Глава 2

Чёрт. Зловещая тишина встречает это объявление, и я снова думаю: чёрт. Потом думаю: этого не может быть. Это ошибка. Примроуз, Прим, это младшая сестра Китнисс, ей всего двенадцать. Для неё это первая Жатва. И в самом худшем случае у неё в чаше всего четыре бумажки. Но и это маловероятно, учитывая, как Китнисс её оберегает. Одна бумажка, одна, вот и всё, что, скорее всего, у Прим было в той чаше. Тишина начинает наполняться возмущенным шёпотом, и жаркий полдень приобретает сюрреалистическое качество, когда с задних рядов площади медленно выходит девочка. Такой хрупкой она выглядит, что ей можно дать восемь или десять лет. Она похожа на мать: худая, бледная, с ярко-голубыми глазами. Я, вообще-то, знаю её довольно хорошо. Она приходит в пекарню и смотрит на витрины, иногда с сестрой, иногда одна. Однажды я слышал, как Китнисс громко сказала моему отцу, что они не пришли просить, просто Прим нравится смотреть на красивое. Тем не менее, мой отец иногда давал ей что-нибудь свежее с прилавка, если никто не видел. Когда я однажды усомнился в разумности этого, ведь мама у нас строгий бухгалтер, он сказал, что как художник, я должен ценить свою публику. Немногие в Панеме вообще когда-нибудь её оценят. Но это было лишь одним из его прикрытий. У моего отца слабость к хрупким вещам, к несчастным людям и к маленькой девочке, похожей на свою мать. Она мертва, думаю я. Она мертва – эта маленькая девочка. Я смотрю вдоль ряда, чтобы увидеть, как с этим справляется Китнисс. В школе её реакции непредсказуемы, особенно после смерти отца, оставившей на её плечах не только огромную ответственность, но и затаённую злость на весь мир. Я видел, как она огрызалась с учителями, рычала на старших и сильных ребят, с презрением отказывалась от приглашений. Не всегда, но достаточно часто, чтобы мы просто оставили её в покое. Прим проходит мимо нас; она поднимает подбородок, выходя на сцену, и в этом жесте столько храбрости, что у меня на глазах наворачиваются слёзы. Но на её сестру это действует иначе, и внезапно на площади начинается суматоха. — Прим! — кричит она, вырываясь из ряда и направляясь прямо к сцене вслед за сестрой. — Прим! На секунду мне приходит в голову безумная мысль, что она сейчас набросится на Миротворцев или сделает что-нибудь настолько же невероятное, но нет. Миротворцы замирают, как и её сестра, и воцаряется общая тишина. Китнисс делает глубокий вдох, всё её тело содрогается. — Есть доброволец! — выкрикивает она сдавленным голосом. — Я хочу участвовать в Играх, — повторяет она уже решительнее. По толпе прокатывается ударная волна, и когда она достигает меня, мне становится дурно, колени буквально подгибаются. Это единственное, что можно изменить в Жатве. Девочка может добровольно занять место другой, то же касается парней. Есть дистрикты, где, хотя это технически запрещено, детей начинают готовить к Играм едва ли не с пелёнок, и восемнадцатилетние регулярно вызываются добровольцами, и один из них обычно побеждает. Но в Дистрикте-12? Этого не бывает. По крайней мере, за всю мою жизнь. Шум толпы, всё, что говорят на сцене, крики её сестры, когда Гейл поднимается, чтобы оттащить её, это всё отступает, пока я смотрю, как Китнисс поднимается на сцену и поворачивается к нам с бледным, но решительным лицом. Её взгляд скользит по толпе, и у меня мутнеет в глазах. Это невозможно. Мой разум отказывается принимать это. Китнисс Эвердин не просто не избежала Капитолия — она сама, добровольно, шагнула прямо в неё. На смерть. Осознанно. Меня переполняют и невероятное восхищение, и невыносимая боль. Тем временем Эффи призывает нас аплодировать добровольцу, и это кажется таким странным, таким неуместным. Мои руки даже не отрываются от боков, и тишина снова заполняет площадь. И вдруг кто-то, наконец, чувствует что именно требует момент, и прежде чем я успеваю