Глава 1

"В полночь, в полночь приходи К дубу у реки, Где вздернули парня, убившего троих. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?" Я резко просыпаюсь в темноте, звук моего дыхания кажется громким в ушах, пока кошмары исчезают, оставляя после себя лишь песню в голове, мелодию, которую я не слышал очень давно. Мужчина из моих снов, который её пел когда похожие на волков чудовища перестали гоняться за мной и переключились на него... мужчина, которого я видел во сне, в реальности был мёртв уже много лет. Пока я жду когда сердце успокоится, я смотрю сквозь комнату, и шторка лениво колыхается над полузакрытым окном. В мерцаниях я вижу темно-серое небо раннего утра. Наверное, около пяти тридцати. Слишком рано вставать, но уже поздно ложиться обратно спать. Я тихо спускаюсь по лестнице на цыпочках (хотя три ступеньки всё равно скрипят, как ни старайся). У подножья лестницы осторожно открываю дверь пекарни. Всё чисто: дверь ведёт в кабинет моей матери, он всё ещё пуст. Кухня, которая примыкает к кабинету, тоже безлюдна, хотя по запаху печи, наличию чаш на столе и открытому мешку с мукой я понимаю, что мой отец уже давно проснулся. Я слышу его голос, но не в передней части магазина, а прямо за задним окном. Я подхожу к двери и заглядываю в щель — чуть-чуть, чтобы увидеть затылок его головы и узнать, с кем он разговаривает. День Жатвы государственный праздник, так что моему папе не обязательно работать, но было бы глупо не воспользоваться этим. Сегодня утром покупать еду — последнее, о чём думает кто-либо. Но после Жатвы всё изменится для большинства из нас: спрос на хлеб, пироги и кондитерские изделия резко возрастёт, ведь страх перед Жатвой сменится празднованием её окончания. Это один из лучших дней в нашей семье для бизнеса, на самом деле один из немногих дней, когда нам легко выполнить наш план, несмотря на то, что мы даже не открываемся для посетителей до полудня. Он возвращается внутрь, пока я все ещё колеблюсь, уйти или остаться. Он вздрагивает, увидев меня, едва ли не уронив белку, которую я ожидал, что он принесёт, когда я увидел его разговаривающим с Гейлом Хоторном. Гейл взял свежий хлеб взамен,и если я знаю папу — не очень справедливый обмен, по обычным меркам. Но мой папа любит белок и на День Жатвы он всё равно легко поддается всем этим обычаям. — Пит! Почему ты тут в такую рань? — спрашивает он меня. — Не мог уснуть, — отвечаю я. Потом, спонтанно и с тревогой, потому что чувствую, что я уж слишком взрослый, чтобы в этом признаваться, добавляю: — Кошмары. Выражение боли на его лице так ярко, что я вынужден отвернуться. — Да, — тихим голосом говорит он. Затем, с немного принужденной нормальностью: — У вас с друзьями что-нибудь запланировано на сегодня? Я смотрю на него, стараясь не разочароваться в его уклончивости. День Жатвы обычно повод для побега от реальности, или для глубоких раздумий, или их сочитания. В этот момент я понимаю, что сейчас я такой же высокий, как и он. Мне говорят, что я напоминаю его внешне. Его пыльно-русые волосы темнее моих, но я всё равно вижу в зеркале его некоторые черты, когда щурюсь — квадратный подбородок, широко поставленные глаза, широкие плечи, крепкое телосложение (он в последнее время скорее плотный, чем мускулистый, но когда-то он тоже был борцом). — Да, — говорю я. — Ничего особенного. Просто сегодня утром небольшая прогулка. Вернусь к обеду. А Уилл придет? — Конечно, — отвечает он. — Конечно. Кажется, он даже удивлён, что я вообще спрашиваю. Несмотря на напряжённые отношения между Уиллом и мамой, это не мешает ему разделить завтрак на День Жатвы со мной и Райном. Возможно, в последний раз. Я ухожу от этих мыслей и от боли на лице моего отца через заднюю дверь. Я задерживаюсь на мгновение у маленького кусочка нашего двора, пока серебристое рассветное светило медленно освещает утро... хлипкий свинарник (пустой с прошлого года); скрипучая старае яблоня, с кучей листьев и такая привычная. Через аллею захламленный задний двор магазина Фессеров — они делают и ремонтируют мебель. Там слышны