Глава 4

Я указываю на отражение в зеркале. Картина, надо признать, необычная: я, обнажённый, в окружении трёх молодых женщин. Но я странным образом не воспринимаю этот образ — человек в зеркале мог бы быть почти любым другим юношей в мире. Ах если бы. — Калла, — говорю я, показывая пальцем на девушку, которая накручивает мои влажные волосы на раскаленный металлический инструмент. Она самая яркая и её легче всего запомнить — фиолетовые волосы и ресницы, будто подсвеченные неоновым светом. — Джулия, — продолжаю я, указывая на самую старшую из женщин, которая обдувает ногти на моей другой руке. — И… Антония. Она самая младшая из девушек. На вид она почти моего возраста и при других обстоятельствах, вероятно, показалась бы мне весьма интересной — розовые волосы, собранные в хвостики, и широко распахнутые глаза поразительного золотистого цвета. Но сейчас она выщипывает с моего тела редкие волоски, так что в данный момент она мне не особо нравится. — Всё верно, — говорит Джулия с тем странным капитолийским акцентом, когда в конце каждой фразы голос поднимается, словно любое предложение вопрос. Но она не смотрит мне в глаза, и я хмурюсь, глядя в зеркало, чувствуя себя таким же незначительным сейчас, как и тогда, когда они впервые взялись за меня: трижды прошлись отшелушивающим мылом, дважды мыли голову, а потом обмазывали сладко пахнущими лосьонами, ворча о том, что им "достался" Дистрикт-12, потому что стилисты, с которыми они работают, такие странные. Меня вырывают из мыслей, когда Джулия обматывает полотенце вокруг моей талии, а Антония резко выпрямляется и берёт меня за подбородок, поворачивая лицо из стороны в сторону — почти так же, как Хеймитч делал в поезде пару часов назад. — Даже и не знаю… может серёжка? Как думаешь… особенно с такой причёской… это могло бы добавить…? — Порция сказала — никаких изменений, — твёрдо говорит Джулия, и я едва не вздыхаю с облегчением. — Думаю, с волосами всё, — говорит Калла. — Как тебе? К этому моменту я уже понимаю, что моего мнения никто не спрашивает, поэтому просто мрачно рассматриваю своё отражение, пока они все уставились на мою голову. У меня густые волосы, которые естественной волной падают на лоб. Теперь эта волна превращена в нелепый каскад жёлтых кудряшек. Калла снова запускает в них пальцы и слегка распрямляет завитки. — Вот так, — говорит Джулия. — Да, — соглашается Антония, а затем Калла распыляет мне на голову что-то из баллончика. Пахнет чем-то вроде горючего, и у меня щиплет глаза. Когда девушки отворачиваются, чтобы начать собирать инструменты, я осторожно касаюсь волос, они странные на ощупь – жесткие и похоже хрустящие. Я стараюсь дышать ровно. Этот ритуал красоты неприятен, как и говорил Хеймитч, но я не мог представить, что именно он имел в виду. Именно здесь, как бы безобидно это ни выглядело, всё и начинается: процесс, с помощью которого Капитолий лишает тебя собственной личности. Меня готовят к параду открытия, где трибутов наряжают так, чтобы они символизировали свой дистрикт, и представляют Президенту парами. Это значит что-то связанное с углём — основной промышленностью нашего дистрикта, которая почти никак ко мне не относится. Всё, чем я на самом деле являюсь, человек, который рисует в альбомах, украшает торты глазурью и смотрит, как сероглазая девушка ест,и я буду очередной жертвой в дань Голодным Играм. Я никогда раньше по-настоящему не видел себя так, целиком, в зеркале в полный рост, и чувствую, что больше никогда не увижу. Как только меня снова оденут, я стану трибутом. И я останусь им до самой смерти. — Хорошо, Пит, подожди здесь, — говорит Калла. — Мы приведём Порцию. Порция — мой назначенный стилист. Та, кто отвечает за моё превращение. Я гадаю, во что именно это выльется сегодня вечером, на параде. Трибуты из Дистрикта-12 обычно выходили в костюмах шахтёров. И не важно, оригинально мешковатые или неестественно открытые, наши костюмы никогда не выглядели выигрышно и, вероятно, даже мешали привлечению спонсоров. Некоторые из самых ленивых, или наименее порядочных стилистов прошлых лет вообще отказывались от костюмов и выводили трибутов из Дистрикта-12 вовсе без одежды. Учитывая, чем сегодня занималась моя команда подготовки, я слегка обеспокоен. Я уже поддаюсь искушению начать грызть отполированные ногти, когда