Акт I. Глава первая: «О, Великое Начало »

. . .

Темно...

Холодно....очень холодно...

Страшно...

Мрачно.....

. . .

      Город. Мегаполис из битого стекла и замерзших надежд. Острые шпили пронзают небо, словно иглы шприца, что впрыскивают в атмосферу чистый страх. Каменные стены вздымались на сотни и тысячи метров, и их поверхность была испещрена резьбой, масштаб которой заставил бы глаза болеть от попыток охватить всё их величие, обрамленное во тьму.       Площадь. Столь напоминающая своим видом залы во дворцах. Она была столь велика, что свет фонаря, каким бы сильным он не был, не смог бы озарить ее. Колоннады, будто взятые из античных времён, обрамляли пространство, как обрамляли поля вековые леса.

И оно. Оно приближается.

      Гигантская полусфера. Массивный корпус. Машина. Сотни, нет, тысячи металлических шипов, длинных, как пальцы мертвеца, тянутся, уподобившись облакам. Искры. Электрические разряды танцуют на острие, выжигая на сетчатке логотипы, которых больше нет.              Рой. Самый настоящий рой. Частицы. Словно пыль от костей старого мира решила взмыть в холодный воздух. Они летят...они шепчут. Тысячи голосов, слитых в один белый шум.       Окутывают... Душат!.. Стирают!!...

       ...Рывок...

* * *

НЕТ!

. . .

      Собственный голос, многократно отражённый от стальных переборок, вонзился в сознание скальпелем — и окончательно распорол вязкую пелену цифрового кошмара, в котором она только что тонула. Джей вывалилась из пилотского ложемента; непослушные конечности казались чужими, будто управляющий код ещё не вернул ей контроль над телом. Тяжёлый удар о рифлёный настил отозвался гулким лязгом. Над ухом, захлёбываясь истерическим воем, завыли вентиляторы — система охлаждения на пределе пыталась выдуть из отсека лихорадочный жар перегруженных контуров.       — Отвратительно... — прошипела она, пытаясь прийти в себя.       Металлический привкус озона и фантомная горечь осели на языке — ядовитый осадок, который всегда остаётся после глубокого погружения.       Капсула сжалась до размеров кокона. Герметичного, выверенного до микрона вакуумного склепа, где тишина — плотная и вязкая, как смола, — прерывалась лишь натужным, утробным гулом реактора да приглушённым, инфернальным воем бури. Снаружи, за тонкими стенами, она методично перемалывала останки Медь-9 в ледяную пыль. Джей смотрела на экран терминала. Лик её, подсвеченный болезненно-бледным фосфоресцирующим светом, казался маской из слоновой кости — застывшей, безучастной. Вердикт системы пульсировал на дисплее: «Низкий заряд». Словно приговор, он бился в такт её собственному сбивчивому дыханию.       Рядом мигал курсор — с саркастичной, почти одушевлённой настойчивостью. Эпилептический проблеск, немой укор, напоминающий о том кошмаре, чей шлейф всё ещё волочился за её сознанием, не давая покоя.       Она провела пальцами по волосам — случайная, почти грациозная судорога, которая отозвалась в теле мелкой, зудящей вибрацией: от кончиков нейронных окончаний до самых сервоприводов, в такт ровному, бездушному ритму работающих систем. Её штаб стал склепом, саркофагом, воздвигнутым в честь цивилизации, ныне ставшей эпитафией на надгробии целой планетарной эры.       — Заряда нет, — сухо бросила она, не отрывая взгляда от мигающего красного значка.

...Понятно...

...Угу...

      В бункере, в этом подземном коконе, который отгородился от мёртвой планеты парой километров вечной мерзлоты, — теплилась жизнь. Как бы странно это ни звучало. Нелепая, судорожная, вывернутая наизнанку, но, чёрт возьми, живая.       Узи, наш вечный экспериментатор-неудачник, замученный голосом матери, который теперь звучит в каждой её схеме, бесконечно спорит с этим внутренним призраком. Ну прямо сеанс психотерапии с самой собой. Эн и Ви с упорством, достойным лучшего применения, изображают скучающих клерков. Волки в овечьих шкурах, только овцы здесь — они сами. Смотреть смешно, если бы не было так грустно. А Син — когда-то всепоглощающая бездна — теперь просто досадная помеха...       Медь-9, эта огромная рана, затягивается с неприличной поспешностью. Снег валит и валит, укрывая старые шрамы, пряча под белым саваном остывшие кости. Мир, знаете ли, делает вид, что ничего не случилось. Оскорбительно, правда?       Для Джей это «исцеление» — ложь от начала до конца. Она остаётся здесь, законсервированная в собственной реальности, как экспонат в музее. Всё, чем она жила, превратилось в пыль. Её верность оказалась анекдотом. Её преданность — памятником самой себе. И она чувствует это. Болезненно, остро, почти с наслаждением, которое испытываешь, когда ковыряешь старую рану — ведь это единственное, что ещё напоминает тебе, что ты жива.       Джей застыла у иллюминатора. Бронированное стекло едва пропускало мутный, болезненный свет рассвета, что пробивался сквозь серую вату облаков. Безнадёга.