голоса, доносившиеся через несколько домов — Гейл Хоторн, который, судя по всему, занимается ранними утренними обменами, и это его смешки разносятся по аллее. Я иду в другую сторону, за угол к передней части пекарни и на западную сторону Городской площади, которая станет сердцем сегодняшних "торжеств". Команды Капитолия ещё не прибыли, поэтому площадь практически пустынна, только один рабочий подметает ступени Дома правосудия, которое занимает северную сторону площади. Я пересекаю площадь, прохожу мимо магазинов на другой стороне, затем через районы на восточной окраине города, направляясь к школе. Я немного раньше, чем планировал, чтобы встретиться с ребятами, поэтому просто иду за зданиями старших классов к полям для футбола и уличного бейсбола на заднем дворе. Я пробегаю до беговой дорожки и начинаю бегать кругами, медленно, но равномерно, чтобы лучше очистить разум от мыслей о предстоящем дне, от остатков кошмаров. Или попытаться, по крайней мере. Так как со стадиона видна северная граница Дистрикта-12, я вижу окраины густых лесов — запретных лесов, которые нас окружают. Место, которое, как нам рассказали, настолько опасно, что наши границы существуют не для того, чтобы заключать в тюрьму, а чтобы защищать нас. Там живут переродки — мутанты — генетически усовершенствованные существа, оставшиеся после Тёмных Времен, специально выведенные для того, чтобы держать нас в плену, ловить и убивать нас: и теперь они бродят на воле. Но это также плодородное место. Вблизи края леса растут яблоневые деревья, а осенью некоторые люди, тайком, идут за яблоками. Глубже в лесу ягоды, травы, дикорастущие овощи. И дичь: олени, кролики и белки, конечно. А откуда мы это знаем? Потому что, несмотря на все ограничения, Гейл Хоторн и его кузина Китнисс Эвердин забираются туда, охотятся и собирают растения, а затем приносят добычу в город для обмена, с торговцами,например как мой отец; с миротворцами, которые закрывают глаза на эту незаконную деятельность в надежде получить свежие мясо или фрукты; и, как мне рассказывали (но об этом говорят тихо, никто из нас не обсуждает это открыто), даже с самим мэром. И они сами дети! Гейлу 17 или 18, а Китнисс моего возраста. Они оба остались без отцов, они охотятся, и торгуют чтобы выжить. Тем не менее, многие из нас в Дистрикте-12 еле сводят концы с концами, а они единственные, кто достаточно храбры, чтобы противостоять двойной опасности — чудовищам и законам. Я ухожу с дорожки и иду к провисшей цепной ограде на задней стороне школы, сжимая металлические прутья, глядя на лес, мои чувства смешались в сложный клубок тревоги и тоски, страха и любопытства. — Думаешь сбежать, Мелларк? — раздается голос. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Это Астер, одна из девочек из школы, формально из моей компании, хотя и не одна из близких друзей. В последнее время она стала чаще тусоваться с девочками, и, наверное, сегодня ее туда пригласили. Позади неё я вижу остальных — Делли и Лили, Сэмми, Хендри и Квилл. Они, как и я, из семей торговцев: городские дети. Астер же совсем другая история — почти так же отделена от нас, как и дети из Шлака, и иногда ей также не особо доверяют. Во времена Тёмных Времен -- восстания, некоторые семьи сотрудничали с правительством до окончания конфликта и были за это вознаграждены: домами и определённым состоянием, которое сохраняется отчасти и через три поколения. Текущее поколение ни при чём, но обиды не забываются. Кроме того, Астер проблемна ещё и по другим причинам: она одна из самых красивых девочек в школе — светлая и стройная, с изящной фигурой. У неё постоянно слегка приподнятое выражение лица, словно напоминая всем, что у неё есть все возможные преимущества. Это одна из вещей, которая отталкивала от её внешней привлекательности, особенно в последний год, когда она внезапно появилась в нашей компании.. — Привет, Астер, — говорю я. — Серьёзно, — продолжает она, посылая мне косую улыбку. — Думаешь убежать в лес? Вовсе нет. Пропаганда подействовала и на меня слишком хорошо, я ужасаюсь