в комнату на мягких шагах входит Порция. Это миниатюрная женщина около тридцати лет, с тёмно-коричневой гладкой кожей и ярко-жёлтым каре. Макияж у неё, особенно по сравнению с командой подготовки, довольно сдержанный немного голубого на веках, кораллово-розовые губы. На ней леггинсы зеленовато-морского цвета, и тонкая серая туника свободного кроя, открывающая одно плечо. Она выглядит одновременно элегантной и уверенной. — Пит? — тихо спрашивает она. — Привет. — Порция. — Она протягивает руку, и я осторожно пожимаю её, болезненно осознавая, как полотенце на бёдрах норовит сдвинуться. Она мягко улыбается и указывает на стул позади меня. На нём лежит серый халат. — Можешь прикрыться. Порция выводит меня из "комнаты красоты" в гостиную с огромными окнами во всю стену. Мы садимся друг напротив друга в мягкие роскошные кресла, и она внимательно меня разглядывает. — Твой ментор говорил с тобой о привлечении спонсоров и о том, какое впечатление нужно производить? Я киваю. — Мой партнёр, Цинна, он стилист Китнисс, и на этой неделе мы будем работать над вашими образами вместе. Мы понимаем, что нужно подчеркнуть уголь, но в этом году хотим сделать это менее… буквально. Я прищуриваюсь, пытаясь понять, но ничего не приходит в голову. Уголь ведь вещь довольно простая, трудно представить, как сделать из него что-то более интересное. Но это её работа, не моя. Она улыбается; у неё неплохо получается изображать искреннюю доброту, и это немного выбивает из колеи. Трудно отвечать на доброту раздражением, а только его и я чувствую. "Странная". Так назвала её моя команда подготовки. Это они имели в виду? — Мне нужно снять несколько мерок для финальной примерки, а потом у нас будет пара свободных часов. Ты не голоден? Хочешь пообедать? Да, я ужасно голоден. На завтраке я, по сути, почти ничего не ел. Всё же поначалу немного неловко садиться обедать с этой молодой женщиной после того, как мне снова пришлось раздеться и позволить ей измерить грудь и бёдра. Но за обедом разговор с Порцией быстро помогает мне расслабиться. Она спрашивает о школе, о том, чем я занимаюсь дома, какую еду люблю и что делаю в свободное время. И прежде чем я успеваю это осознать, я уже рассказал ей почти обо всём: о борьбе, выпечке, рисовании. Последнее её особенно заинтересовывает. Как дизайнер, она тоже много рисует и обещает, что на этой неделе обязательно покажет мне свой альбом. К концу разговора я, откровенно говоря, ошеломлён. Капитолий отправляет нас, трибутов из дистриктов, на Игры так, будто мы не стоим больше, чем скот, а то и того меньше. Они жаждут нашей смерти, делают ставки на наши жизни. Я не ожидал встретить по отношению к себе хоть какую-то человечность, и хотя лично меня это утешает, одновременно это глубоко тревожит. Что это говорит о человеческом роде, если оба этих позыва — дружелюбие и жажда крови, могут сосуществовать в одном человеке? — У тебя есть девушка? — это последний вопрос, который задаёт Порция. Я смотрю в окно, чтобы скрыть румянец. Вид отсюда потрясающий — я видел его по телевизору, но вживую он куда впечатляюще. Мы находимся высоко в здании под названием Центр Подготовки, у начала длинной плоащди, ведущей к Городскому центру. Прямо по оси улицы виден Дворец Президента. Странно быть так близко. — Нет, — коротко отвечаю я. Она не настаивает. После обеда у меня есть около часа свободного времени в секторе Порции в Центре подготовки. Я подхожу к её рабочему месту и вижу несколько черновых эскизов, над которыми она, похоже, сейчас работает, а также образцы тканей. Судя по рисункам, она явно вдохновляется огнем. Наконец появляется моя команда подготовки, и меня наряжают в простой чёрный комбинезон и чёрные сапоги. Ну что ж, думаю я, это точно не буквальный уголь, и я не голый. Только вот не уверен, что произведу сильное впечатление. И тут входит Порция, неся яркий плащ, сделанный из нитей красного, оранжевого и жёлтого цветов, и завязывает его у меня на шее. Повязка на голову с такими же лентами оборачивается вокруг лба. Огонь, думаю я: когда мы будем двигаться, плащ и украшение будут развеваться и, вероятно, выглядеть как пламя. Но Порция ещё не закончила. — Итак, Пит, — говорит она, — я хочу, чтобы ты мне доверился. Этот плащ будет гореть во время всего парада. — Что?! — Пламя будет искусственным. Оно