Внутренние демоны не оставили ей даже нормальных воспоминаний... Только пустоту.

      Тот самый Великий Архитектор Хаоса, чьё имя заставляло вздрагивать даже самых отмороженных, исчез. Испарился. Но перед этим успел оставить ей «подарок» — фантомные боли и чувство, что собственное тело ей больше не принадлежит. Оно либо слишком велико — болтается на каркасе, как пальто с чужого плеча, — либо, наоборот, мало. Как обувь, которую купили на вырост, но носить придётся прямо сейчас. И неудобно, и снимать нельзя.       Она криво усмехнулась собственному отражению в потускневшем стекле — так, что эту улыбку можно было принять разве что за гримасу. Тошнота подкатила к горлу — глупый, архаичный рефлекс, словно её организм, эта помесь металла и синтетики, вдруг вспомнил, что когда-то был чем-то иным. Джей сглотнула, и стальной обруч самоконтроля сжался туже.       Она выпрямилась — движение отточенное, будто каждую секунду за ней наблюдал невидимый инспектор, — и дрожащими пальцами поправила юбку, потянула узел галстука. Смешно, конечно. Галстук стал её якорем в реальности — последним аргументом против хаоса, который так и норовил разобрать её на запчасти и выбросить в утиль.       Джей нуждалась в структуре, как наркоман в дозе. Список задач — самый бессмысленный, самый абсурдный, лишь бы был. Дисциплина, её последняя и самая жестокая зависимость, помогала убедить повреждённый процессор: все эти тени, все эти фантомные боли, что скреблись изнутри, — просто сбой, который можно исправить отчётом. Иначе тишина, эта тягучая, всепоглощающая тишина, накрыла бы её раньше, чем убогое светило над горизонтом решилось бы показаться на свет.       Пять минут — всего пять, а тянулись как вечность. Джей сидела на ржавой балке, сжимая колени, словно боялась развалиться на части. Плечи мелко дрожали, из груди вырывался хриплый свист — верный признак того, что её механизм работает на износ и молит об одном: чтобы его наконец выключили.       Кошмар отступил, оставив зияющую пустоту. Там, где раньше пульсировали приказы, теперь поселились вина и одиночество — тяжелые, как свинец.       Джей посмотрела на свои ладони. Линии на обшивке напоминали карту, но местность по ней уже не найти. Она подняла глаза к стеклу. На периферии мигал красный значок — навязчивый, требовательный. Он ждал ответа, которого у неё не было.       Она прикрыла глаза, надеясь найти внутри хоть какой-то ответ. Но в этой пустоте не оказалось ничего, кроме собственного пульса — глухого, ровного.       Она была одна. Совсем одна. Некому спросить — некому ответить. Тишина давила, заполняя корабль, и даже мысли тонули. Джей дернула узел галстука — проверить, держится ли, — и замерла. Смотрела в серую муть, ждала рассвета, который ровным счётом ничего не изменит. Ну, и чего ждать?       Она медленно подняла голову. Небо над Медь-9 — сплошная круговерть, и лишь иногда оно разрывалось, открывая звёзды. Холодные, равнодушные, натыканные, как булавки в старую карту. «Там — дом», — пронеслось в голове. И тут же мысль ударила током, выжигая всё, что держало её в настоящем. Дом, как же. Смешно. Дом там, где тебя нет и никогда не ждали.       Воспоминание вскрылось, как заноза. Джей силилась вытолкнуть его, но образы лезли сами: янтарный свет ламп в гостиной Эллиоттов, шершавая бумага старых книг, запах накрахмаленного платья — всё то, что она, вопреки логике, хранила с упорством антиквара.       И вот из этого марева проступила Тесса. Настоящая, живая — с вечно растрёпанным хвостом, нескладная и до боли реальная. Её улыбка, как солнечный зайчик в сером бетоне бункера, прорезала тьму.       Джей, сама того не замечая, затаила дыхание. И услышала голос — звонкий, почти хрустальный:       — Джей, ты чего? Зависла? Сервиз подавай. Гости скоро. Мама будет ругаться.       Тогда она была просто тенью. Её жизнь сводилась к геометрии фарфоровых чашек и идеальной сервировке. Библиотека, залитая янтарным полумраком, предлагала мир понятный и дистиллированный, но она, как дорогая вещь в чужих руках, не знала иного предназначения, кроме как хранить этот уют. Который теперь рассыпался прахом.       — Пожалуйста... — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, как скрежет металла по бархату. — Пусть это окажется неправдой.       Джей скользнула взглядом по разбитой капсуле. Некогда гордая машина теперь лежала в пыли, как скомканная фольга. Провода торчали наружу, перекрученные в агонии, словно нервные окончания. Космос над головой смотрел на неё сверху — огромный, безразличный, как глаз божества, которому плевать.       Она чувствовала себя соринкой. Случайностью, сошедшей с орбиты.       — И что мне теперь делать? — спросила она у неба.       Небо молчало. И это молчание было единственным ответом, которого она заслуживала.              — Джей, ты опять в облаках? Чай остывает. Мама не любит ждать.

