Глава 6

Они вывалились из чёрного зева грота, как выплескивается пробка, и рухнули на сырую, поросшую мхом землю. Воздух! Он был холодным, влажным, пахнущим хвоей, гниющими листьями и свободой. После спёртого, горячего кошмара туннеля он казался божественным нектаром. Некоторое время все просто лежали, задрав лица к низкому, серому небу, судорожно вдыхая. Даже Гэндальф сидел, обхватив посох, и его могучие плечи слегка вздрагивали. Он был жив, но казался выгоревшим изнутри, как уголёк после сильного жара. Сашка прислонилась к стволу сосны и закрыла глаза. Дрожь в руках медленно утихала, вытесняемая чисто физическим истощением. В голове стояла тишина — благословенная, пустая тишина, в которой не было ни гула, ни песенок, ни даже таракана. Тот, похоже, окончательно впал в кататонический ступор. Первым пришёл в себя Арагорн. Он встал, отряхнулся и стал осматривать местность. Они находились на крутом, лесистом склоне. Где-то внизу, сквозь чащу, слышался шум быстрой воды. – Река Нимродель, – сказал он. – Мы на восточных склонах. Лориэн близко. Они разбили лагерь на первом же относительно ровном клочке земли после спуска. Воздух ещё пах свободой, но в нём уже висела усталость — тяжёлая, костная, после бега, песни камней и сна огненного чудовища. Боромир не мог сидеть на месте. Адреналин, не нашедший выхода в бою, гнал его. Он видел, как Гимли и хоббиты копошатся у опушки, собирая хворост для костра. Простое дело. Солдатское дело. Не думая, он направился к ним. Здоровая рука автоматически потянулась за охапкой валежника. Левая, в косынке, попыталась помочь — придержать, подхватить. Пальцы, слабые и непослушные, лишь отшвырнули сухую ветку. Он нахмурился, попробовал снова. На этот раз не удержал, и маленькая кучка хвороста, собранная Пиппином, рассыпалась. — Эй, осторожнее! — возмущённо пискнул хоббит. — Да дайте я, — буркнул Боромир, пытаясь левой рукой и коленом собрать раскиданные прутья. Это выглядело жалко и нелепо. Каждый его мускул, каждая жила кричали о привычной силе, но висящая на повязке левая рука превращала простейшее действие в унизительный фарс. На его лице застыла знакомая маска — смесь ярости, концентрации и глухой, кипящей досады. Именно в этот момент Сашка, наблюдавшая за ним с каменной невозмутимостью с того самого разговора в туннеле, почувствовала, как что-то в ней щёлкнуло. Усталость, страх, ответственность — всё это переплавилось в холодную, ядовитую решимость. "Ты можешь голыми руками драться с ужасом в камне, но не можешь просто СИДЕТЬ и дать своей руке срастись? Твоя легендарная нуменорская воля настолько примитивна, что работает только на "бей" и "беги", но не на "терпи" и "жди"? Это позор для твоих же способностей!" Она встала, отряхнула колени и подошла к нему так близко, что он невольно откинулся назад, насторожившись, из рук его снова выпало несколько веток. – А, знаешь что, принц, – начала она тихо, но с таким ледяным шипящим оттенком, что даже Арагорн насторожился на другом конце привала. – Я тут наблюдаю за тобой и вижу классический когнитивный диссонанс. Твой внутренний образ — "столп общества". А физическая реальность — "пациент с рваной раной, зашитой нейлоновой ниткой". И они как-то не совпадают. И знаешь, что самое смешное? Она сделала театральную паузу, глядя ему прямо в глаза. – Меня это уже достало. Я устала быть живым напоминанием о том, что твоя броня не вечна. Так что давай, как взрослые люди, решим этот вопрос раз и навсегда. У тебя есть три варианта. Она отогнула пальцы. – Раз: я снимаю швы прямо сейчас. Всю эту ересь и осквернение твой божественной воинской плоти. И дальше она срастается, как бог даст. Гноится, сочится, болит месяцами. Зато героически и без посторонней помощи. Гондорским бульдозерам сепсис нипочём, я слышала. – Два: ты продолжаешь эту комедию, а я вкалываю тебе курс