осознать, мы все прижимаем три средних пальца к губам и поднимаем их вверх. Это прощальный жест, который мы иногда используем на похоронах, особенно если смерть неожиданная, травматичная или в чём-то достойная уважения. В любом случае, это прощание навсегда, и оно торжественное и настоящее, а не гротескно-праздничное. И это протест, определённо протест, в каком-то смысле. Это чувствуется — дрожь в воздухе, возбуждение, приправленное страхом, но молчаливое, беззвучное. А потом, внезапно, Хеймитч встает с места, игнорируя момент, и ковыляет к Китнисс, чтобы обнять её. — Посмотрите на нее. Посмотрите на эту девочку! Вот это я понимаю! Она… молодчина!— орёт он в толпу — может, он думает, что мы должны аплодировать? — Не то что вы! Вы – трусы! Он неопределённо указывает в нашу сторону, точнее, куда-то над нашими головами, так что я не уверен, ругает ли он нас или операторов, сидящих на крышах вокруг площади. Но я с ним согласен. В ней смелости намного больше чем в нас. А потом он просто падает со сцены. Снова начинается переполох: восемнадцатилетние отступают, давая Миротворцам убедиться, что единственный победитель Дистрикта-12 не убился насмерть в пьяном падении. Сегодня думаю я, Дистрикт-12 получит немало эфирного времени. Тем временем Эффи уже добралась до чаши для мальчиков и нетерпеливо постукивает ногой. Мы явно выбились из графика, а это ещё одна вещь, которую мы знаем об Эффи по её годам на телевидении – она поклоняется пунктуальности. Вдруг, будто между прочим, у неё в руке оказывается бумажка, и она возвращается к микрофону. Толпа всё ещё шевелится, пытаясь прийти в себя после потрясений этого дня, когда Эффи зачитывает второе имя. Кто-то ахает. Мои друзья — Хендри, Квилл, Сэмми, Лили разом поворачиваются и смотрят на меня. Я щурюсь в ответ, сбитый с толку. — Пит Мелларк! Слова Эффи наконец распутываются у меня в голове, подтверждая то, что произошло. Делли даже тянется, чтобы схватить меня за руку, и я почти машинально отдергиваю её, с головокружительной поспешностью направляясь к сцене. Толпа расступается передо мной. Я знаю, о чём они думают – о чём я только что думал, глядя на Прим Эвердин: он мёртв. Я мёртв. Совершенно точно мёртв. Но я ещё и в кадре. Я внезапно осознаю это так же остро, как и собственную приближающуюся смерть. Трибуты, по крайней мере на мгновение, знаменитости. Моё лицо сейчас транслируется в прямом эфире в Капитолии. Сегодня вечером Жатва будет показана по телевидению во всех дистриктах. Трибуты, их менторы и ставочники будут оценивать мои способности, исходя из этого момента. Мне нужно стереть с лица всё, кроме решимости дойти до сцены и не сломаться. Поэтому я смотрю на Китнисс, на прищуренное лицо, отстраненное выражение лица, и стараюсь сделать своё таким же. Потом занимаю своё место и смотрю на море лиц. Я знаю всех этих людей, но ни одно лицо не кажется мне знакомым. С моим зрением что-то не так: всё плывёт и кажется нереальным. — Есть ли добровольцы занять место Пита Мелларка? — спрашивает Эффи в микрофон, и её голос разносится повсюду. Я думаю о Райане. По логике, он единственный, от кого можно было бы ожидать такого поступка. И это было бы невыносимо, поэтому я просто смотрю и смотрю в толпу, надеясь не услышать его голос. Если он промолчит, он в безопасности — он свободен. Для него Жатва закончилась. И когда этого не происходит, я всё равно чувствую тяжёлое отчаяние, ощущение полной, абсолютной одиночества. "Будь мужиком", — говорит голос моей матери в голове, пугая меня. А можно ли вообще так сделать? Как? Я никогда не понимал это выражение. Самый храбрый человек, которого я когда-либо знал, — это хрупкая девочка, стоящая по другую сторону от Эффи, и ей пришлось проявлять такую храбрость, о которой я до сегодняшнего дня даже не догадывался. Я украдкой смотрю на неё, пока мэр начинает зачитывать Договор о