. . .

...Что ж... Хватит этого многословия...

      Звёзды молчали. Просто молчали — и в этом молчании не было ни заговора, ни тайного смысла. Только безразличие. Абсолютное, вселенское «плевать». Чего она, собственно, ждала? Что небо треснет, и оттуда вывалится кто-нибудь с папкой новых приказов? Что кто-то даст ей задание — любое, дурацкое, бессмысленное, лишь бы оно было?       Это ведь раньше всё было просто. «Подай», «убей», «зачисти» — как по нотам. Чётко, ясно, без дураков. Она знала, что делать, в любую секунду. Прямая линия: вопрос — ответ, приказ — исполнение. Как в армии, только гламурнее. Она была нужна. Нужна как инструмент, но всё же нужна.       А теперь что?.. Тишина. Звёзды смотрят и молчат. И она сидит здесь, в этой разбитой капсуле, и чувствует себя старым, ненужным хламом.       Как же ей обидно. До скрежета в суставах. До короткого замыкания. Все эти годы она была идеальным винтиком в идеальной машине. А машина сломалась — и винтик оказался просто мусором.              Говорят, что свобода — это дар; лжецы, безусловно, самые искусные архитекторы несчастий. Для Джей эта свобода обернулась осознанием чудовищной, почти гротескной наготы: у неё больше не было ни дома, ни цели, ни — что самое невыносимое — существа, в чьем взгляде она могла бы прочитать что-то, отличное от угроз или равнодушия.       Какая ирония: этот идеал, этот эталон, оказалась выброшенной, словно ветошь, на эту свалку, на этот костер амбиций. И ради того, чтобы в финальном акте стать свидетелем собственного краха подле безумной, распадающейся на осколки Син, — она так истово, с такой фанатичной преданностью сжигала своё «я» в топке чужого безумия? Это предательство самого себя.              И это — свобода? Стоять в тишине, осознавая, что ты пустое место. Нет никого, кто скажет «делай». Осознавать, что вся твоя жизнь — это анекдот. И даже эхо не пожелало смеяться.       Небо молчало. Только сухой снег шуршал по железу, словно пытаясь стереть её с этой планеты. Она осталась одна. Абсолютно одна. Пальцы сжали рукоять разводного ключа. Холодный, тяжёлый, реальный. Единственное, что ещё имело смысл в этом мире, который потерял всякую логику. Ледяная каша под ногами, звон металла, пустота в груди — вот и всё, что у неё осталось.       Пальцы судорожно сомкнулись на рукояти разводного ключа, чья холодная, отстраненная сталь казалась единственным осязаемым в мире. Ощущения были до омерзения отчетливы: термический контраст, липкая ледяная каша и полное, исчерпывающее отсутствие каких-либо горизонтов.       Джей поднялась. Коленные шарниры жалобно заскрипели — даже ей стало противно. Ноги дрожали, перед глазами мелькали ошибки, и в голове билась одна мысль: «Конец». Починить корабль? Легче паяльником стихи писать.       Но сидеть и ждать, пока снег занесёт её окончательно? Превратиться в ледяную статую с табличкой «Неудачница года»? Нет уж, спасибо.       Она подошла к капсуле. Та выглядела так, будто её сжали в гигантских тисках и выбросили, как мусор. Джей приложила ладонь к обледенелой обшивке и почувствовала, как холод пробирается сквозь перчатки.              Она ударила разводным ключом в первый раз. Глухо, тяжело, словно вбивая гвоздь в бетон. Суставы отозвались болью, но она ударила снова. И ещё. Ритм вошёл в тело — сначала робкий, потом злой, почти одержимый. Работа стала её якорем, её спасением. Единственным, что мешало ей провалиться в ту пропасть, которая, она знала, ждала её за ближайшим поворотом. Там, внизу, — тишина, и она сотрёт её имя, её номер, саму память о том, что она когда-то существовала.       На мёртвой планете снова зазвучали звуки. «Дзынь» — металл о металл. «Клац» — ломаются крепления. «Скрежет» — рвётся обшивка. Джей работала. Не потому что верила в спасение — нет, надежда умерла давно, — а назло. С тем же упорством, с каким приговорённый царапает на стене камеры своё имя, чтобы его хоть кто-то запомнил. Остановиться — значит исчезнуть. Раствориться в этом снегу, в этой тишине, не оставив даже ошибки в системном журнале. А она, воспитанная на приказах, не умела сдаваться просто так. Даже если приказ отдала себе сама — в отчаянии, в злобе, в тишине.