леса и существам, которые его населяют. Они охотятся в моих кошмарах, преследуют моё воображение. Но я пожимаю плечами: — Ну да, почему бы и нет? — А зачем тебе? Тебя же не выберут. Это не будет один из нас. Она права, но я стараюсь не показать с отвращение по поводу того, как она это выразила. Остальная часть группы догоняет нас, и мы все направляемся обратно к школе — Сэмми хвастается спичками и дымовыми бомбами, которые он как-то достал. Делли, моя самая старая подруга, она живет по соседству, идет следом за ним, проявляя чрезмерный интерес к его планам поджигать мусорные баки. Лили пытается под руку взять Астер, но она ловко увиливает и идет рядом со мной. Это интересно. Хотя это не первый раз, когда подобное происходит в этом году, и даже не второй. С тех пор как я присоединился к борцовской команде, появились признаки — небольшие,которые легко игнорировать, что девочки начинают обращать внимание. Фактически, всего на прошлой неделе Сэмми и Хендри подшучивали надо мной за то, что я не позвал девочку на танцы в конце года, похоже, я мог выбрать любую. Практически. — Может, это один из нас, — наконец говорю я, противореча Астер, которая округляет глаза в ответ. — Всегда это кто-то из Шлака, — говорит она. — В основном, да, — подхватывает Лили. — А что насчет Вайолет Фессерс? — спрашиваю я. — Это случайность, когда, пять лет назад? — отвечает Делли, не останавливаясь и не оборачиваясь. — Она была помолвлена с братом Пита. Это немного портит настроение, и Астер молчит на протяжении всей остальной прогулки вдоль стадиона. На самом деле это было всего три года назад. Какой отправительное время. И, да, совершенно неожиданно. Но это правда — большинство детей, выбранных для участия в Игр во время жатвы из шлака. Сыновья и дочери шахтеров. Шлак — район на восточной стороне дистрикта. Вдоль дороги, ведущей к угольной шахте, расположены ветхие бараки. Мы учимся вместе с ними, но жизни наши очень отличаются. Не то что не бывает дружбы или даже романтических отношений между нами, но это редко, а такие браки еще реже. Не запрещены, просто не одобряются. Шахтеры живут за скудные зарплаты, их семьи довольно бедны. В неудачные годы, когда угольные квоты не выполняются и оплата задерживается, люди буквально умирают от голода. Дети в школе, это заметно. Уставшие глаза, потресканные губы. И без того худые дети превращаются в изможденных, а потом просто исчезают. Позже мы узнаем о их смертях, идем на их похороны. Это происходит. Это происходит с ними, в любом случае. Так большинство детей из шлака берут тессеры. Тессеры дают им ежемесячный паек из зерна и масла. Объемом на себя и каждого члена семьи, если они берут максимальное количество. Но для этого им нужно добавить больше шансов на Жатве. Большинство из наших имен вписывают раз в году (с 12 до 18 лет), для участия в Жатве. В зависимости от размера семьи, дети, берущие тессеры, могут иметь гораздо больше имен. Возьмем, например, Китнисс Эвердин, моего возраста но из Шлака. Она берет тессеры, я видел, как она тащит домой свою норму. Если она берет по одному для себя, своей сестры и матери — это еще три дополнительные бумажки с её именем для Жатвы. В этом году у меня пять бумажек, а у нее до двадцати, и ведь у нее семья относительно маленькая. И так я, и Астер, Делли, Сэмми, мы считаем себя в безопасности. Мы отправляем наших беднейших детей в Капитолий, чтобы они представляли нас на Играх. Обычно. Время от времени, городские ребята, вопреки всем шансам, оказываются выбранными. В конце концов, процесс случайный. Три года назад это была Вайолет, которая жила в доме напротив. И встречалась с моим братом Уиллом так долго, что мы почти забыли, когда это началось. Ему было всего девятнадцать, и он был свободен от Жатвы. Это был ее последний год. Они планировали пожениться в сентябре. Но вместо этого ее выбрали и отправили в Капитолий участвовать в арене, известной как Голодные Игры. Каждый дистрикт посылает на Игры двоих детей. Мальчик из шлака поехал с ней, но я едва помню что-то о нем. В том году моя семья