Предательстве — по сути, юридическую версию истории Панема, закон, который позволяет, нет, обязывает всё это происходить. Она отводит от меня взгляд, и в этот момент меня накрывает самое сильное воспоминание о ней… — Пит! Это крик из конца коридора, но я не сбавляю шага — я иду целенаправленно к выходу. Мне нужно выбраться наружу. Срочно. — Давай же,Пит, нам нужен кто-нибудь сильный! — Я же сказал, я наказан! — кричу я через плечо. Около пятидесяти детей и все одновременно пытаются выбраться из здания, но они оборачиваются ко мне, поражённые моим заявлением. Но я пользуюсь секундной паузой, протискиваюсь между ними и выхожу наружу. Солнце сияет, освещает каждый уголок и каждую травинку. Словно вчерашний день и его бесконечная завеса холодного, жёсткого дождя, был миллион лет назад, в миллионе миль отсюда. Солнце освещает каждый цвет во Вселенной: голубое небо залито светом, зелёная трава отражает его, маленькие жёлтые цветы — первые в этом году, похожи на капли солнечного света. Я вдыхаю этот свет, он густой и лёгкий, дурманящий и тонкий, и я живу им. Я смотрю на игровую площадку. Она всегда ждёт там свою младшую сестру, так же, как Райан раньше ждал меня, когда я учился в младших классах. Я щурюсь от яркости — синяк на лице ноет, напоминая, что я не состою из света и весны, что я всего лишь одиннадцатилетний мальчишка, из костей и плоти. И она тоже — Китнисс Эвердин. Слишком худая, слишком бледная в последнее время. Я видел её вчера, и казалось, что сам дождь вот-вот прибьет её хрупкое тело к земле. Её отец умер в январе, и когда она наконец вернулась в школу, она словно начала угасать: худела, да, но не только это. Будто что-то жизненно важное вытекало из неё. Свет из глаз. Сила из походки. Пожалуйста, посмотри на меня, думаю я. Забудь вчерашние крики и злые слова. Я лишь хочу… …И тут она действительно смотрит на меня, и это происходит само собой. Так было весь день. Так было всегда. Я тут же отвожу взгляд. Мне кажется, она может прочитать всё, что у меня в голове – и стыд, и интерес. Я не готов иметь дело ни с тем, ни с другим. Поэтому я отворачиваюсь. Но в тот миг зрительного контакта я всё же заметил вот что: со вчерашнего дня, будто вернувшись к жизни вместе с весной, её взгляд стал увереннее,а шаг твёрже. Странно, на что способна всего пара буханок хлеба. Я снова смотрю, любопытство берёт верх. Теперь к ней присоединилась Прим — бледная, как призрак, но с сияющими глазами, полными надежды, когда она смотрит на сестру. На этот раз Китнисс отводит взгляд, заметив мой. … Я лишь хочу, чтобы меня простили. Но она наклоняется, срывает цветок — один из одуванчиков, усеявших школьный двор, и подносит его к лицу. — Пит! На этот раз это Рай — крик, который я не могу проигнорировать: он следит, чтобы я немедленно отправился домой отбывать наказание. Редко мне доводилось быть в таких неприятностях, настолько серьёзных, что он даже не может извлечь из них привычного злорадства. Он мрачен, как синяки на моём лице. …После того дня я просто перестал даже думать о том, чтобы подойти к ней. По какой-то причине, или сочетанию причин, это стало для меня невозможным. Я принял, что это и был тот единственный контакт, тот ключевой момент, когда наши жизни пересеклись: переход от дождя к солнцу, от зимы к весне, от голода к выживанию. Она, конечно, больше никогда не оглядывалась. Не прошло много времени, как в пекарне снова начали появляться белки. Очевидно, она начала охотиться, как это делал её отец при жизни. В это было трудно поверить, и в то же время совсем нет. Мятежный дух Дистрикта-12 вышел за ограду. И теперь вот она здесь, уходящая ещё дальше. Я снова смотрю на неё, не отрываясь, пока она опускает взгляд. Думает ли она уже об арене, гадает ли, какой безымянный, безликий трибут ждёт её там, чтобы убить? От этой мысли мне становится дурно. Технически это могу