не сожжёт плащ и никак не обожжет тебя. Это создаст иллюзию настоящего огня, но ты никак не должен пострадать. Я широко раскрываю глаза, жалея, что в последней части она не выразилась чуть увереннее. Ну что ж, вот тебе и "не выделиться". Но времени возражать нет. Порция ведёт меня и команду подготовки в коридор, где мы присоединяемся к Китнисс, одетой точно так же, как я, какому-то юноше и команде подготовки Китнисс у лифта. Все вместе мы спускаемся на нижний уровень Центра Подготовки, где хранятся колесницы трибутов и лошади, которые их везут. В лифте все оживлённо болтают, кроме меня и Китнисс. Мы просто смотрим друг на друга, и впервые в её выражении появляется трещина — словно ей с трудом удаётся удерживать своё невероятное стоическое спокойствие. А может, я просто читаю в её лице то, что творится у меня в голове. Нам помогают забраться в колесницу, к которой уже запряжены четыре чёрные лошади. Эти лошади обучены для парада, так что от нас ничего не требуется; и всё же ощущать их мощь, когда они переминаются в упряжи, довольно страшно. Порция и Цинна отходят назад, чтобы посмотреть на нас со стороны, и вдруг Китнисс наклоняется ко мне. — Что думаешь? — шепчет она, — Об огне? Я натянуто шучу: — Если что, я сорву твою накидку, а ты срывай мою. — Идет. Она выпрямляется, а я опускаю взгляд и изучаю её лицо. Тёмные волосы собраны в сложную косу, на глазах и губах лишь лёгкий макияж. Плащ и повязка выглядят немного плоско и кричаще на фоне чёрного комбинезона, но я напоминаю себе, что в движении, и в огне, всё будет выглядеть совсем иначе. Спустя какое-то время она отводит взгляд и осматривается. — Мы, конечно, обещали Хеймитчу подчиняться, однако на такой поворот событий он вряд ли рассчитывал. Я оглядываю конюшню, взгляд скользит по суетящимся трибутам, их стилистам и менторам. — Кстати, а где Хеймитч? Разве он не должен защищать нас в подобных ситуациях? Уголок рта Китнисс приподнимается в кривой полуулыбке. — Без Хеймитча, по-моему, куда безопаснее, – Сухо возражает она. – Он так проспиртовался, что от огня, боюсь, вспыхнет как спичка. Я расхохотался. Это принесло такое облегчение, что вся странность и напряжение дня сдулись, превратившись во что-то почти нормальное, возможно даже человеческое. И она правда смешная. Я никогда не видел эту её такой в школе. Впрочем, это вообще самый длинный разговор между нами за всю жизнь, и происходит он в самых странных обстоятельствах. Правда, это состояние длится недолго: за стенами конюшни раздаётся помпезная музыка гимна, и широкие двери раздвигаются, открывая толпу, выстроившуюся вдоль площади под серым светом раннего вечера. Колесница Дистрикта-1 дёргается вперёд и выезжает на площадь. Я успеваю заметить блеск их сверкающих костюмов, прежде чем они исчезают. Затем Дистрикт-2, вспоминаю я по видео Жатвы, Катон и Мирта, в серо-сланцевых туниках. Потом Дистрикт-3 и так далее… Как раз когда колесница Дистрикта-11 приходит в движение, Цинна возвращается с зажжённым факелом и запрыгивает к нам. Прежде чем мы успеваем среагировать, он подносит факел к плащу Китнисс — тот мгновенно вспыхивает и начинает трепетать на ветру собственного пламени. Я с заворожённым интересом наблюдаю, как огонь изящно танцует на накидке, но не сжигает его. Затем загорается и мой плащ. Цинна улыбается нам: — Работает, — говорит он с облегчением. Он поджигает наши головные украшения, говорит Китнисс последние ободряющие слова и спрыгивает вниз как раз в тот момент, когда лошади слышат свой сигнал и начинают движение. И тут он что-то кричит нам вслед, а Китнисс в замешательстве поворачивается ко мне. — Что он хочет? Я с трудом сглатываю вырвавшийся вздох. С волосами и лицом, окутанными искусственным пламенем, Китнисс каким-то образом преображается. Огонь делает её глаза темнее, кожу сияющей. В макияже есть что-то блестящее, и теперь она искрится при каждом движении. — По-моему, он говорит, чтобы мы взялись за руки, — хрипло выдавливаю я и хватаю её ладонь. Она тонкая и тёплая. Я смотрю на Цинну — он показывает нам большой палец, и наша колесница выезжает. Поначалу это невероятно пугает. Быть под пристальным взглядом этой неистовой, кричащей толпы. По телевизору обычно показывают крупные планы трибутов, пока комментаторы оценивают, насколько удачно, или неудачно стилисты