смотрела Игры с ощущением ужасной неизбежности конца. Среди Дистрикта-12 победителей Игр обычно нет. Наши участники едва ли могут протянуть нескольких дней. Вайолет скрывалась от стычек несколько ночей, прежде чем была убита стаей детей, охотившихся вместе. Они перерезали ей горло. Они перерезали ей горло. И мы наблюдали, как она умирает. Именно тогда Уилл ушел из дома. Он был, и я могу его понять, по сути был безумным во время Игр. В ту ночь, когда она погибла, он начал орать о несправедливости всей этой ситуации — что из нас делают спортивное шоу, чтобы развлекать Капитолий. О том, как иногда Жатва сфальсифицирована — что иногда выбирают городского ребенка, чтобы напомнить нам, что даже мы игрушки в руках Капитолия. На тот момент моя мама дала ему по лицу. Сказала, чтобы он заткнулся, стал мужчиной. Что она не потерпит предательства у себя дома, что она не позволит ему внушать опасные идеи своим братьям. Он назвал ее дурой и ушел той ночью, чтобы жить у бабушки. С тех пор отношения между всеми нам стали прохладные. То, что он говорил о Капитолии, тогда на меня не произвело большого впечатления. Но осознание, что жизнь, и не важно как сильно ты не пытаешься спрятать ужас любовью, наградами за борьбу и свободными летними деньками, в целом, говно. Вдруг я замечаю, что Астер снова говорит, и ее голос заставляет мои зубы сжаться. — Всё равно, обычно это они, так в чем тогда смысл переживать? Черт возьми, что я могу с этим поделать? Надеюсь, это не Гейл Хоторн. — Добавляет она. — Точно, — говорит Лили. Я вскидываю брови, и Астер тихо смеется. — Еще не пробовала, и слышала, что это того стоит. — О чем ты говоришь? — спрашиваю я. Она просто смеется. — Пит такой наивный, — говорит Лили. — Все знают про Гейла. Он совсем не верен Эвердин — ни на секунду. — Они кузены, — быстро отвечаю я, отчаянно пытаясь сменить тему и поправить распространенное заблуждение. — Правда? — спрашивает Хендри. — Думаю. — И чего ты так думаешь? — спрашивает он. — Мой отец был довольно близким другом ее матери. Когда они росли. Это почти правда. Китнисс — одна из редких детей торговца и жителя шлака. Ее мама была дочерью аптекаря, а отец шахтер. Но и не обычным. Перед смертью, перед тем, как Китнисс Эвердин и Гейл Хоторн взяли на себя его обязанности именно он был тем, кто осмеливался ходить в леса и приносить добычу чтобы обмениваться с торговцами. И вот сейчас мы дошли до черной асфальтовой дороги, и разговор на время утихает, пока мы смотрим, как Сэмми и Хендри зажигают дымовые шашки, (только около половины из них срабатывает) и целятся в мусорные урны у стен. Я присоединяюсь к аплодисментам и возгласам, но делаю это немного рассеянно. Ничего не может отвлечь меня от сегодняшней Жатвы. Когда дымовые шашки закончились, мы бегаем по коридорам между классами, остальные мальчики срывают со стен последние объявления — о выпускных, о танцах и так далее. На землю у моих ног падает листовка с информацией о турнире по борьбе, я поднимаю её, складываю пополам и прячу в карман. Потом мы все расходимся, но перед этим Астер приглашает меня присоединиться к ним вечером. — Сегодня — Деревня Победителей. Когда все будут смотреть повтор. Будет самогон. Приходи, — говорит она, прямо глядя на меня. — Ты и сам знаешь что хочешь. В темноте, когда все будут натыкаться друг на друга, тебе, может, даже повезет. Да, комендантский час будет отменен сегодня, по крайней мере, пока в эфире комментарии открытия Игр. Половина дистрикта соберется в центре города перед большими экранами, совсем не ради самой программы, а ради редкой возможности быть в толпе после темноты. А Деревня Победителей будет пустой, её единственный житель, Хеймитч Эбернети — в пути в Капитолий на время Игр. Он будет ментором двух несчастных детей, которые проиграют сегодняшний лотерею. Но это так глупо. Удача? Единственное определение этого слова, достойное моего внимания, это то,что помогает мне пережить сегодняшнюю Жатву. Под нависающим ужасом я не могу думать о том что будет вечером. Я уклончиво отвечаю, возвращаюсь в город