Часть 6

Мельхиор

      Окно уже было достаточно расширено совместным трудом стольких рук, и теперь осталось лишь соединить его с землей при помощи доставленного другими игроками металла. Высунув голову наружу, Мельхиор увидел ледяную стену, окружившую башню, и с неожиданной нежностью подумал о Бальтазаре, явно и создавшем эту опору. Кто знает, не вмешайся он, может быть, башня уже лежала бы в руинах, и все люди, суетившиеся рядом, были бы мертвы. А впрочем, расслабляться и праздновать победу еще пока рано — они все еще внутри, и по старой конструкции по прежнему часто проходится волна дрожи, возвещавшая о новых разрушениях где-то в ее недрах. Счет идет, возможно, на минуты, и тратить время на размышления теперь...       Мельхиора обложили копьями, решетками и просто каким-то металлическим мусором, и все это он собрал в большую кучу. Сосредоточился, собирая магию в руках, сказал товарищам держаться подальше от места, где скоро не останется кислорода, и взялся за дело. Сила текла из ладоней так легко и естественно, что было даже приятно; хотелось закрыть глаза, расслабиться и дать волшебству ту волю, что была ему свойственна, но приходилось все время одергивать себя и не позволять мысли ни на мгновение убегать. Металл в руках очень быстро сделался мягким, податливым и теплым, и без труда Мельхиор выкинул эту массу за окно, раскатывая ее длинной горкой от их тюрьмы до ледяной глыбы. Где-то остались шероховатости, и Мельхиор послал пламя туда, разглаживая, поправил бортики, чтобы никто не вылетел в полете, оглядел еще раз свое творение; повернулся к испуганным людям с довольной улыбкой.       — Выходим по одному, — распорядился он, хотя едва ли кто-то из парней собирался выйти парой. — Скатывайтесь вниз и сразу отходите, чтобы в вас не врезался следующий.       Это тоже было довольно идиотским уточнением, будто бы все ребята никогда с горки не катались и не знали простейших правил; тем не менее, все они покивали с серьезными минами, будто действительно задумались над услышанным, а после выстроились в шеренгу и принялись бойко прыгать в окно. Первые съезжали тихо, пребывая в напряжении, но когда стало ясно, что внизу ждет свобода, люди принялись кричать и смеяться, словно малые дети. Мельхиор оставался в башне, вздрагивая каждый раз, когда где-то срывался камень, но посмеивался про себя, слушая эти вопли. Катастрофа только что миновала и волшебным образом ее близость делала простое развлечение в разы слаще...       Раненный блондин сидел, подпирая спиной стену, и тоже смотрел на то, как все, включая его бывшего друга, скатываются вниз.       — Ну, кажется, остались только мы двое, — произнес Мельхиор, когда последний парень скрылся в окне.       — Я чувствую себя ужасно, — пожаловался парень. — Ненавижу быть обузой.       — Ты не обуза. А винить нужно тех, кто эту дебильную башню придумал и построил, — Мельхиор подошел к нему и сел, подставляя спину. — Цепляйся покрепче.       Почувствовал мокрые от крови руки на своей спине, ощутил тяжесть горячего тела, поморщился от дыхания возле уха; встал, кряхтя, и пошел к выходу, крепко вцепившись руками в колени блондина.       — Эй, городской? — из-за близости его лица голос звучал неприятно громко.       — Ну, что?       — Как тебя зовут, я упустил?       Мельхиор занес одну ногу, наступил на металл, с трудом вытащил все свое тело и лишь чудом не рухнул, особенно неповоротливый из-за груза; парень продолжал крепко сжимать плечи и очень явно ждать ответа.       — Мельхиор Леруж.       — Мельхиор. Я буду помнить. Мельхиор...       В лицо ударил ветер, в ушах зазвенело, и морозный воздух проглотил их, а уже через мгновение горка сменилась льдом, отчего по копчику проскользнула боль, а следом ноги воткнулись в землю. Спасены! Выбрались! Все!       Вокруг стояли остальные игроки, грязные, раненные, растерянные; однако появление своего спасителя встретили неожиданной для него самого радостью и овациями.       — Вы чего? — оторопел Мельхиор. — Чего орете?       С небольшим промедлением пришло осознание, что толпа явно насчитывала больше народу, чем было в башне даже в самом начале; попадались какие-то плачущие женщины, старики качали головами, дети бегали вокруг, визжа и размахивая руками, а ослепительный Нами отражался от белой одежды медицинского персонала, уже спешившего на помощь. Блондина сняли со спины и осторожно переложили на носилки, вырвав из его тела несколько жалобных стонов; но когда Мельхиор повернулся на него, взгляд этого человека просветлел, и могло даже показаться, словно с его губ сорвалось металлическое имя спасителя.       Следом подняли Мельхиора, а то он, оторопевший, все продолжал сидеть и пялиться на окружающих снизу вверх, как ребенок. Его одежду отряхнули от снега, белый доктор поинтересовался, были ли раны, а узнав, что не было, отступил; и на том же месте выросла какая-то девушка в стареньком пальто, вдруг схватившая за грудки, будто собираясь как следует ему вмазать; но вместо удара последовал поцелуй, обжегший щеку. Мельхиор вскрикнул от неожиданности, глотнул воздух ртом, словно рыба, и тут же толпа отозвалась голосом брюнета:       — Это его сестра.       — Спасибо тебе, — причитала девушка, обливаясь крупными слезами, — спасибо, спасибо, спасибо...       Мельхиор вновь растерянно огляделся, попытался рассмотреть каждое из массы лиц, запомнить и запрятать поглубже в сердце, и с удивлением подмечал, что никто не напуган, ни одного не пугают глаза наи или пламя, все еще текшее по его венам; вместо этого все радуются так, словно видят перед собой героя, и на щеках до сих пор горят поцелуи — от брата и от незнакомки.       Губы сами собой расплылись в улыбке, на сердце стало тепло, и Мельхиор подумал, сам пораженный этой мыслью:       А все-таки он неплохой парень!