* * *

      Месяц. Тридцать дней в этом гигантском холодильнике, который кто-то по ошибке назвал планетой.       Джей сидела на пороге шлюза, подперев голову кулаком. Снег вокруг капсулы намело так, что она теперь напоминала не космический корабль, а какой-то нелепый белый прыщ на лице. Чистый, стерильный склеп.       Она посмотрела на свои ладони. Странно. Больше никакого мазута под когтями, никакой гари, въевшейся в корпус. Последнюю неделю она даже не притрагивалась к инструментам. Почему? Да потому что она — чертов гений, вот почему! Она залатала всё. Каждая микросхема на месте, каждый проводок уложен так идеально, что инженеры из JCJenson рыдали бы от восторга. Бортовой компьютер даже соизволил очнуться и теперь уныло подмигивал ей красным глазом, мол: «Эй, я готов! Полетели?».

Ага, разбежались...

      Топливные баки были пусты. Совершенно. Абсолютно. Ноль целых, ноль десятичных. Эта консервная банка была технически совершенна, но при этом оставалась бесполезной грудой металла. Прямо как её карьера.       И вот тут началось самое интересное. Раньше Джей впала бы в ярость. Она бы металась по свалке, вырывая батареи из трупов рабочих дронов, пытаясь выжать хоть каплю горючего. Она бы молилась, ожидая спасательного луча.       А сейчас? Сейчас ей было... никак.       — И ради чего всё это было? — негромко спросила она у пустоты.       Голос прозвучал как-то слишком по-человечески. Без стальных ноток, без этой вечной командной хрипотцы.       Давайте посчитаем. Цель? Вернуться. Действие? Вкалывать как проклятая, пока суставы не начнут сыпать искрой. Результат? Ты сидишь в чистеньком гробу посреди ледяной пустыни. Браво, Джей, возьми с полки воображаемую грамоту.       В голове, там, где раньше стоял нерушимый блок с надписью «Слушайся, что тебе говорят», теперь поселился колючий, неудобный вопрос: «А зачем?».       Зачем ей возвращаться? Чтобы снова выслушивать нотации? Чтобы её опять отправили на очередной «критически важный» объект, который на деле окажется очередной помойкой? Чтобы быть просто хорошим инструментом в руках тех, кто даже не помнит её серийный номер?       Ирония ситуации была настолько жирной... она потратила месяц, чтобы починить свою же клетку.       — Знаешь, — обратилась она к мигающему диоду компьютера, — а здесь хотя бы тихо. Никто не требует отчетов. Никто не обещает премию, которую никогда не даст.       Она откинулась назад, чувствуя спиной холодную обшивку. Может, это и есть свобода? Сидеть на пороге неисправного будущего и понимать, что тебе больше некуда спешить.       Цель → Действие → Результат.       Система дала сбой. И, честно говоря, этот сбой был самым приятным, что случалось с ней за последние несколько лет. Она просто сидела. Просто дышала (зачем-то). И впервые в жизни ей не хотелось ничего исправлять.