в одиночестве и останавливаюсь, чтобы посмотреть подготовку на площади, которая сейчас идет полным ходом. Дом Правосудия моют, развешивают новые баннеры. Прибыла грузовая машина с аппаратурой из Капитолия, она припаркована неподалеку. Там находятся камеры и звуковое оборудование. Сегодняшние торжества будут транслироваться по всей стране. Затем, почти не думая, я направляюсь на юг от города. Как только здания исчезают, вверх всходит дикая, неухоженная трава, сухая под летним небом. Это короткая прогулка, всего около пятнадцати минут до ворот Деревни Победителей. Я смотрю через решетки на большие дома. Они двухэтажные, построены из крепкого каменного кирпича, расположены по трем сторонам большой и ухоженной зеленой лужайки. Капитолий построил их несколько десятилетий назад, подразумевая их для победителей Игр. Если ты выиграл Игры — это не только право оставить при себе жизнь как у всех любимчиков Капитолия, ты также получаешь денежный приз и живешь в одном из этих роскошных правительственных домов. Но за все время в Дистрикте-12 выиграли всего двое: из них только Хеймитч всё ещё жив, а остальные пятнадцать домов пустуют. А я бы смог? Иногда я задаюсь вопросом, возвращая взгляд к пустым домам. Могу ли я напиться так же, как Хеймитч, и по-настоящему поцеловать девочку, делать это с ней? Даже если я её не люблю? Даже если она мне особо и не нравится? В плане, сегодня после Жатвы я буду в безопасности, еще один год. Кем бы она ни была, она тоже будет в безопасности. Но это всё равно будет… бессмысленно. И, может быть, я странный, но мне это не очень интересно. И что сейчас? Еще так рано — всего час до обеда. Я смотрю на восток, где солнце поднимается в небо. В той части шлак и леговина, протянувшаяся вдоль огромного участка до забора. Весна была достаточно дождливой, и там все еще цветут дикие цветы. Я мог бы провести утро там вдохнуть последний раз свежий воздух этой местности. Я поворачиваюсь и возвращаюсь домой. После обеда у меня появляется немного свободного времени в моей комнате, и я поддаюсь этой панической тревоге, которая характерна для Дня Жатвы. Чтобы отвлечься, я мысленно прощаюсь со своими вещами, на всякий случай. Хотя у меня их немного: старые игрушки, которые я вырос и еще не передал своим младшим племянникам, медали со школы, в основном по физкультуры и борьбе. Но однажды я выиграл конкурс эссе, а́ еще раньше преподавателю так понравился один из моих рисунков, что оформил его в рамку. И, кстати... я подтягиваю матрас, достаю пару альбомов для рисования и тонкую пластиковую коробку с карандашами. Хотя это только мои вещи и у меня их немного, но я знаю что прятать их лучше, чем держать их открыто у брата на виду. Я просматриваю их. Когда я был младше, я рисовал животных, поезда и машины. В последнее время, однако, я более внимательно смотрю на окружающие предметы, пытаюсь передать незаметные жилки травинок или пеструю окраску раковины улитки. Но иногда я рисую и людей, которых знаю, к примеру свою команду и друзей, моих любимых учителей; людей из школы в целом. Теперь, когда школа и тренировки по борьбе закончились, после того, как пройдет Жатва у меня будет всё лето, чтобы усерднее работать над этим. Сидя и рассматривая их, проносятся воспоминания о быстро исчезающем детстве, ярко отраженным в грубых зарисовках и меня настигает мрачная мысль. А что если я буду выбран и убит на Играх? Кто получит эти рисунки? Кто должен их получить? Мои братья, чьё представление о достойном искусстве начинается и заканчивается изображениями голых девушек? Мать, которая только и рада бы доказательствам что я впустую трачу столько времени на свои "раскраски"? Нет. Я складываю альбомы, вырываю лист бумаги и пишу записку. Вкладываю её в верхний альбом, а затем кладу их вместе в свой верхний ящик, прячу под носки и нижнее белье. Никто не полезет сюда, разве что меня не станет. Я как раз закрываю ящик, когда входит мой брат. После первого взгляда мы оба отворачиваемся. Я бормочу, что увижусь с ним на площади, и ухожу из комнаты. На улице атмосфера