Глава 17

И всё же я умираю. Я просыпаюсь в гробу, мёртвый, но по какой-то прчине всё ещё в сознании. В какой-то маленькой комнатке, которую я не узнаю, тут очень душно и жарко. Люди подходят и смотрят на меня сверху вниз. Мой отец. Мои друзья. Последней появляется девушка, скорее сочетание всех её образов, чем настоящая она. Мрачно-красивая, окружённая той дымкой и светом; её серые глаза блестят непролитыми слезами. Вокруг глаз и на щеках золотое напыление, из-за которого кожа мерцает. Длинная чёрная косичка ложится ей на плечи; мягкий её кончик щекочет моё лицо, когда она наклоняется надо мной. Её губы, практически невесомо прижимаются к моим, и я задыхаюсь, пытаясь вдохнуть. “Пит.” Поцелуй на губах кажется настоящим. И что-то пахнет… так хорошо. Запах напоминает мне о доме. — Пит, ну же, давай. Проснись. Мои веки вздрагивают и открываются. Её лицо совсем рядом с моим, и между нами клубится пар. Она поднимает контейнер. — Пит, смотри, что Хеймитч прислал тебе. Это жестяная банка с жёлтым бульоном, пахнущим курицей. Я, как обычно, качаю головой, но она подносит ложку к моему рту. — Ты не поправишься, если не будешь есть. Я заставляю себя проглотить ложку. — Ещё одну, давай. Я делаю второй глоток. — Вот так, — говорит она и награждает меня поцелуем. Я больше не сопротивляюсь ни супу, ни её редким поцелуям. — Молодец, ты всё съел. Теперь мы можешь поспать, а утром тебе будет лучше. Я обещаю. Я тут же возвращаюсь ко сну, но он прерывистый. В какой-то момент я просыпаюсь от ощущения чего-то влажного на лбу. Потом чувствую, как её тело прижато к моему в спальном мешке. Всё это сбивает меня с толку, и я снова ныряю в сон, и мои сны куда более логичны. Там я на кухне нашей пекарни, задняя дверь закрыта, и помещение наполняется жаром. Это неприятно, но я там где должен быть. Дома. Когда я по-настоящему просыпаюсь, мне требуется время, чтобы понять где я. Пещера. Сосновые иголки. Спальник. Поцелуи. Китнисс нигде нет. Сердце пускается вскачь, и я пытаюсь выпутаться из спальника. Мне удается высвободить руки, но вот она тут, пригибается и заходит в пещеру. — Я волновался, — задыхаюсь я. — Проснулся, а тебя нет. Она смеётся, потом подходит и осторожно укладывает меня обратно. — Волновался за меня? Ты свою ногу давно видел? — Подумал, вдруг на тебя напали Катон с Миртой. Они часто рыскают по ночам. — Мирта? Это кто? — Девушка из Второго дистрикта. Она ведь еще жива? — Да. Остались только они, мы, Цеп и Лиса. — Лиса? — Это девушка из Пятого, я ее так назвала. Как ты себя чувствуешь? Я тянусь к своему лбу и понимаю, что мне вроде бы уже не так жарко. И мысли яснее. — Лучше, чем вчера. По сравнению с грязью здесь просто рай. Чистая одежда, спальный мешок, лекарства и… ты. Произнося это, я осознаю, насколько был одинок; не только последние несколько дней, а с самой бойни у Рога Изобилия. Ни одного человека с которым можно было бы поговорить. Каждое движение это тщательно охраняемая тайна. И… я уже смирился с тем, что больше никогда её не увижу и не поговорю с ней. И меня просто переполняют эмоции от того что я здесь, сейчас наедине с ней. Она тянется ко мне, я беру её пальцы в руку и прижимаю к губам. Она удивлена, но нет ни тени недовольства в её глазах. — Больше никаких поцелуев, пока не позавтракаешь, — тихо говорит она. Она помогает мне сесть и приносит жестяную миску со вчерашнего вечера, но теперь в ней ягодное пюре. Я без проблем проглатываю его, но я снова отказываюсь от мяса, которое она настойчиво мне предлагает. Я смотрю на её угловатое лицо и тёмные круги под глазами. — Ты не спала. — Неважно. — Поспи сейчас. Я покараулю. Если что, разбужу тебя. Она колеблется. — Китнисс, ты не выдержишь не спать все время. Она медленно моргает. — Ладно. Но всего на пару часов. Потом разбудишь меня. — Она ставит рядом со мной две бутылки воды и бурдюк. — Они полные. Не забывай пить. Я выползаю из спального мешка, и она берёт его, раскрывает и расстилает так, чтобы мы оба расположились на нем. Она ложится, складывает колчан со стрелами к луку, и сжимает его. Она медленно моргает, пока она смотрит на меня, а я улыбаюсь и слежу за входом