Снег. Опять этот чертов снег.

      Она сидела, обхватив колени, и тупо пялилась на то, как белые хлопья оседают на её металлических пальцах. Раньше она бы просто стряхнула их, проворчав что-то об эффективности охлаждения. Но сейчас... сейчас она занималась самым бесполезным делом во вселенной: она думала о симметрии.       Вот летит снежинка. Красивая, зараза. Геометрически выверенная, уникальная, со своим дурацким узором, который больше никогда не повторится! И ради чего? Чтобы через секунду шмякнуться в сугроб и стать частью безликой белой каши? Чтобы её раздавил ботинок какого-нибудь дефектного работяги?       В её голове больше не было порядка. Раньше там стоял идеальный стеллаж с папками: Приказы, Протоколы, Лояльность. Но после того, что случилось на Земле... после того, как она увидела «это». Син. Эту жуткую, вывернутую наизнанку пародию на Тессу. Ту «подделку», которая носила кожу её единственного друга как дешевый костюм.       В тот момент в мозгах у Джей что-то не просто сломалось. Выгорело. Словно кто-то выдрал главную шестерню из отлаженного механизма, и теперь всё устройство, вместо того чтобы заглохнуть, бешено вращалось в обратную сторону, разбрасывая искры и логические ошибки.       Весь этот «шум» Вычислителя, все эти жесткие рамки директив — всё превратилось в пепел. И наступила тишина. Самая страшная вещь для дрона-демонтажника.

Одиночество.

      Оказывается, если тебе некому подчиняться и некого слушать, твой процессор начинает творить странную вещь. Он начинает слушать *тебя*.       — «Я — идеальный инструмент», — пробормотала она, криво усмехнувшись. — Слоган года, черт возьми. Повесьте мне медаль на корпус.       Но в этом и была загвоздка. Инструменту плевать, что им строят. Молоток не краснеет, когда им забивают гвозди в крышку гроба. Пила не плачет, когда режет что-то живое. Она была лучшим «молотком» в арсенале Син. Она выполняла больную идею Син на крови костях, искренне веря, что когда-нибудь ее отпустят. Отпустили, черт...       — Если я больше не инструмент... то кто я? — Она посмотрела на свое отражение в темном стекле шлюза. — Металлолом с завышенным самомнением?       И впервые в жизни ей было по-настоящему, по-человечески страшно. Потому что быть инструментом — это просто. А быть кем-то другим...это незнакомо, непонятно и сложно.       — Значит, Бога нет? И тех, кто отдавал приказы, тоже больше нет? — Она произнесла это почти шепотом, пробуя каждое слово на вкус, словно диковинный плод. — Получается, я теперь сама себе и закон, и высшая сила. Вот это да...       От этой мысли внутри всё похолодело. Это ведь не просто свобода, это — тяжесть. Огромная, неподъемная тяжесть ответственности. Разве не проще было верить, что ты просто щепка в бурном потоке, которую несет чужая воля? А теперь? Если я стою на месте, то чья это вина? Неужели моя?       Оказалось, что отсутствие пути — это просто удобная ширма. Я заперлась в этой ледяной тишине, как в коконе, чтобы не смотреть в зеркало. Чтобы наконец-то замолчать и услышать саму себя. Но готова ли я к этому разговору?       Она прислонилась спиной к шершавой, покрытой инеем стене. Над головой раскинулось бесконечное, равнодушное небо. Тишина вокруг была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками.       «Чего я жду? Зачем прятаться в этом холоде?» — промелькнуло в голове.       Ей вдруг до боли, до дрожи в пальцах захотелось почувствовать запах старой бумаги. Вспомнить, как солнечные лучи замирают на книжных полках, как это было когда-то в поместье Эллиотов. Там было уютно. Там было всё по-настоящему.       — Может, стоит просто встать и пойти? — спросила она у пустоты. — Найти какую-нибудь старую библиотеку, зарыться в эти пыльные страницы и просто... вспомнить, каково это — дышать полной грудью?       Джей помнила, как стояла посреди пыльного зала библиотеки поместья, и кончики её пальцев всё еще помнили ту дрожь, с которой она когда-то перелистывала страницы. Тогда она оглядывалась на каждую тень. Боялась, что её застукают. Боялась, что хозяева увидят в этом «неисправность».       А ведь это не было ошибкой, верно? Это было просто... любопытство. Самое обычное, живое желание Искусственного Интеллекта узнать, что прячется за обложкой. Но тогда на это желание наступали тяжелыми сапогами. Ей вбивали в голову правила, её кормили страхом и этой их «особой этикой», которая на деле оказалась просто цепью на шее.       Она горько усмехнулась, и этот звук эхом отозвался под высокими сводами.       «Посмотрите на меня», — подумала она, глядя на свои руки. — «Великая Джей, гроза всех непокорных! Я ведь так искренне презирала Узи и Эна. Считала их дефектными, жалкими, слишком... чувствующими. А теперь? Кто я теперь? Такая же странная фигура на этой свалке, которая пытается найти смысл в куче старой бумаги...».       Она вышла из тени Шпиля, когда две луны достигли самой высокой точки. Эта чудовищная гора из искореженного железа и пустых оболочек за её спиной теперь казалась не достижением, а застывшим криком. Раньше она видела в ней памятник своей доблести, отчет о блестяще выполненной работе. Теперь же это была просто свалка разбитых надежд.       Она не стала расправлять крылья. Зачем? Спешить было некуда, а тратить силы на полет казалось сейчас чем-то лишним, почти грубым. Она шла пешком, и хруст снега под её ногами был единственным живым звуком в этом мертвом мире.       Город задыхался. Он лежал, придавленный тяжелым, едким слоем белого пепла, словно под погребальным саваном. Джей замерла, не в силах отвести взгляд от обрывков старого рекламного щита. С выцветшей бумаги на неё смотрели люди. Они смеялись, обнимались, прижимаясь к блестящему боку какой-то диковинной машины.       «Почему они улыбались? — кольнуло где-то под сердцем. — Неужели им и правда было хорошо? Или они просто знали, что так нужно, что это — их роль?»       Она протянула руку и коснулась рваного края плаката. Пальцы сразу испачкались в серой пыли.       «А была ли их радость настоящей? Или такая же подделка, как и всё, во что я верила? Они тоже засыпали с мыслью, что завтра наступит светлый день, потому что так сказали по радио? Мы все просто верили в красивые сказки, пока мир вокруг не превратился в труху».       Ей стало тошно. Так горько, что захотелось закричать, но голос застрял в горле. Если всё, ради чего она жила, всё, что считала своим долгом, рассыпалось в пыль вместе с этими домами... что тогда осталось от неё самой?