мрачного праздника достигает своей мрачнейшей, самой торжественной стадии. Трудно точно определить, где заканчивается одно чувство и начинается другое они все смешиваются, как безумие. Инженеры суетятся, завершая монтаж света, камер и колонок. Рабочие добавляют последние штрихи к огромному экрану, монтированному над фасадом Дома Правосудия. Толпа детей из Дистрикта-12, все в своих лучших нарядах. Вокруг площади взрослые — родители, разговаривающие с пустыми лицами, их соседи, качающие головой, и азартные люди, делающие ставки в углах. Звуки отчаяние или равнодушие, возбуждение или стресс — все сливаются в единый, тревожный гул. Я встаю в очередь, отмечаю присутствие, иду к огражденной зоне для 16-летних и думаю, как в этом году сцена кажется близкой. Все компании начинают группироваться в очереди. Делли присоединяется ко мне, за ней идут Лили и ребята; Астер же стоит с другими богатыми детьми. Они выглядят расслабленными...в безопасности. Я вижу Гейла Хоторна всего в нескольких рядах перед собой, и на мгновение он поворачивается, чтобы посмеяться над шуткой, рассказанной кем-то сзади, и я с любопытством смотрю на его лицо, вспоминая нашу утреннюю беседу. Я никогда раньше не обращал на это внимания, но он без сомнения, красивый парень. Один из тех, кто рано повзрослел и обрёл уверенность в себе. Он высокий и крепкий, не обязательно мускулистый, скорее, сухой и ловкий. Легкий в общении тоже, у него всегда на лице полузаспанное, ироничное выражение, будто он знает какой-то секрет, которого не знают остальные. Я понимаю почему он нравится. На этом... Я оглядываюсь и замечаю её у конца ряда — её тёмные волосы, искусно заплетенные в косу (это особенность её матери), и её руки, сжимающие подол синего платья. Китнисс Эвердин, девочка из Шлака. И я вспоминаю, почему всегда считал их кузенами, её и Гейла Хоторна. Они очень похожи. Все красивые черты что есть у него, есть и у неё, без сомнения; но тут и не только это. Есть поверхностное сходство черт: форма глаз, изгиб рта. Но у неё есть нечто, что притягивает, нечто загадочное, трудно понять. Это видно в её выразительных глазах, её спокойствии, её естественной грации. Хотя, признаюсь, я, честно говоря, и не обращал на это внимания. Удачи тебе, Катнисс, думаю я про себя. Это ежегодный ритуал. Ей удача нужна больше чем мне, напоминаю себе. Совсем скоро часы указывают на два часа, и начинается Жатва. Мэр Андерси встаёт — я вижу отсюда крайнюю усталость на его лице. Это было бы сложно для любого человека, но его дочь тоже в толпе,в одном ряду со мной. "Когда-то, очень давно, этот мир был больше", — начинает он. Это прямо из учебника по истории. Раньше существовал огромный материк, во много раз больше нашей нынешней страны — назывался он Северной Америкой. Жадность наших предков к ресурсам, их ограниченность и погружение в варварство обрекли это место и его людей на гибель и разорение, как и большую часть остального мира, насколько нам известно. Дымящиеся двигатели отравляли воздух, растапливали ледяные северные моря, вызывая повышение уровня океанов и затопление больших площадей суши. Засухи погубили реки и поля. Грозные бури уничтожали горстки выживших. Эпидемии выкашивали людей. Старые территориальные споры не удавалось решить мирным путём, начались войны. После их окончания, сильно уменьшившееся население объединилось и сформировало новое правительство. Весьма надеясь, они дали новой стране имя Панем — что означает "хлеб" на древнем языке. (Хлеб, как говорил мой отец, всегда символизировал мир, пропитание, взаимопомощь.) По всей Панем было создано тринадцать дистриктов, а столица расположилась в большом городе окруженном горами, на западе страны. Каждый дистрикт специализировался на одной отрасли, необходимой Капитолию, гарантируя свою уникальную и важную роль в Панеме. Теоретически. С концентрацией власти и богатства в Капитолии торговля между дистриктами быстро превратилась в торговлю данью, что вызвало обиды и недовольство. Официальная версия такова: Дистрикт-13, самый восточный, стал жадным к своим