в пещеру. Её волосы спадают на мою руку, я пальцами легонько касаюсь её косички, проводя линию от самого кончика прямо до макушки её голосы. Несмотря на всю мягкость момента, мне как-то странно тревожно. Но, похоже, это её успокаивает, и вскоре она засыпает. Впервые за много дней мне удаётся не спать несколько часов подряд. И всё равно это тяжело. Иногда мне приходится часто моргать чтобы не уснуть. Как-то я тянусь за бутылкой, и это дается мне с большими усилиями, но когда я делаю глоток, вода не приносит облегчения. В остальном день проходит спокойно. Я привык к звукам этого места – тихому журчанию ручья, пению птиц, шелесту листьев на ветру. Нет ни шагов, ни пушечных выстрелов. Я не бужу Китнисс. Я чувствую себя достаточно бодрым, а она выглядит глубоко спящей. Её лицо расслаблено. К тому же я не уверен, насколько быстро или медленно идёт время. Когда она просыпается сама, в пещеру падает уже золотой закатный свет. — Пит, ты должен был разбудить меня через пару часов! — Зачем? Тут все по-прежнему. — Мне хочется стереть тревогу с её лица. — И потом, мне нравится смотреть, как ты спишь. Во сне ты не хмуришься. Хмурый вид тебе не идет. Она тут же хмурится на меня, а я ухмыляюсь, думая: вот она, та Китнисс, которую я знаю. Нет, мне безумно приятна компания этой нежной, заботливой, готовой целоваться Китнисс. Приятно. Но это не та девушка, в которую я влюбился. Однако другая Китнисс тут же возвращается. Она хмурится, касаясь моей щеки. — У тебя совсем сухие губы. Ты пил воду? — Немного. Она проверяет бутылки и понимает, что я вру. Качает головой, достаёт аптечку и вынимает таблетки. — Вот эти выпей, и пей побольше. Она стоит надо мной, уперев руки в бока, пока я выпиваю целую бутылку, за ней вторую. Когда я заканчиваю, живот кажется неестественно раздутым. — А теперь, — говорит она деловым тоном, — поможешь мне снять с тебя одежду? Я стягиваю куртку и рубашку, а она снимает с меня штаны. Снова мажет кремом, прикладывает новые компрессы из листьев на раны на моей груди и ногах. Потом она глубоко вздыхает и снимает бинт с раны. Мы оба рассматриваем её, я с некоторым отстранённым любопытством. Она чистая, но опухшая; кожа блестит, как бывает, когда только формируется шрам. И от раны к бедру тянутся две довольно широкие красные полосы. — Ну-у, опухоль немного увеличилась, зато нет гноя, — говорит она. Я медленно выдыхаю. Бессмысленно юлить и избегать этой плохой новости. — Я знаю, что такое заражение крови, Китнисс. Хотя моя мать и не лекарь. Но она всё равно не признает это: — Тебе только нужно пережить остальных, Пит. Когда мы победим, в Капитолии тебя вылечат. Я смотрю на свою искалеченную ногу. Возможно, она права, хорошие новости нужны как минимум зрителям. Если они решат, что я безнадежен, нас просто бросят. — Ладно, — соглашаюсь я. — Хороший план. — Ты сейчас поешь. Тебе нужны силы. Я приготовлю суп. — Не зажигай огонь., — говорю я, когда она берёт лук. — Оно того не стоит. — Посмотрим. Пока её нет, я одеваюсь обратно. Надеваю только футболку, очень жарко. Мне слишком жарко. Я ложусь и думаю, не стоит ли мне сейчас поспать, что потом быть на страже, но я слишком сильно за неё переживаю и у меня не получается уснуть. Она возвращается, и какое-то время просто стоит и беспокойно на меня смотрит. Потом смачивает бинты холодной водой, опускается рядом и прикладывает их ко лбу, и совсем ненадолго, но мне становится легче. — Может, ты чего-то хочешь? — спрашивает она, когда я снова борюсь со сном. — Нет. Хотя… да. Расскажи мне что-нибудь. — Рассказать? — она удивляется. — Что? — Что-нибудь веселое. Расскажи мне о твоем самом счастливом дне. Нахмурившись, она усаживается поудобнее, и всё же начинает рассказывать.