***

Тристан

      Глядя на барона, Тристан умирал от желания узнать, как же выглядит баронесса-мать, но к сожалению, ни ее самой, ни каких-либо женских портретов за короткую прогулку по хозяйскому дому он не заметил.       Барон, высокий, с красивыми ухоженными волосами и темными, всегда злобно сведенными у переносицы глазами, стоял, упершись руками в свой письменный стол, и испуганно поджимал хвост, слушая, как его распекала родная дочь, пока такие же угрюмые портреты со стен кабинета смотрели с осуждением на нерадивого наследника, не способного поспорить с девицей. Тристан как-то больше привык видеть фигуру отца властной и самоуверенной, по крайней мере, в тех девичьих домах, что они с братьями успели посетить в этой гонке, зачастую дочки именно что беспрекословно слушались, а высказываться решались только наедине. Даже та, что так жестоко обошлась с Бальтазаром, подчинилась бы, реши он надавить на нее вместе с папашей, ни за что не стала бы спорить; но Бальтазар не решился принудить девушку к чему-то, за что теперь расплачивался. Расплачивался за добро! Бедный Бальтазар!..       Нет, мысль какая-то неверная, больная: ему отказали, а это не конец света, и расплачивался он теперь разве что за свою ранимость, из-за которой один сорвавшийся брак лег мрачной тенью на всю жизнь. Наследник просто не привык слышать слово "нет"...       А все равно, посмотришь на его мрачное лицо — и тошно становится!       — Ты устроил все это соревнование! — кричала Ланделин, размахивая руками перед мрачным лицом отца. — Ты подверг жизни стольких наших людей опасности! А все ради чего! Ради моей свадьбы с этим противным сопляком? Папа! Да если бы я увидела его на пороге той комнаты, я столкнула бы его с лестницы, и поминай, как звали!..       Тристана разобрал смех, и пришлось призвать к себе весь мыслимый и немыслимый самоконтроль, чтобы не расхохотаться на месте. Барон бы вряд ли понял, откуда такая веселость, мог оскорбиться, и ситуация стала бы еще сложнее...       — Но ты не хотела соглашаться, — мямлил он, нервно заламывая руки. — Что мне оставалось? Этот брак был договорен еще сто лет назад, когда я не знал, что ты вырастешь такой...       — Какой? Ну какой же?!       Барон сконфуженно замолчал.       — Нет, ну ты договаривай, раз уж начал, папа!       Светлые глаза барона опустились на столешницу в кротком и трагичном выражении. Хоть сейчас на портрет какого-нибудь мученика!       Поймав взгляд Бальтазара, Тристан заметил, что тот тоже улыбается. Ланделин была страшна в ярости, но в то же время наблюдать за ней оказалось немного приятно. Да, перед всем своим селом она предпочла стоять тихо и делать вид, что смирилась с положением, но хотя бы теперь решилась показаться во всей красе, и можно было надеяться, что попади семя ее характера на благодатную почву, и ему удастся расцвести, как самой прекрасной розе. А в Морани роз растет великое множество... Ланделин — королева Морани...       Бальтазар улыбнулся, будто думал о том же самом, и Тристан не сдержал шумного вздоха. Решено. Королева Морани.       — Так и все же, — произнес барон, стоило его дочери замолчать на минутку, чтобы промочить горло стаканом воды, — кто же выиграл?       — Что?! — гаркнула Ланделин.       — Кто стал победителем башенного соревнования? — барон поднял глаза на Тристана и Бальтазара. — Когда ты вышла из башни, с тобой были двое, но победить может лишь один.       Ланделин перестала кричать, повернулась на пятках и замерла, словно кошка, готовящаяся к атаке. Тристан и Бальтазар смотрели в ответ; только трое знали правду, и с момента, когда они решатся заговорить, истинным станет произнесенное, а не случившееся.       Тристан шумно вздохнул, чувствуя, как на сердце тяжелым грузом ложится необходимость принять решение. Бальтазар взглянул на него, услышав, открыл рот, закрыл и пожал плечами, давая понять, что не станет брать на себя ответственность. Ланделин сощурилась на наследника, затем взглянула на Тристана и чуть приподняла брови, мол, ну? Ну что? Тебе решать. Ты же старший, ты же рассудительный; и потом, именно ты там был, и только ты можешь рассудить, стоит ли отдать победу иному или оставить себе. Если выскажется Бальтазар, то по чести придется признать правду, иначе в глазах собственной невесты он станет лжецом...       А что бы хотела сама Ланделин? Почему она-то не высказывается? Наследник или вассал? Лед или тьма? Это ей с одним из них жить, ей ступать по жизни бок о бок с этим мужчиной, ей вынашивать детей...       Но она молчала, смотрела на Тристана с непроницаемым выражением лица и только держалась рукой за столешницу позади себя. Барон начинал терять терпение, переводил угрюмый взгляд с одного лица на другое, словно подозревал их в тайном сговоре, а сильнее всего хмурился почему-то на Мельхиора, забившегося в угол кабинета и очень старавшегося никак не отсвечивать. Он-то тут при чем? Он вообще, можно сказать, со всех сторон жертва — жертва Тристана, жертва Бальтазара, баронской интриги, этой ужасающей башни...       Почувствовав на себе взгляд братьев, Мельхиор отвернулся, пряча пылающее лицо на спинке дивана, и Бальтазар тихо усмехнулся себе под нос, найдя невесть какой повод для веселья во всей этой ситуации. Тристану захотелось нырнуть в тьму, завернуться в нее поплотнее и не высовывать носа на свет по меньшей мере лет сто пятьдесят; барон гаркнул:       — Ну, что такое? У вас массовая амнезия? Который? Ланделин!       Она открыла рот, словно собиралась что-то сказать, и прежде, чем слово сорвалось с ее губ, прогремел голос Тристана:       — Я.       Бальтазар скрипнул зубами, мгновенно утратив веселость, и повернулся к миру спиной.