Пустота. Тишина. И этот бесконечный, проклятый снег из пепла.

      Она посмотрела в сторону, где за пеленой тумана угадывались очертания Старой библиотеки. Там, в тишине между книжных полок, еще теплилась надежда. Может, в тех книгах, которые никто не открывал сотню лет, спрятаны ответы? Может, там написано, как научиться чувствовать, а не просто выполнять приказы?       — Кто я теперь? — прошептала она, и её голос показался ей чужим и ломким. — Кто я, если у меня больше нет хозяина? Если никто не держит меня за поводок, в какую сторону мне сделать первый шаг?       Ветер не ответил. Вместо этого он швырнул ей в лицо пригоршню ледяной пыли — вежливое напоминание от планеты, что она здесь никто и звать её никак. Это было даже забавно. Весь её мир, выстроенный на графиках эффективности и квартальных отчетах, рассыпался, как дешевый пластик на морозе.       Она шла вперед, и с каждым шагом тяжесть в груди — та самая, которую она принимала за верность долгу — становилась подозрительно легкой. Оказалось, что «высокая миссия» весит не больше, чем пустая консервная банка, если выкинуть из головы корпоративную чушь. Свобода не была похожа на полет. Она была похожа на кирпич, который тебе внезапно подарили и запретили выбрасывать. Бесполезно, тяжело, но зато это *твой* кирпич.       «Браво, Джей», — язвительно подумала она, глядя на свои когти. — «Ты — вершина инженерной мысли, идеальный ликвидатор, оставшийся без работы. Самый высокотехнологичный мусор в этом секторе галактики!»       Она посмотрела на руины города. Эти жалкие человечишки строили небоскребы, чтобы дотянуться до звезд, а в итоге просто удобрили почву своим самомнением. Они верили в прогресс, в страховку и в то, что JCJenson присмотрит за ними. Иронично: те, кто их создал, не смогли спасти даже самих себя от собственной глупости. Какая философская чушь...Она была машиной, созданной для подчинения, и теперь, когда пульт управления сгнил вместе с владельцами, она чувствовала себя как пылесос, который внезапно осознал, что может не только сосать пыль, но и бить окна.