Её рассказ доносится до меня обрывками, то чётче, то снова теряясь. Она рассказывает о том, как она покупала подарок на день рождения сестры. В этой истории она и Гейл торгуются за право купить раненую козу, возможно, умирающую от инфекции. Я будто бы заглядываю в её повседневную жизнь, это интересно, но счастливой для меня эта история становится только к концу, когда она все-таки получает козу, покупает розовую ленточку чтобы повязать её на шею, и дарит её Прим. Коза выжила, выходила её мать и Прим. — Прямо как ты меня, — говорю я. — Мне до них далеко, — смеётся она, — они творят чудеса. Та животина не умерла бы, даже если бы захотела. Я улыбаюсь. — Ничего. Я ведь не хочу. Рассказывай дальше. — Да я уже почти закончила. Помню только, в ту ночь Прим легла спать вместе с Леди на одеяле возле печки. И перед тем как заснуть, коза лизнула ее в щеку. Будто пожелала спокойной ночи. Она сразу влюбилась в Прим. Взгляд Китнисс становится отрешённым. Я улыбаюсь. — На ней все еще была розовая ленточка? Взгляд веселеет. — Наверно. Какая разница? Какая разница? Коза есть коза. Но коза с розовой лентой это символ семьи, любви. — Просто захотелось представить себе картину, — объясняю я. — Понимаю, почему этот день был для тебя счастливым. — Еще бы. Я знала, что коза для нас настоящая находка, — говорит она оправдываясь. — Конечно. Именно это я и имел в виду. Какое значение имеет радость твоей сестры? Сестры, которую ты так любишь, что пошла вместо нее на Игры. — Коза давно себя окупила. И не раз. Теперь я понимаю: я влюбился в девушку, для которой признать любовь это самая настоящая борьба. Сложная, завораживающая задача, и я глубоко сожалею, что у меня никогда не будет шанса принять этот вызов. — Ну как же. Иначе, она бы просто не посмела. После того, как ты спасла ей жизнь. Я тоже постараюсь себя окупить, — добавляю я. — Правда? Напомни-ка, сколько ты мне стоил? — Кучу хлопот. Не беспокойся, я все верну. — Ты мелешь чепуху, — говорит она. Да нет, это не чепуха и она понимает это, даже если не хочет признавать. Все и она это знает, даже если не может признать. Вся та путаница, в которую я её втянул – признание на сцене, отстраненность уже на арене, теперь всё перекрыто нашим союзом. А когда я умру, я оставлю только лучшее обо мне в её памяти – её мягкую, заботливую нежность ко мне. Для зрителей она станет Трибутом необычайной доброты, яростно преданной своему Дистрикту (в лице меня), лекарем, а не убийцей. Любые проблемы, которые я вызвал, между ней и Гейлом, например, решатся сами после моей смерти. Всё это послужит ей опорой в тёмные годы жизни Победителя. Всё слишком уж гладко, слишком чисто, чтобы быть правдой. Следом за этой мыслью в воздухе взрываются звуки труб, и она вздрагивает, вскакивая в тревоге. Голос Клавдия Темплсмита гремит вокруг нас. — Внимание, трибуты, и ещё раз поздравляю вас с тем, что вы дошли так далеко. Мы подошли к тому этапу Игр, когда голод больше не должен быть их частью. Да, да! Пришло время пира! Китнисс с отвращением отмахивается от его слов. Еда нам сейчас не нужна, да и истинная цель пира на Голодных играх согнать отчаявшихся трибутов в одном месте и вынудить их сражаться друг с другом. — А теперь самое главное. Полагаю, некоторые из вас уже решили отказаться от приглашения. Так вот, пир будет необычным. Каждый из вас крайне нуждается в какой-то вещи. Она бросает взгляд на меня, и я качаю головой: одновременно мы подумали об одном. — И каждый из вас найдет эту вещь в рюкзаке с номером своего дистрикта завтра на рассвете у Рога изобилия. Советую хорошо подумать, прежде чем принимать решение. Другого шанса не будет. Китнисс еще раз бросает на меня взгляд, и подходит к выходу из пещеры, разглядывая вечернее небо. Я точно знаю, что происходит у неё в голове. Я с трудом поднимаюсь на ноги и, шатаясь, подхожу к ней. У меня кружится голова, но я полон решимости. Я кладу руку ей на плечо, и она вздрагивает. — Нет, — твёрдо говорю я. — Ты не должна рисковать ради меня. — С чего ты взял, что я собираюсь? — отвечает она, не слишком убедительно. — Значит, ты не пойдешь. Она поворачивается ко мне, широко улыбнувшись. — Конечно, не пойду. Даже не сомневайся. Что я, сумасшедшая лезть в драку против Катона, Мирты и Цепа? Она ведёт меня обратно к спальнику и укладывает на него. — Пусть они перебьют друг друга. Завтра посмотрим, кто остался, и тогда будем думать, что делать дальше. Поразительно, она попадает именно в те слова, что я хотел ей сказать чтобы отговорить, и теперь я точно понимаю – ей нельзя верить. И