***

      В комнате Ланделин царила почти мертвая чистота, отчего могло показаться, что тут на самом деле никто не живет. Кровать заправлена без единой складочки, только одна маленькая подушка в белой наволочке лежит на покрывале, никаких игрушек, пледов, торчащих из шкатулок ниток жемчуга и всяких таких штучек, что привносят жизнь в жилище девушки. Пол чистый до скрипа, ручки дверей блестят, шкафы плотно закрыты, но кажется, что если заглянуть внутрь, увидишь тщательно упакованные в чехлы платья, вывешенные ровным рядком по цветовому спектру. Мертвое, законсервированное место, и не выходит поверить, что такая девушка, как Ланделин, может в самом деле обитать здесь.       Она присела на изогнутый стул у пустого туалетного стола и сложила руки на коленях.       — Не знаю, что теперь надо сделать, — призналась с деланной усмешкой. — Обнять тебя и поцеловать, что ли? Да как-то странно. Ты же как незнакомец...       Тристан прошелся по комнате, испытывая противное чувство напряжения из-за отсутствия темных уголков, а после встал напротив своей внезапной невесты и с некоторой неприязнью посмотрел на свое отражение в зеркале.       — Знаешь, я сказал это только потому, что если бы на моем месте оказался Бальтазар, тебе правда пришлось бы выйти за него замуж. Он бы не отступил.       — А ты?       — А я отступлю.       Фраза повисла неприятно, липко, мгновенно сделав атмосферу в комнате противной; Ланделин отвернулась, сверкнули звезды в ее волосах, но через отражение в зеркале продолжала смотреть на жениха.       — Отец этого ни за что не позволит, — неуверенно сказала она. — Теперь, когда есть реальная возможность заполучить в зятья принца, он...       — Ланделин. Наплюй ты на отца! — в сердцах попросил Тристан и даже взмахнул руками; тьма любовно откликнулась на зов, и пришлось заходить по комнате, чтобы аномалия не была такой заметной. — Это твоя жизнь! Твое будущее! Твоя семья! Не его! Как же ты не понимаешь?       — А кто тебе сказал, что не понимаю?       Захотелось в сердцах что-нибудь пнуть, да, пожалуй, для грядущей семейной жизни это было бы не самым хорошим началом.       — Ланделин...       — Тристан, — она пружинисто вскочила и скрестила руки на груди, показывая, как недовольна; сквозь ярость в его душе пробилось какое-то тепло. — Почему ты не думаешь, что я могу быть согласна?       — Потому что ты меня ни капельки не знаешь! — воскликнул он, недоумевая, как же такая умная с виду девушка может не понимать столь элементарных вещей. — Вдруг я злой, жестокий и ужасный маньяк вроде синей бороды, и у меня на чердаке трупы бывших жен?!       — В подвале.       — Каком подвале?!       — У Синей бороды трупы лежали в каморке в подвале, а не на чердаке.       — Ланделин, — Тристан расхохотался, — неужели это сейчас так важно?       — Ты прав, пожалуй, нет. Но так ты хотя бы начал меня слушать, в кой-то веки и наконец-то, — отбрила она, выставляя вперед ладони. — И вот сейчас надо помолчать!       Он послушно заткнулся, в основном из-за шока после подобного обращения.       — Когда принцы Морани прибыли в нашу дыру, для нас всех это было неожиданностью, — сообщила она, скрещивая руки на груди. — Но в то же время мы знали, чего ждать. Вы ведь не какие-то незнакомцы, а в сущности известные всем люди...       — Как это?       — Тристан Леруж! Ты принц. Последние два года все газеты трубят о твоем брате, но и оставшихся двух не забывают упомянуть тоже.       