отразили в костюмах промышленность дистриктов. Здесь вы впервые начинаете запоминать их имена. Но я никогда раньше не видел этого с такой точки зрения глядя вверх на ярусные трибуны, за прожекторами, на лишённые выражения лица. И этот шум словно раскатный гром. Но спустя некоторое время вся тревога отступает на задний план. На экранах, расставленных по периметру круглой площади, и показывающих то, что видят зрители дома, мы начинаем появляться крупным планом. Я таращусь на изображения, едва узнавая себя. Впрочем, я и не думаю о себе. Как и толпа, я заворожён девушкой рядом со мной в колеснице. Потому что они тоже заворожены. К тому моменту, как мы доезжаем только лишь до середины Круглой Площади, они скандируют её имя. Может быть, и моё тоже, иногда мне кажется, что я его слышу, но в основном звучит её. И это неудивительно: она невероятна. Каким-то образом все эти притягательные, неуловимые, очаровательные черты — приподнятый подбородок, тёмные отблески в глазах становятся настоящим топливом для огня, который её окружает. Сияние костюма по сравнению с этим кажется почти обыденным. И по мере того как толпа загорается ею, она смягчается перед толпой. Она машет рукой и улыбается, губы приоткрываются в радостном удивлении от их восторга. В нас летят розы — розовые, фиолетовые, жёлтые и красные, и она ловит одну из них и даже посылает толпе воздушный поцелуй. Не знаю, её ли это стратегия или просто она поддалась моменту, но выглядит это невероятно естественно и спонтанно. Энергия толпы проходит через неё, и она резонирует с ней. Это странно, что это происходит здесь, вдали от дома, перед этими отвратительными незнакомцами, но это ещё и как нельзя кстати. Я имею в виду не только стратегию. Она словно живой упрёк Капитолию, примерно так же, как Эффи считает себя упрёком нашему дистрикту. Что-то захватывающее там, где ждали скучного. Что-то сильное там, где заказали бессильное. Будто Порция и Цинна копали землю в поисках угля, а нашли живое пламя. На Круглой площади,в самом её конце, трибуны со зрителями остаются позади и мы присоединяемся к другим колесницам, которые движутся по кругу зданий, включая дворец президента. Люди высовываются из окон и глазеют на нас, но шум уже меньше, и энергия начинает покидать тело Китнисс. Я буквально это чувствую. Она смотрит на наши сцепленные руки, словно вдруг вспоминая, что я здесь, рядом с ней, и начинает высвобождаться, но я сжимаю её руку крепче. — Не надо, пожалуйста, не отпускай. А то я свалюсь с этой штуковины. — Хорошо. Остальная часть церемонии для меня проходит как в тумане. Я вижу, как президент Сноу поднимается на трибуну и произносит своё обычное приветствие. Смутно осознаю, что играет гимн. Но сегодня произошло нечто большее, чем сами Игры, и я пытаюсь это осмыслить. Дело не только во мне и в том, как я всегда по-своему восхищался этой девушкой. И не только в том, как она и толпа откликнулись друг на друга. Сегодня она стала чем-то , большим чем Дистрик-12, возможно, даже большим, чем Панем. Такими мы, возможно, должны были быть до того, как жадность и мелочность перемололи нас в эту пепельную кашу. Я думаю: она должна выиграть эти Игры. Ради меня, ради них. Ради всех нас. И если я трибут, чья смерть необходима, чтобы это произошло, и это так зацепила меня, то насколько же сильно была тронута толпа? Наша колесница делает последний круг, затем останавливается вместе с остальными перед одним из зданий кольца — Тренировочным центром. Цинна и Порция помогают нам спуститься, я всё ещё не отпускаю её руку, и Порция гасит пламя. Но лицо Китнисс всё ещё светится изнутри. Когда мы разжимаем руки я разминаю затёкшую ладонь. Я смотрю на неё, пытаясь понять всё, что чувствовал в колеснице. Сейчас это кажется глупым, когда грохот толпы сменился приглушённым гулом голосов менторов и стилистов. Возможно, у меня просто слишком бурное воображение. И всё же… — Спасибо, что не отпускала меня, — говорю я. — Я все время боялся упасть. — Правда? Уверена, никто ничего не заметил. Я улыбаюсь. —Я уверен, рядом с тобой меня вообще не заметили. Огонь тебе явно к лицу. Может, будешь чаще так ходить? Это, по крайней мере, чистая правда. Она краснеет и прищуривается, глядя на меня с недоумением. А потом внезапно наклоняется ко мне, встаёт на цыпочки и целует меня в щёку.