быть и я. Но этого никогда не случится. Если я и смогу кого-то убить, а я в этом совсем не уверен, то это точно будет не Китнисс Эвердин. Она была той девочкой, которую я пытался спасти. Эффи велит нам пожать друг другу руки. Как соперникам, какими мы, полагаю, и являемся. Её лицо образец стойкости и внутренней силы. По сравнению с ней я, наверное, выгляжу жалко. Но, держая её ладонь – маленькую, но такую же крепкую как и моя, я слегка сжимаю её в ответ: в знак поддержки, на удачу. Ей это причитается. После всего этого нас, к счастью, уводят со сцены и проводят внутрь Дома Правосудия, по длинному коридору, а затем в разные комнаты. Я оказываюсь один в элегантной гостиной с обоями, толстыми синими коврами и диваном с креслами вокруг камина. Я тихо подкрадываюсь к окну, чтобы посмотреть наружу — похоже, я в задней части здания, и всё, что я вижу это заросшее поле и железнодорожные пути. У окна стоит небольшой столик из тёмного дерева, на котором пара бутылок, похожих на хрустальные, и пустые бокалы. Наверное, это что-то вроде приёмной для гостей из Капитолия. Окно манит. Там, за полем, забор, а дальше дикие земли. Но соблазн быстро проходит. Куда именно я пойду? И что будет с моей семьёй, если я сбегу? Дверь резко распахивается, и они входят – мой отец, мать и оба брата. Я знал, что это будет, но подготовиться к этому невозможно. Мама и папа с красными, заплаканными глазами. Братья выглядят больными. Я первым иду к матери, я знаю её: она та, кто простится со мной первой. Ей придется. Она жёсткая, не любит эмоциональных сцен и лишних чувств, поэтому я обнимаю её прежде, чем она успевает выстроить защиту. Этот последний момент, когда она может позволить себе любить меня, я забираю целиком. Её слёзы ранят меня сильнее всех — их тяжелее всего заработать. Я чувствую, как она уже отдаляется от меня, даже когда мы размыкаем объятия, я вижу, как её лицо снова закрывается. Жизнь продолжается. У неё есть ещё два сына, взрослые, и теперь навсегда защищённые от Игр. Более чем достаточно рук, чтобы держать пекарню на плаву. На один рот меньше. Так устроена жизнь, и если мне не повезло, то семье в целом повезло; остальные будут жить дальше, и могут не переживать о Жатве, по крайней мере до тех пор, пока не появятся внуки. Она практична, я знаю её. Это больно, но всегда было больно; сегодняшний день ничем не отличается. С отцом всё иначе. В его мягком, тихом характере скрыты огромные, порой бурные запасы чувств. Он обнимает меня так крепко, как никогда прежде. Я никогда не чувствовал его руки такими напряжёнными, будто он пытается удержать меня. Из его груди вырывается звук — тихий, захлебывающийся стон. Потом к объятию присоединяются мои братья. Я оказываюсь погребён под руками и слезами. Мне кажется, что время уходит, что никто ничего не успеет сказать, и я хочу оставить им хоть что-то, что-то, что заставит их думать, будто бы я храбр. Наконец я отстраняюсь от них, от отца, от братьев, и, сглотнув, говорю: — Я постараюсь… быть достойным. — Постарайся остаться в живых, — говорит отец напряжённым голосом. Я улыбаюсь. — Я даже не самый сильный участник из Дистрикта-12, — отвечаю я легко. — Возможно, в этом году у Дистрикта-12 действительно будет победитель, — говорит мать, неожиданно удивляя меня. Потом добавляет: — Она… победительница. Она сможет. Это больнее, чем должно быть, учитывая, что я думаю ровно то же самое. — Я хочу поговорить с Питом наедине, — говорит отец, хмуро глядя на неё. Все возражают, но он непреклонен, да и вообще, это слишком больно. Они ещё увидят меня, по крайней мере ещё неделю я буду жив и время от времени появляться на экранах Панема. Я же их больше не увижу… Я смотрю им вслед, пока они уходят, Рай бросает на меня последний мучительный взгляд, с примесью вины, которую, возможно, понесёт с собой ещё долго и запоминаю их всех. Я вопросительно