует грудь, получает, засыпает. Больше ему ничего не надо. — Нам бы так, — вздыхала Диана. — Мы так и живём, — улыбался я. — Только нам ещё работать надо. Диана смеялась. Я любил этот смех. Лёше 6 месяцев. Первый зуб. Я думал, мы готовы. Бессонные ночи накрыли нас с головой. Диана уже который день не высыпалась. Лёша просыпался, плакал, капризничал — зуб лез, видимо, болезненно. Она вставала, кормила, укачивала, а я просыпался от её шагов по комнате. Смотрел на часы. Три ночи. Четыре. Пять. В одну из ночей я не выдержал. — Диан, ложись, — сказал я, вставая. — Я сам. — Ты устал, у тебя работа... — Я выдержу. Иди спи. Она посмотрела на меня с такой благодарностью, что у меня сердце сжалось. Поцеловала и рухнула в кровать. Через минуту уже спала. А я взял Лёшу на руки. Одной рукой придерживал его головку, другой — попу. Маленький, тёплый, пахнущий молоком и счастьем. — Ну что, мелкий, — сказал я тихо. — Давай по-мужски поговорим. Чего ты орёшь? Зуб болит? Понимаю. Это больно. Но маме тоже тяжело. Давай договоримся: ты немного потерпишь, а я тебя покачаю. Идёт? Лёша смотрел на меня мутными глазёнками. — Агу, — сказал он. Я воспринял это как согласие. Я ходил с ним по комнате. Туда-сюда. Напевал что-то, чего сам не знал. Рассказывал про клинику, про стройку, про то, как мы с мамой познакомились. — Твоя мама, — говорил я. — Она у нас герой. Шестнадцать часов тебя рожала. Ты представляешь? А ты тут орёшь из-за какого-то зуба. Не стыдно? — Агу, — ответил Лёша. — То-то же. Он затих. Прижался ко мне и начал засыпать. Я ещё походил минут десять, пока он не засопел ровно. Тогда я осторожно, стараясь не разбудить, положил его в кроватку. Лёша чмокнул во сне и затих. Я стоял над кроваткой и смотрел на него. — Спи, мелкий, — прошептал я. Я лёг рядом с Дианой, обнял её. — Дим? — сонно пробормотала она. — Спи. Всё хорошо. — Лёша спит? — Спит. — Ты волшебник. — Знаю. Она улыбнулась во сне и прижалась ко мне. А я лежал и думал о том, что это и есть счастье. Бессонные ночи, мокрые пелёнки, первый зуб, запах молока и эти маленькие ручки, которые тянутся к тебе. Никто не говорил, что это будет сложно. Но никто не говорил и того, что это будет так прекрасно. Спустя год. Лёшке 1,5 года. Наш маленький спокойный ребёнок, который в первые месяцы только ел и спал, превратился в мини-ураган. Я не знаю, куда делся тот ангелочек, который лежал в кроватке и пах молоком. Теперь по дому носится вихрь ростом 80 сантиметров, который орёт «Па!», «Ма!» и «Дя!» на все лады. «Дя» — это универсальное слово. Оно означает всё: «дай», «дядя», «дерево» (когда видит за окном), «дверь» и просто радостный возглас. Лёша везде. Он залезает на диван, скатывается с него, бежит на кухню, хватает кастрюли, несёт их в зал, рассыпает кубики, орёт, смеётся, снова бежит. Иногда он злится. О, как он умеет злиться. Если что-то идёт не по его плану, Лёша замирает, сжимает кулачки, краснеет и издаёт такой звук, будто внутри у него закипает чайник. Потом топает ногой и убегает в угол. — Он дуется, — объясняет Диана. — Как ты. — Я не дуюсь! — Дуешься. Ещё как. Лёша весь в тебя. Я смотрю на сына, который сидит в углу, надув щёки, и не могу сдержать улыбку. — Иди сюда, мелкий, — зову я. Он поворачивает голову, смотрит на меня исподлобья. Потом встаёт, подходит и залезает на колени. — Па, — говорит он серьёзно. — Па, — соглашаюсь я. — Дя. — Дя. — Ма. — Ма ушла на кухню. Он кивает, устраивается поудобнее и затихает. На пять минут. Потом слезает и снова убегает по своим делам. Сегодняшний случай. Утром я собирался на работу. Надел рубашку, брюки, посмотрел на запястье. Часов нет. Странно. Я же вчера вечером снял и положил на тумбочку. — Диана, — позвал я. — Ты мои часы не видела? — Нет, — ответила она из кухни. — А куда ты их положил? — На тумбочку. — Значит, на тумбочке. Я вернулся в спальню. На тумбочке было пусто. Обыскал всю комнату. Заглянул под кровать, под подушку, в шкаф. Перерыл ящики комода. Обшарил карманы вчерашних брюк. Часов нет. — Лёша, — позвал я, выходя в коридор. Тишина. Это всегда подозрительно. Когда Лёша молчит — значит, он что-то делает. Обычно то, что делать не надо. Я пошёл на звук. Вернее, на отсутствие звука. Заглянул в зал. Пусто. На кухню — там только Диана варила кофе. — Лёша где? — спросил я. — Не знаю, — она пожала плечами. — Вроде в зале был. — Нет его там. Мы переглянулись. И тут из спальни