Стало как-то неловко; Тристан взглянул на себя со стороны и вдруг почувствовал неприятный укол, словно было что-то постыдное в его участии в газетных статьях. Они должны писать о Бальтазаре, а не создании из тьмы...       — Наследник, безусловно, прекрасен, — продолжала она, — но и братья достойны внимания. Самый старший, добровольно отказавшийся от престола, тих и скромен во всем, кроме внешнего вида. Он служит семье безукоризненно и беспрекословно, его часто встречают за границей во время миссий, он всегда стоит по левую руку от короля Ориона, а как-то раз, на балу, когда у меня упала сережка, он нагнулся и лично мне ее подал...       Тристан уставился на нее, окаменев от неожиданности. Бал? Сережка? Теперь, когда Ланделин об этом упомянула, почудилось, что и в самом деле случился какой-то подобный этому эпизод. Но подробностей воспоминание не имело, и вообще казалось, что, может быть, это просто нарисованный ею образ, обретший очертания в его голове. Как выглядела сережка? Какое на ней было платье? Не припомнить...       — Ты не помнишь, — со спокойной улыбкой заметила Ланделин. — Для тебя это был простой жест, ничего особенного...       — Прости.       — Ничего. Не надо. Ты все-таки принц. Тебя окружают девушки и поинтереснее, даже если их внимание скорее всего больше сосредоточено на вашем среднем, — Ланделин внимательно следила за переменами в выражении его лица, и Тристан решил улыбнуться, подумав, что ей будет приятно. — Я и не ожидала, что маленькая баронесса тебе как-нибудь запомнится. Но сегодня утром, я подумала — а вдруг, чем наи не шутит? И пришла показаться. Я же не такая дура, чтобы выйти из дома под снегопад в тоненьком плащике. Хотела представить товар лицом. С грудью наголо, во всеоружии. Вдруг бы хоть один из вас прельстился, решил подняться в мою башню и спасти от брака с каким-нибудь крестьянином. И когда пришел ты, я была в восторге. Даже если ты какой-то странный. Даже если тьма обнимает тебя, как мать родная, для меня это не проблема.       — Ты много не знаешь, — пробормотал Тристан, смущаясь того, что она заметила.       — Знаю достаточно, чтобы пойти за тобой на разрушающуюся лестницу. Доверить свою жизнь.       — Это мог быть Бальтазар. Ты могла бы выбрать Бальтазара.       — Того, что стоял рядом и говорил сальные глупости, пока я дрожала от холода?       Она смотрела снизу вверх, но строго и внимательно, пронзая до самого черного сердца, и от ее взгляда Тристану было одновременно хорошо и неловко. Огромные зеленые глаза, ямочка на левой щеке, звезды в черных волосах; она совсем мало походила на безумицу в домашнем костюме, о которой пришлось позаботиться этим утром, и оттого лучше он понимал ее мысль: отнесясь ласково к обоим ликам этой девушки, он завоевал ее сердце. Не нужно быть ученым, чтобы понять эту маленькую интригу. Даже если бы из башни ее вывел Бальтазар, Ланделин нашла бы способ заявить о своем выборе.       — Я все равно готов отступить, если ты найдешь себе кого-то другого или просто передумаешь, — его голос зазвучал подкупающе мягко. — Но признаться... сказать по правде... мне приятно знать, что ты выбрала меня.       Она заулыбалась еще шире, а затем в каком-то восторженном порыве сорвалась с места и бросилась ему на грудь, обжигая теплом своего тела и ароматом волос. Звезды кольнули щеку камнями и своим сверканием; Тристан закрыл глаза и крепко стиснул ее талию в своих руках.       — Обещаю больше никогда не проносить в спальню меч.