смотрю на отца, но он лишь вздыхает. — Вот, — говорит он и протягивает мне небольшой белый свёрток. Сахарное печенье. Свежее, большая роскошь. Как… странно, — тупо думаю я, уставившись на пакет. Это напоминает мне, что в пекарне вот-вот начнётся ажиотаж, буквально с минуты на минуту. Людям будет жаль семью пекаря, но в то же время они будут испытывать облегчение, радость за собственные семьи, и ему придётся печь и печь сегодня, без времени на горе, пока не закончится день. — Есть какие-нибудь поручения? — спрашивает он. — Что-нибудь, что ты хочешь, чтобы я передал… или сделал? Я несколько секунд обдумываю этот нелепый вопрос. Шестнадцатилетний подросток не оставляет незаконченных дел. Шестнадцатилетний оставляет только нереализованный потенциал и несбывшиеся мечты жизни, которая лишь начиналась. В этом есть что-то ужасно неправильное — в том числе и то, что раньше я никогда так не думал обо всех других детях, которых видел, отправленных Жатвой на смерть. Это уже семьдесят четвёртые Голодные игры. Как так вышло, что никто так и не нашёл способа это остановить? Насколько же мы все трусливы, соглашаясь на такой компромисс вместо того, чтобы бороться за свои жизни? Я, конечно, уже знаю ответ — я, который даже не может залезть на дерево. Я пожимаю плечами. — Я уже взял учебники на следующий год, — говорю я. — Наверное, их нужно вернуть школе. — Хорошо. Я думаю о своих альбомах для рисования. В зависимости от того, кто найдёт их первым… но я не могу заставить себя дать такие указания. Больше всего на свете раздача моих рисунков кажется слишком бесповоротным и окончательным. — Я хочу, чтобы вы… — я замолкаю. Чего я хочу? Чтобы они помнили меня? Или забыли? — Я хочу, чтобы вы знали, что я вас люблю, — заканчиваю я. Этого недостаточно. Дверь открывается, и Миротворец жестом выводит моего отца. Он в последний раз обнимает меня, и его грудь вздрагивает от рыдания, которое так и не вырывается наружу. Как только он уходит, слёзы наконец хлынули у меня из глаз. Затем дверь открывается снова, и входят Делли и Лили. Лили выглядит встревоженной, а Делли… ну, Делли есть Делли – она убита горем и рыдает сильнее меня. Она даже не может сразу заговорить, поэтому Лили, с которой я дружу всего пару лет, говорит вещи, которые я едва воспринимаю. Как ей жаль меня, но она уверена, что я смогу победить, если соберусь. Я ведь почти стал чемпионом по борьбе, правда? — А парни где? — спрашиваю я, глядя на дверь. — Только мы, — мягко говорит Лили. — Очень многие хотели тебя увидеть, Пит, но разрешили выбрать лишь нескольких. Они хотели, чтобы ты знал… Мы все просто… Если это конец, то мы правда… — Спасибо. — Ох, Пит, — всхлипывает Делли. Часть меня считает всё это неловким и странным, не говоря уже о том, что я вынужден утешать этих девочек, которые в безопасности. С другой стороны, это… пожалуй, приятно знать, что по мне будут скучать. Но к тому моменту, как они уходят, мне уже трудно не испытывать к ним раздражение, к их слезам и их свободе. Мой последний посетитель, к моему вечному удивлению, Астер. Астер не плачет и даже не дует губы, просто некоторое время сидит, украшая комнату. Я никогда не знал, что ей говорить, поэтому и сейчас молчу, просто жду. Наконец она пожимает плечами. — Прости, что утром шутила над тобой. — Да ерунда, — отвечаю я, заинтересованный. Я бы никогда не подумал, что Астер одна из тех, кому важно очистить совесть. — Тебе, наверное, тяжело идти туда вместе с Эвердин. — Что? А… да, это пугает, конечно. Но я уверен, что у многих других будет шанс убить меня раньше. — Я видела, как ты на неё смотришь. Её слова как удары.. — И что с того? — почти зло спрашиваю я. — А то, что у тебя осталось совсем мало времени. По крайней мере дай ей знать, прежде чем уйдёшь. Она встаёт, даже не дожидаясь, пока её позовут, подходит ко мне и целует меня в уголок рта.