донеслось тихое «дя». Я рванул обратно. Лёша сидел на полу возле моей тумбочки. В одной руке он держал мои часы, в другой — крышку от них. Циферблат был отдельно, ремешок отдельно, а маленькие детальки валялись вокруг него, как конфетти. — Лёша! — выдохнул я. Он поднял на меня свои огромные глаза, улыбнулся самой ангельской улыбкой и протянул мне крышку. — Па! Дя! Я смотрел на остатки своих часов. На это то, что когда-то было швейцарским хронометром, подарком отца. — Лёша, — сказал я медленно. — Ты что наделал? Он наклонил голову, явно не понимая, в чём проблема. Потом встал, подошёл ко мне и протянул ремешок. — Па, — повторил он. — Дя. — Это «дя» были мои часы, — вздохнул я. Диана заглянула в комнату и замерла. — Ой, — сказала она. — Ой, — согласился я. — Это же те часы, которые тебе папа подарил? — Ага. — Дорогие? — Были. Лёша тем временем уже потерял интерес к нашему разговору и принялся изучать мои носки, которые нашёл под кроватью. — Дима, — Диана подошла ближе. — Ты злишься? Я посмотрел на сына. На его довольную мордашку, на эти глаза, в которых не было ни капли зла — только любопытство и радость. — Нет, — сказал я. — Не злюсь. — Правда? — Правда. Он же не специально. — И разобрал твои часы. — И разобрал мои часы, — кивнул я. — Будем считать, что это его первый инженерный опыт. Диана улыбнулась. Я подошёл к Лёше, поднял его на руки. — Слушай, мелкий, — сказал я строго. — Часы брать нельзя. Это папины. Понял? — Дя, — ответил он и потянулся к моему носу. — Не дякай. Скажи: понял. — Па! — Ладно, сойдёт. Я поцеловал его в щёку. Он засмеялся и обнял меня за шею. Диана стояла рядом и смотрела на нас. — Знаешь, — сказала она. — А я ведь думала, что ты будешь ругаться. — На что ругаться? — я пожал плечами. — Часы — это просто вещь. А он — наш сын. — Мудро. — Я вообще мудрый. Просто не всегда показываю. Она засмеялась и поцеловала меня. Лёша, зажатый между нами, возмущённо завозился. — Па! Ма! Дя! — Всё, всё. Иди уже, исследователь. Я опустил его на пол. Он тут же рванул в коридор — видимо, на поиски новых приключений. — Часы жалко? — спросила Диана. — Немного, — признался я. А из коридора донеслось довольное «дя». Кажется, Лёша нашёл мои ботинки. Знаете, на самом деле, иметь сына — это очень, очень, очень круто. Я часто вспоминаю своё детство. Мне было года три, а старшему брату Артёму — семь. И вот папа делает с ним зарядку во дворе. Приседания, отжимания, всякие такие штуки. А я стою рядом и пытаюсь повторить. Криво, косо, падаю, встаю и снова пытаюсь. Папа смотрит и улыбается. А я чувствую себя таким взрослым, таким причастным к этому мужскому делу. Или когда мы просто гуляли зимой. Идём по снегу, Артём впереди, я плетусь сзади, пытаюсь не отставать. И вдруг — подсечка. Я лечу в сугроб лицом вниз. Снег в носу, в ушах, за шиворотом. Артём стоит и ржёт. Я сначала реву, а потом тоже начинаю смеяться. Потому что это весело. Потому что это брат. Потому что это жизнь. Теперь я смотрю на своего сына и понимаю: у него будет так же. Лёхе уже четыре с половиной. Четыре с половиной, почти пять. Куда так летит время? Я просто не понимаю. Кажется, только вчера мы несли этот маленький комочек из роддома. Он помещался на одной руке, пах молоком и счастьем. А сегодня он уже разбирает мои часы, спорит со мной и требует, чтобы я катал его на машине. Вчера, например, разобрал мои часы. Сидел на полу, довольный, с хитрой улыбкой, а вокруг него валялись детальки. Я сначала офигел, а потом посмотрел на его мордашку и не смог злиться. Ну как можно злиться на это счастье? А ещё мне скоро тридцать пять. Тридцать пять. Я не понимаю, с какой скоростью движется этот мир. Кажется, ещё вчера я сам бегал по сугробам, а сегодня у меня уже сын. Я отчётливо помню, когда первый раз познакомился с Дианой. После аварии меня привезли в больницу.