ещё я замечаю, как она бросает взгляд наружу, словно уже мысленно прикидывает дорогу до Рога изобилия. — Ты совсем не умеешь хитрить, Китнисс, — шиплю я. — Не знаю, как тебе удалось до сих пор выжить. Никогда не берись играть в карты на деньги. Проиграешь в пух и прах. Она вспыхивает от злости. — Вот как! Что ж, я пойду. И ты меня не остановишь. — Я пойду за тобой, — предлагаю я в панике. — Сколько смогу. До Рога изобилия не дотяну, но буду орать твое имя, пока кто-нибудь не придет и не прикончит меня. — Ты с этой ногой и десяти шагов не сделаешь. Это безумие, практически как и тогда, когда мы с ней ругались при Хеймитче, пытаясь привлечь его внимание. Наши самые ожесточённые ссоры всегда почему-то связаны с самопожертвованием. Я бы хотел, чтобы она просто позволила мне умереть достойно, на моих условиях, не угрожая броситься следом за мной. Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться. — Тогда буду ползти. Если идешь ты, я иду тоже. Она смотрит на меня, глазами полными отчаяния. —И что прикажешь мне делать? Сидеть и смотреть, как ты умираешь? — Я не умру. Обещаю. Если ты обещаешь не ходить. Она молча смотрит на меня, явно сопоставляя моё упрямство со своим. Потом качает головой. — Тогда дай слово во всем мне подчиняться. Пить воду, будить меня, когда я скажу, и съешь весь суп, каким бы противным он ни был! Я вздыхаю, не до конца убежденный, но облегчённый, что разговор закончился на моих условиях. — Даю слово. Суп готов? — Сейчас принесу, — говорит она и выбирается наружу. По правде говоря, она могла бы сбежать от меня в любой момент. Мне нужно как-то убедить её, что моя рана не настолько ужасна. Что у меня достаточно времени, просто чтобы пережить Игры. Она возвращается с миской, где смешаны нарезанное мясо птицы, которую она называет грусенком, вода и какие-то травы. — О, он вкусный! — говорю я после двух ложек. Желудок странно реагирует, и я почти ничего не чувствую на вкус, но изображаю восторг изо всех сил. — Правда очень вкусно! Как ты смогла его приготовить? Ты ведь не разводила огонь? Она улыбается. Когда я заканчиваю, она даёт мне ещё таблетки и заставляет выпить ещё воды. — Я пойду помою посуду, — говорит она, забирая миску, ложку и выходя наружу. Её нет подозрительно долго, и я уже собираюсь встать и выполнить своё обещание — поползти за ней, когда она возвращается. Она протягивает мне котелок. — Вот тебе десерт. Я нашла еще немного ягод дальше по ручью. Я начинаю мотать головой, я и так объелся, но вспоминаю данное ей обещание и послушно открываю рот. Она кладет мне полную ложку в рот, и ягоды скользят по горлу. Это точно ягоды, но на вкус они похожи на что-то другое, на что-то знакомое. — Что-то очень уж сладко. — возражаю я. — Конечно. Это сахарные ягоды, — говорит она, отправляя мне в рот следующую ложку. — Мама варит из них джем. Ты что, их никогда не ел? У этих ягод неестественная сладость и странная липкая текстура; они совсем не похожи на то, что могло бы расти в дикой природе вокруг Дистрикта-12. Хотя… они не совсем чужие. — Нет. А вкус знакомый. Сахарные ягоды? — Ну, на рынке они редко бывают. Растут только в лесу, — говорит она и отправляет третью ложку мне в рот. — Сладкие, как сироп, — говорю я. — Сироп! Глаза мои расширяются, и я наклоняюсь вперёд, пытаясь выплюнуть их. За кислинкой ягод скрывается вкус, в точности похожий на успокоительный сироп, который нам дают дома при жаре или простуде. Он помогает проспать небольшую простуду. Я не знаю, каким волшебным способом она его добыла, но я понял, что она делает, и она не может, не может… Но прежде чем я успеваю поднять голову, она зажимает мне рот и нос рукой, заставляя проглотить всё до конца. Я сопротивляюсь, в панике; мне даже на мгновение кажется, что она решила, по какой-то причине, избавиться от меня… может, чтобы прекратить мои мучения… Когда она отпускает меня, я продолжаю сопротивляться: переворачиваюсь и засовываю палец в горло, пытаясь всё это вырвать обратно, прежде чем лекарство лишит меня возможности последовать за ней на пир. Но у меня двоится в глазах, пол пещеры поднимается мне навстречу и я снова отключаюсь.