ресурсам, хотел получать больше прибыли от графита и стремился к власти над остальными дистриктами. Наконец, Дистрикт-13 бросил вызов Капитолию, вовлек остальные двенадцать дистриктов в войну, которая теперь известна как Тёмные Времена, и в итоге был уничтожен Капитолием, после чего остальные дистрикты капитулировали. По условиям мирного соглашения Капитолий потребовал репарации: вот почему мы здесь сегодня, отдавая жизни за деяния наших давно умерших предков. Дети повстанцев, хотя сейчас от них почти ничего не осталось, вечно отбывают наказание их предков. Конечно, могло быть и хуже; вместо массовых смертей, как это было в Дистрикте-13, у нас есть этот медленно нарастающий ужас, растянутый на поколения, чтобы мы никогда не забывали нашу неблагодарность и милость Капитолия. "Это время раскаяния и время радости", — звучит в заключительных словах литании. Иногда, заглушая себя, я не могу не восхищаться эффективностью этой системы, которая так прочно нас запугала. Она рассчитана на то, чтобы препятствовать сотрудничеству. Безусловно, трудно думать о ком-то в этой толпе, кроме себя, даже о родном брате. Я просто хочу выжить, и именно этого хочет Капитолий — чтобы я жаждал своей жизни в ущерб остальным. Это ужасно и неизбежно. И, вероятно, я не одинок в этих мыслях. Но раз я не могу их озвучить, они никуда не приводят, а только мучают меня. Посреди всей этой мерзости выходит Эффи Бряк. В серой, мрачной обстановке она будто яркий драгоценный камень, о котором ты и не догадывался, и вряд ли смог бы представить. Её костюм ярко-зелёный, а густые вьющиеся волосы розовые. Она из Капитолия, это видно по её наряду, даже если бы мы её не знали. И каждый год она приходит на Жатву, чтобы вытаскивать имена из стеклянных чаш. Жители Капитолия как же их описать? Мы видим их по телевизору ежедневно, но трудно понять, чем они заняты. Судя по тому, что мы видим, они просто шатаются по улицам Капитолия, ходят по магазинам, носят сумасшедшие наряды и странно причесываются и красятся. Возможно, это сознательное противопоставление нам, жителям дистриктов. Мы однообразны в своих ремёслах, они же, не имея промышленных занятий, свободны быть максимально индивидуальными. Это кажется нам отчаянным и странным. Возможно, мы даже немного им завидуем. Эффи появляется каждый год с уникальным цветом волос и нарядом, на фоне которого даже наши зеленые леса и дикие цветы делают серыми. Мы видели ее интервью по телевизору и знаем, как она относится к тому, что она застряла в самом маленьком и беднейшем дистрикте. Ее появление каждый год словно кричит: будь ярче, будь интереснее! Но в школе мы издеваемся над ней, когда никого нет рядом. Сейчас она кивает, пока зачитывают список победителей из Дистрикта-12, всего двоих. По сигналу появляется Хеймитч. Вычтя годы с тех пор, как он выиграл свои Игр, ему должно быть всего около тридцати или сорока с небольшим, но он кажется на двадцать лет старше. На его лице нет ничего кроме пустоты, особенно в глазах. Сейчас он пьян — ужасно пьян. Кажется, что ему трудно подняться по ступенькам на сцену, и он делает шаг навстречу Эффи, подразумевается как дружелюбное объятие, но выглядит как нелепое нападением. Странный, нервный смех пытается вырваться у меня, но я его сдерживаю. Мы в прямом эфире, и за это я могу сильно поплатиться если я смеюсь над Играми. Эффи берет себя в руки и занимает место мэра у микрофона. "Счастливых вам Голодных Игр! И пусть удача всегда будет с вами!" Это ее стандартная фраза, говорит она быстро, бодро, каким-то высоким голосом, который совсем не подходит для этого события. "Сначала дамы!" Вот момент, именно этот момент, когда страх сжимает мой желудок как какой-то зажим. Пока Эффи топает к шару с именами девочек на своих невероятно высоких каблуках, вся площадь, весь Дистрикт затыкается дыханием и молчит, ожидая. Там прозвучит имя, и последует вздох. А потом крик, плач или вой. А до тех пор это невыносимое напряжение. Я смотрю на девочек вокруг и впереди, думаю о девочке, что поодаль, и жду, жду имя. "Примроуз Эвердин."