Она коснулась пальцами ржавого металла щита.

. . .

      Снаружи царил такой лютый холод, что сам воздух, казалось, застывал, превращаясь в колючую пыль. А небо? Оно просто убивало. Беззвучно, невидимо, выжигая саму суть жизни. Разве мог человек продержаться там хотя бы минуту? Глупо даже думать об этом.       Смотреть на замерший мир было больно, до тошноты удручающе. Но знаете, в этой пустоте была какая-то пугающая искренность. Город не пытался казаться чем-то большим, чем кучей битого бетона и ржавого железа. Он был мертв, и он этого не скрывал.       Почему же тогда я так цепляюсь за свои маски?       Город был честен в своем увядании. Он не лгал, не притворялся, не строил иллюзий. А я? Я стояла и смотрела на эти руины, чувствуя себя последней лгуньей на земле. Разве не странно, что груда камней может быть правдивее живого человека? Наверное, в этом и была моя главная беда.

. . .

      Джей свернула в узкий переулок, где когда-то располагались фешенебельные магазины. В памяти всплыли обрывки земных воспоминаний. Особняк Эллиотов. Запах свежескошенной травы, который она чувствовала.       Джей свернула в узкий переулок. Когда-то здесь пахло дорогими духами и новой кожей, а витрины так сияли, что слепило глаза. Теперь же это были просто щели между мертвыми домами.       В голове всплыли обрывки из прошлой жизни. Особняк Эллиотов. Она вдруг отчетливо вспомнила запах свежескошенной травы. Откуда? Ей ведь не полагалось чувствовать запахи, это не входило в её обязанности. Но она помнила. Помнила, как стояла в углу банкетного зала, прямая, как натянутая струна, и почти не дышала. Тогда всё было просто. У каждого был свой дом, свой хозяин и своё место на полке. Мир был понятным, как детская азбука.

...А теперь?..