антибиотиков. Внутримышечно. Каждые восемь часов. Иглой. Толстой. В то самое место, на которое больно садиться. Потому что доверия к твоей способности соблюдать стерильность ноль. – И три, – она отогнула третий палец, и её голос стал тише, но острее, – ты перестаёшь доказывать окружающим и особенно себе, что законы биологии и медицины — это личное оскорбление твоей мачо-статусности. Ты сидишь смирно. Ты даёшь руке зажить. И тогда, через две недели, ты снимешь мои дурацкие бинты и снова станешь памятником самому себе. Целым. А не столпом с гниющим фундаментом. Она склонила голову набок. – Выбирай. Но учти — первый и второй варианты сильно ударят по твоему комфорту. И по моему запасу медикаментов. А третий... третий потребует от тебя немножко смирения. Что, как я понимаю, для сына Денетора — самая сложная в мире задача. Повисла оглушительная тишина. Даже ветер в соснах замер. Пиппин застыл с охапкой хвороста, открыв рот. Мерри медленно отползал за ближайший камень. Гимли стоял, уперев кулаки в бока, и его борода дёргалась — то ли от возмущения, то ли от восторга. Арагорн прикрыл глаза, будто наблюдал за казнью. Леголас смотрел с отстранённым любопытством, как на редкий и опасный цветок. Боромир сидел, вернее, застыл на корточках среди рассыпанного хвороста. Его лицо было полотном, на котором сменялись краски: багровая ярость, пепельная неловкость, ледяное непонимание и, наконец — глубокое, ошеломлённое осознание. С ним так не разговаривали. Никогда. Ни отец в приступах чёрного гнева, ни командиры, ни даже враги на поле боя. Эта… эта девчонка с иголками разложила его существование на три пункта, как счёт в трактире, и ткнула ему ими в нос. И самое чудовищное — она не кричала. Не истерила. Она констатировала. Её голос был холоден и точен, как её скальпель. И каждое слово било не в гордыню воина, а в стыд разумного существа, которого поймали на детской, упрямой глупости. Он увидел себя со стороны. Не героя, борющегося с немощью. А дурака, тыкающего раненой рукой в палки, пока мир рушится. И этот образ был настолько жалок, что вся ярость в нём схлопнулась, как проколотый пузырь. Он медленно выдохнул. Звук вышел хриплым, сдавленным. – Третий, – выдавил он. Голос был лишён всего — бравады, металла, силы. Это был просто усталый голос человека, которого только что разобрали по винтикам. – Моргот с тобой. Третий. Сашка кивнула, без тени триумфа. Её собственная ярость, выплеснувшись, оставила после себя пустоту и лёгкую тошноту. – Мудрый выбор. Для разнообразия. – Она повернулась, чтобы уйти, но на полшага остановилась и бросила через плечо уже обычным, сухим, протокольным тоном: – И да. Если ещё раз увижу, как ты этой рукой хоть соломинку пытаешься поднять — я выберу за тебя. И это будет вариант два. Я припасла одну иглу… особую. Для непонятливых. Она пошла к своему рюкзаку, чувствуя на спине его тяжёлый, пристальный взгляд. Но теперь в нём не было ненависти. Был шок, истощение и дикое, невероятное раздражение от того, что его вогнали в угол не силой меча, не магией, а безупречной, железной логикой и угрозой укола в то самое место, на которое больно садиться. Гимли первым нарушил тишину. Он громко крякнул, подошёл к Боромиру и молча начал собирать рассыпанный хворост, деловито отодвигая его здоровую, но безвольно повисшую руку. – Что ж, гондорец, – пробурчал он, не глядя. – Бывает. У меня дядя Один тоже, бывало, с гондолинской сталью спорил — пока ему этой сталью по шлему не треснули. Иногда лучшая тактика — отступить и перегруппироваться. Особенно когда противник вооружён… э-э-э… особой иглой. Слова гнома, грубые и простые, стали тем самым якорем, который вернул Боромира в реальность. Он глупо покосился на свою забинтованную руку, потом на спину уходящей Сашки, и… фыркнул. Звук был коротким, хриплым и совершенно невольным. Не смех. Скорее, звук лопнувшего