Переломы, ушибы, всё как полагается. Положили на операционный стол, вокруг суета, врачи, сёстры, а я в отключке от обезболивающих, но в сознании. И вдруг надо мной склонилась девушка в маске. Только глаза видны. Зелёные. Такие зелёные, что я забыл, как дышать. Забыл про боль, про аварию, про всё на свете. — Не переживайте, — сказала она. — Всё будет хорошо. Я вам обещаю. И я почему-то сразу поверил. Абсолютно. А сам думал: «Я хочу увидеть эти глаза ещё раз. Обязательно. Хоть как-нибудь». А когда очнулся после операции, первое, что спросил у медсестры: «Кто та девушка с зелёными глазами?» Медсестра засмеялась: «Это наш хирург, Диана Александровна. Только ты, милок, даже не надейся. Боже, сколько всего мы пережили. Сначала был блин. Я долго её уговаривал, она не сдавалась. Поначалу она даже смотреть в мою сторону не хотела. Я приходил в больницу под любыми предлогами — то справку забрать, то анализы пересдать, то просто мимо проходил. Она закатывала глаза, говорила: «Масленников, ты достал уже». А я не мог остановиться. А плен? Потом был суд — не наш, а по делу Егорова, но я там был, и она была. Я творил такую херню, что сейчас вспоминать смешно и стыдно одновременно. А потом случилось то, что я до сих пор вспоминаю с содроганием. Мы расстались. Я наломал дров. Серьёзно. Так, что она решила уйти совсем. Мало того что рассталась, так ещё и собралась увольняться из компании. Принесла заявление. А я... я не мог её отпустить. Каждый раз, когда она приносила заявление, я его рвал. Говорил: «Я подумаю». Первый раз — порвал. Второй — снова порвал. Катька, мой секретарь, уже закатывала глаза: «Дмитрий Андреевич, ну сколько можно?» А я не мог иначе. Потому что без неё всё теряло смысл. И предложение я делал не раз. Три раза, если быть точным. Бог любит троицу, как говорится. Мы уже расстались тогда. Думали, что всё кончено. Что не вместе, не будем, не надо. А потом была свадьба Полины и Сударя. Мы встретились там. Случайно. Или нет — кто теперь разберёт. Одна ночь. Которая всё изменила. Потом скрывала, что беременна. Я узнал позже. Гораздо позже. Она не хотела рассказывать, не хотела меня нагружать, думала, что справится сама. Носила под сердцем нашего сына и молчала. Если бы я не настоял, если бы не пришёл, не спросил, не потребовал правды — я мог бы никогда не узнать, что у меня будет сын. Наше чудо, наша радость, наш ураган. А теперь? Теперь мы ждём второго. Диана снова в положении, снова токсикоз, снова бессонные ночи. В этот раз мы решили не узнавать пол ребёнка. В прошлый раз нам сказали, что будет девочка, а родился Лёха. Мы, конечно, не расстроились — он наш любимый. Теперь хотим сюрприз. Пусть будет, как будет. Диана снова ушла в декрет. Хотя, кажется, буквально недавно она только вышла из первого. Ушла из моей компании, где работала, и полностью сосредоточилась на клинике. Клиника. Я, конечно, являюсь спонсором. Как никак, это её мечта. Она любит заниматься своим делом — и пусть занимается. Тем более клиника направлена на такое доброе дело, как детская хирургия. Мало кто берётся за это. Сложно, ответственно, нервно. А она решилась. И теперь пытается обучиться чему-то новому, развивается, ездит на курсы, консультируется с лучшими. Она уже не так часто оперирует, как раньше. Всё-таки административная работа отнимает кучу времени. Но иногда, когда случаются сложные случаи, она встаёт к столу. И тогда я вспоминаю, как мы познакомились. Как я впервые увидел эти зелёные глаза. Сегодня. Мы были у моих родителей. Мама, как всегда, напекла пирогов. Целая гора: с капустой, с яйцом, с повидлом. Диана, несмотря на токсикоз, умяла три штуки и попросила добавки. — Растёт будущий ребёнок, — улыбнулась мама. — Или просто вкусно, — ответила Диана. А после обеда я решил покатать Лёху. У родителей коттеджный посёлок, закрытый, места много, машин почти нет. Идеальные условия для зимних забав. Я нашёл в гараже надувную плюшку. Привязал верёвкой к машине. Усадил Лёху, проверил, держится ли. Сел за руль. — Держись крепко! — сказал я. — Поехали! — Па! — заорал Лёха. — Па! Давай быстрее! Я нажал на газ. Совсем чуть-чуть. Километров десять в час, не больше. И Лёха заорал от восторга. Он визжал, хохотал, болтал ногами и требовал ещё. Из дома вышла Диана, держась за живот. — Дима! — крикнула она. — Ты что творишь?! — Катаю сына! — крикнул я в ответ. — А если упадёт? — Не упадёт! Она вздохнула и покачала головой. — Масленников, — сказала она. — Ты невозможен! — Это комплимент?!— улыбнулся я. — Это констатация факта! Я засмеялся и снова нажал на газ. Мы катались ещё полчаса. Потом пошли в дом пить чай с пирогами. Лёха сидел на коленях у деда, и взахлёб рассказывал, как он катался. Я смотрел на них. На сына. На жену с округлившимся животом. На родителей. И думал: вот оно, счастье. И время летит. И мне скора тридцать пять. И сын растёт. Но такие моменты — они остаются навсегда. Плюшка, снег, визг сына. Ради этого стоило пройти через всё.