***

Орион

      Король Орион, кряхтя, присел за обеденный стол в баронской столовой и еще раз, вдумчиво посмотрел на каждого из своих сыновей. Мельхиор на взгляд ответил улыбкой, чем немедленно выбесил; понял, заметил, опустил глаза и отвернулся, но даже через затылок видно было, что он в хорошем настроении. Тристан смотрел несколько виновато, но миловидная девушка, сидевшая рядом с ним, явно не позволяла полностью ощутить груз собственной вины. Значит, баронесса; ну и ладно, так-то Орион все эти годы думал, что вообще никогда не найдет достаточно набитую дуру, что вышла бы за этого отпрыска замуж.       А вот Бальтазар. Бальтазар, бледный и угрюмый, стоял в дверях, подпирая позвоночником косяк, руки перекрещены на груди, взгляд опущен, выражение лица скорбное и злое. Бальтазар! Если он не возьмет себя в руки и не перестанет цапаться со всем миром, дело может кончиться большой катастрофой. Эти малолетние идиоты вообще понимают, что такое гневающийся Леруж? Даже неудачные отпрыски вроде Мельхиора в ярости опасны, а лед Бальтазара, если направить его против своих же, если попытаться с его помощью ослабить ледяную тюрьму Элим Аата... Горе! Погибель! Катастрофа!       Закрыв глаза ладонями, Орион несколько раз шумно вздохнул, пытаясь взять мысли под контроль. Почти всю свою жизнь он посвятил поискам метода, с помощью которого удалось бы укротить монстра из подземной тюрьмы, не прибегая к ледяным способностям своей семьи. Чтобы Леружи могли вздохнуть спокойно. Чтобы груз ответственности спал с его и Бальтазара плеч, чтобы появилась возможность без страха смотреть в завтрашний день и засыпать, не ожидая, что ночью оторвется тромб, и на следующий день мир очутится на грани апокалипсиса. Но ничто не увенчалось успехом — огонь Мельхиора слишком слаб, чтобы совладать с монстром, и даже кровь Тристана может выиграть лишь минут десять, и то, если работать сообща. Ледяная тюрьма — единственный бастион, последний лучик надежды, а этот идиот не готов пожертвовать ради него женщиной...       Бальтазар словно читал мысли отца: Орион почувствовал на себе его взгляд, глянул в ответ и прочел в лице сына столько упрямого смирения и бессильной ярости, что защемило сердце. Мир сошел с ума.       — Ну, свадьба так свадьба, — буркнул Орион недовольно. — Ладно еще ты не Мельхиора выбрала, Ланделин! Вернемся на некоторое время в Морань, сыграем, а там продолжим наш тур. У меня как раз появилось несколько новых кандидатур. Кандидаток. Все хорошенькие и все...       Бальтазар закатил глаза и отвернулся, стоя теперь лицом в коридор, словно какой-то привратник; Ланделин возмущенно покраснела и попыталась испепелить Ориона взглядом, ее жених мягко опустил руку на ее плечо — девушке придется еще привыкнуть к тому, насколько подчиненное положение имеет ее избранник в этом мире; а вот Мельхиор не сдержал смешка, смутился сам своей же реакции и пытливо уставился на Ланделин, проверяя, заметила ли она его веселость.       Орион до боли сжал ладони друг с другом, вздохнул и развалился на кресле, чувствуя, как усталость волнами прокатывается по всему телу.       Да и наи с ним. Они со всем разберутся. Хоть и не пойми какая, а все-таки семья.