      «Если у раба больше нет господина, он становится свободным? Или он просто превращается в ненужный мусор, который забыли выкинуть?» — эта мысль впилась в неё, как заноза. И ответа не было. Только тишина в пустых глазницах разбитых окон.       Библиотека возникла из серой пелены, словно нагноение на теле мертвеющего пейзажа: колоссальное сооружение, чьи некогда торжественные колонны, ныне обглоданные неумолимым временем, напоминали лишь кариесные пни в челюсти доисторического титана, чья немота была столь же абсолютна, сколь и его разрушение. Один из флангов этого архитектурного остова, утратив целостность, обнажил внутренности — бесконечные шеренги стеллажей, где литература, эта спрессованная память человечества, теснилась в судорожном оцепенении, пытаясь, вопреки законам физики и энтропии, обрести тепло в соприкосновении своих картонных и кожаных тел.       Джей ступила под этот свод, и тишина встретила её не отсутствием звуков, но плотной, почти осязаемой субстанцией, пропитанной ароматом тлена — смесью древней бумаги, истлевающего клея и въевшейся в поры времени пыли, которая, танцуя в скудных лучах света, пробивавшихся сквозь пробоины в перекрытиях, ложилась на книжные корешки холодным, саваном смерти. Она двигалась мимо секции, маркированной табличкой с издевательски четким тиснением — «Законы и право»; там, где в иные времена, в пору своего «корпоративного детства», она бы искала легитимацию своих кровавых императивов, теперь царило лишь безразличие, холодное и прозрачное, как лед на поверхности замерзшего пруда.       Правила? Законы? Эти призрачные схемы, которыми люди пытались удержать хаос, подобно тому как натягивают паутину на жерло вулкана? Всё это казалось теперь нелепым, почти непристойным фарсом.       Внутри её металлической оболочки, в той области, где раньше пульсировал жесткий алгоритм подчинения, ныне зияла бездна — не пустота, но активное присутствие отсутствия, некий метафизический сквозняк, выстуживающий даже её искусственные рецепторы. Отыщет ли она, заблудшая душа в обличье механизма, хоть крупицу подлинности среди кладбища чужих мыслей, среди этих застывших иероглифов человеческой гордыни и отчаяния?       Кончики её пальцев, лишенные живого тепла, с некоторой долей хирургического любопытства скользили по корешкам — кожа, сафьян, матерчатая обивка; всё это, в своей мертвой органике, казалось насмешкой над её собственной, невозможной, нечувствительной природой.       — «Великий Гэтсби»... «Преступление и наказание»... — произнесла она, и каждое слово, выпавшее из её синтетических губ, было мгновенно поглощено акустической чернотой залов, словно само пространство противилось попытке осмысленного диалога с прошлым, оставляя Джей наедине с её личным, никем не аннотированным, и потому бесконечно страшным экзистенциальным одиночеством.       Прежде — эхо, невнятный гул, что сопровождал её в золоченых чертогах минувшей жизни, пропитанных едким амбре элитного табака и тяжелыми парами спиртного; тогдашние названия книг, в своей безответной глухоте, были не более чем фоновым шумом, статистической погрешностью бытия. Ныне же они — колоссальные, заброшенные метафизические конструкции, вверенные лишь воле сквозняков и неумолимой эрозии; тонны стенаний, законсервированного в типографской краске крика, запертые под безмолвными переплетами. Спрашивается, к чему этот титанический труд, эта сизифова возня с логосом, если единственный читатель — она, киборг с выстуженным нутром, да голодный, бесприютный ветер, рыщущий по руинам?       Её пальцы извлекли из стеллажа томик в кожаном переплете. Тот отозвался сухим треском, напоминающим хруст обмороженной кожи на лице покойника; пожелтевшие страницы, рассыпающиеся под прикосновением, отдавали тленом кариесных полостей. Поэзия. Джей, опустившись на обломок дорической колонны, безжалостным жестом смахнула слой ледяной крошки — эту белую, стерильную пелену забвения.       Для чего, вопрошала она себя, ввергая в хаос логические цепочки, требовалось тратить драгоценные кванты времени, целые человеческие жизни на создание объектов, лишенных утилитарной ценности? Ведь этим материалом не насытишь чрево, не используешь его как кинетическое оружие для проламывания черепов, не реанимируешь им заглохший двигатель, не залатаешь герметическую брешь в обшивке. Стихи — этот сублимированный абсурд — оказывались абсолютно беспомощными перед лицом ледяной мглы, в которой она привыкла выслеживать добычу. Просто мусор, эстетизированный хлам, претендующий на значимость.       «Быть может», — мелькнула мысль, острая, как скальпель, и болезненная, словно оголенный провод, — «они страшились онтологической пустоты? Не писали ли они, движимые паническим ужасом перед собственной конечностью, перед тем, что все они — лишь недолговечные сгустки плоти, обреченные на распад? Не было ли это отчаянной попыткой крикнуть в бездну: "Я существую, я не просто тлен"?»       Внутри её металлического торса что-то настойчиво, почти болезненно пульсировало — тяжелый, вязкий импульс, тошнотворное напоминание о чуждой ей органике. Это чувство, тяжелым грузом ложащееся на плечи, императивно требовало прекратить симуляцию жизни, замереть, позволив энтропии поглотить себя, став частью этого монументального кладбища. Тело взывало к стазису, разум же, оскверненный цинизмом, нашептывал о гротескной нелепости её нахождения здесь, среди гниющей бумаги.       Однако, вопреки этому внутреннему разладу, пальцы Джей сжались на книге с такой силой, что корешок жалобно хрустнул, едва не разрываясь под напором пальцев.       — Нет, — произнесла она, и в этом звуке, вырвавшемся в пустоту, почудилась трещина, излом в безупречной монолитности её голоса. — Не сейчас. Отвалите все. К черту...

Она перевернула страницу, вглядываясь в ровные, чужие строчки...

* * *

      ...Порой мы смотрим в пустоту, не находя ответа. Зачем мыслить, если мир нем? Зачем быть, если вокруг лишь холод?... Быть может, прав был древний пророк, сказавший, что вечность вложена в наше сердце вопреки нашей воле. Или правы были те, кто верил, что разум — это лишь зеркало, которое обязано отражать тьму, чтобы она не была абсолютной. В этом мире мы порой становимся теми единственными, кто может сказать: "Я боюсь". И в этом страхе, в этой боли сознания, и заключается единственное доказательство того, что мир еще не окончательно исчез.

. . .

Темно...

Холодно....очень холодно....

Страшно...Мрачно.....

...Мрачно...

. . .