напряжения. Арагорн, наконец открыв глаза, встретился взглядом с Леголасом. Эльф едва заметно поднял бровь, будто говоря: "Любопытно. Их ритуалы доминирования столь же причудливы, как и наши". – Кажется, – тихо сказал Арагорн, больше самому себе, – наш лекарь только что провела самую успешную дипломатическую миссию со времён Последнего Союза. Усмирила гордыню Нуменора, не обнажив меча. А в голове у Сашки, уже рывшейся в аптечке, ликовал тот самый одинокий таракан: "Сработало! Пригрозила гондорскому бульдозеру антибиотиком в пятую точку — и он сдался! Медицина, мать её! Только б до Лориэна дотянуть без новых косяков… И где эта чёртова особая игла? Надо проверить, не затупилась ли…" Её собственная ярость, выплеснувшись, оставила после себя физическую потребность стереть следы этого дня. Она чувствовала на себе грубую шерсть его плаща, который всё ещё висел на плечах. Он пах пылью Серпантина, её потом и его упрямством. Это был артефакт её слабости. Она сняла его одним резким движением, сложила, не глядя, в тугой прямоугольник и уверенным шагом подойдя к смирно сидевшему у разгорающегося костра Боромиру, протянула ему. – Вот. Не понадобился. Меня уже не колотит. – Её голос был сухим, как пыль, но в нём слышалось не только профессиональное заключение. Слышалось желание закончить это. Сейчас же. Он посмотрел на свёрток ткани, потом на её лицо. Взял. Пальцы слегка дрогнули — от усталости или от чего-то ещё. – А та игла... особая? – спросил он тихо, уже без вызова. С любопытством. С попыткой понять, где в этой женщине кончается хладнокровный расчёт и начинается простое человеческое безумие. Сашка отвела взгляд. – В моей профессии, – сказала она ровно, – полезно, чтобы пациент верил в существование особенно неприятной процедуры. Независимо от её фактического наличия. Спокойной ночи, принц. И она ушла, оставив его сидеть с плащом в руках и с новым, сложным чувством. Его не просто поставили на место. Ему вернули его вещь, лишив её всякого сакрального смысла заботы или поддержки. Это был акт закрытия счёта. "Ты взял себя в руки? Я тоже. Спасибо. Вот твоё барахло. Я свободна". Гимли, наблюдавший за этим, проворчал, поднося к костру первую охапку хвороста: – Чётко. Без лишних слов. Прямо как расторжение контракта на добычу руды. Уважаю. Боромир сидел, сжимая в кулаке тот самый плащ. Не просто сидел – он излучал такую концентрацию обиженной гордыни, что вокруг него, казалось, в воздухе застыли крошечные, невидимые льдинки с выгравированными словами "как она посмела". "Так", – мысленно бубнил он, – "осада. Осада крепости Леди-Лекарь. Крепость вооружена до зубов: сарказм, скальпели, угроза тычков в мягкие, сидячие места. Лобовой штурм провалился с треском. Нужны… разведчики. Или катапульты. Или договор с гарнизоном на условиях полной капитуляции… её капитуляции, разумеется!" Он мрачно посмотрел на свою забинтованную руку. Она излучала немой укор из-под бинтов: "Слушайся тётю, балда". Гимли, примостившийся рядом и точивший топор с таким усердием, будто собирался бриться, крякнул: – Что, гондорец, плащ на память? Хочешь, я на нем выведу руническую надпись: "Здесь был победитель, пока не пришла та, что с иголкой"? – Заткнись, гном, – буркнул Боромир, но беззлобно. – Я стратегию обдумываю. – Ага, стратегию, как не сесть на иглу. Мудрая стратегия. Мою тётю Груту как-то укусил за зад волколак-подранок, так она потом три месяца на брюхе ползала и на гоблинов шипела. Не рекомендую. Тем временем Сашка, рыская в своей сумке, наконец извлекла на свет божий ту самую особую иглу. Она была длиной в пол-ладони, толстой и с маленькой, но зловещей зазубриной на кончике. – Ага, вот ты где, красавица, – прошептала она с какой-то нездоровой нежностью. – Сиди тут, пугай непослушных гондорцев. Мало ли что. Пиппин, сгорая от любопытства, подполз поближе. – Александра, а это правда особенная игла? Она волшебная? – Особенная, – кивнула та с важным видом. – Видишь зазубринку? Это чтобы, если что, не просто уколоть, а ещё и зацепить. Для особенно упрямых пациентов. Чтоб запомнили. – Ого! – Пиппин был впечатлён. – А… а Боромиру она понадобится? – Э-э-э, – вмешался Мерри, оттаскивая кузена за капюшон. – Я думаю, Боромир как раз демонстрирует образцовое поведение пациента. Правда? Боромир, поймавший этот взгляд, издал звук, средний между фырканьем и стоном. – Образцовое, – скрипнул он. – Я тут медитирую на тему хрупкости плоти и важности смирения. Увлекательнейшее занятие. Леголас, слушавший этот диалог с высокомерно поднятой бровью, мягко заметил Арагорну: – Странные ритуалы у смертных. Угрозы физической расправы за несоблюдение постельного режима… Это как-то прямолинейно. – Зато эффективно, – парировал Арагорн, с трудом скрывая улыбку. – За полчаса она добилась того, чего я не мог добиться от него три дня. Это искусство. Вечерний воздух начинал пробирать до костей. Сашка невольно ёжилась в своей куртке, пытаясь натянуть на кисти рукова шерстяной накидки Боромира. И тут произошло нечто. Боромир, не глядя на неё, резким движением швырнул ей под ноги тот самый плащ. – Надень, – буркнул он в сторону костра. – Ты дрыгаешь ногой с частотой три раза в секунду. Это отвлекает от стратегического планирования. И вообще, вид замерзающего лекаря подрывает боевой дух отряда. Это не забота. Это… тактическая необходимость. Он произнёс это её же сухим, протокольным тоном, почти пародийно. Наступила пауза. Даже ветер в соснах, казалось, замер в ожидании. Сашка посмотрела на плащ, потом на Боромира. Потом медленно подняла его. – О, – сказала она с ледяной вежливостью. – Принц озаботился психологическим климатом в коллективе. Тронута. Изучаешь менеджмент? – Изучаю, как не слышать стук зубов в радиусе пяти метров, – парировал он, всё ещё глядя в огонь. – Угроза для скрытности. Она накинула плащ. Он был грубым, тёплым и пах дымом, хвоей и тупым гондорским упрямством. – Благодарю за вклад в общую скрытность, – сказала она, усаживаясь поудобнее. – Кстати, о скрытности. Если ты будешь продолжать ворочаться с таким лицом, будто тебе предлагают добровольно поглавить гарнизон Мордора, то нас найдут не по стуку зубов, а по волнам негодования, исходящим от твоей персоны. Гимли фыркнул, давясь крошками лембаса. – Нравится мне эта баталия, – пробурчал он. – Ни крови, ни криков, а драка – хоть куда. Прям как у гномов, когда спорят, чей клад древнее. Боромир наконец повернул голову и встретился с Сашкой взглядом. В его глазах уже не было шока. Там тлел знакомый огонь, но теперь он был приправлен толикой… азарта? Вызова другого рода. – Лекарь, – начал он с преувеличенной учтивостью. – Вопрос из области вашей… науки. Допустим, осаждённая крепость. Боевой дух высок, но командир гарнизона получил ранение и пытается лично таскать камни на стену, рискуя загноением раны. Как бы вы его… уговорили прекратить? – О, просто, – парировала Саша, поправляя плащ. – Напомнила бы ему, что гниющая конечность пахнет куда хуже и заметнее, чем вражеские трупы. И привлекает не орков, а стервятников, которые своим кружением демаскируют крепость лучше любой сигнальной ракеты. Сугубо тактический аргумент. Уголок рта Боромира дрогнул. – Записываю. Стервятники как фактор сдерживания. – Всегда рада помочь в военном планировании. Над лагерем повисло новое, странное спокойствие. Вражда не исчезла. Она просто перешла в словесные шахматы с привкусом черного юмора. И оба игрока, кажется, нашли в этом какую-то дикую, извращённую прелесть. А одинокий таракан в голове у Саши, наблюдая за этим, с облегчением почесал лапками и решил, что можно и отдохнуть. Похоже, горячий гондорский парень усвоил главный урок: иногда, чтобы победить, нужно просто не сесть на иглу. Особую. С зазубриной.