Глава 16

Нет. Моя первая реакция — полное отчаяние. Это изменение правил появилось слишком поздно, мне конец и в любом случае, я уже смирился с тем, что есть. Я принял свою смерть. Смерть же, в свою очередь странным образом медлит с тем, чтобы принять меня в ответ, но, как бы там ни было, вечно сопротивляться она не сможет. Моя вторая реакция — паника. Будет ли Китнисс искать меня? Я бы искал, немедленно, но будет ли она? Она всё ещё может считать мой союз с Профи непростительным актом предательства. С другой стороны, в Дистрикте-12 наши друзья, семьи, да вообще все будут ожидать, что она отправится на мои поиски. И она должна это понимать. Но найдёт ли она меня? И стоит ли мне немного облегчить задачу? Высунуть голову из грязи, очистить лицо. Я даже не уверен, что вообще ещё в состоянии двигаться. Не помню, когда делал это в последний раз. А если она всё-таки найдёт меня? Что ж, я обуза, умирающий напарник. Я не смогу помочь ей отбиться от Катона, Мирты или Цепа. Но, возможно, спонсоры вознаградят её; В самом деле — возможно ли это? Неужели история о несчастных влюблённых действительно сработала так хорошо, настолько, что вдохновила на первое в истории изменение правил? Хеймитч это всё предвидел? С самого первого дня он хотел, чтобы мы казались друзьями, держались вместе. Порция и Цинна тоже. Они, конечно, знают жителей Капитолия лучше меня. Может быть… наверно?.. небольшая драма влюбленных подростков могла стать интересным поворотом на этих Играх. Реакция публики на мои признания о Китнисс в ночь интервью была, безусловно, восторженной. Трудно представить, что мой редкий шёпот её имени в ночи вызвал настолько мощный отклик, что зрители требуют, чтобы у нас обоих появился шанс выжить. Может, это предназначено для Катона и Мирты? Я не видел между ними никаких признаков влечения или близости, но, с другой стороны, они много раз оставались на совместных дежурствах, и кто знает что произошло с тех пор? Я засыпаю, ломая голову над всем этим, и просыпаюсь рано. Этот новый поворот вновь запустил мой мозг и на время отодвинул мысли о смерти. Но тело он оживить не может. Я не могу двигать руками, не могу даже пошевелить мышцами. Я погребен в грязи, не в силах выбраться. Я еле-еле могу моргнуть или открыть рот. Мне очень жаль Китнисс, если сегодня она пытается меня найти. Ей следовало бы сосредоточиться на Катоне и Мирте, которые, теперь, неразлучная и смертельно опасная команда. Его грубая, безжалостная сила и её скорость и мастерство вновь дают им серьёзное преимущество. — Пит. Пит. Это не человеческий голос. Это птица, поющая моё имя. Мне кажется это настоящим, но это, скорее всего, галлюцинации. Я слышу чириканье где-то над собой. Слушаю с заворожённо. Пит, Пит. Моё имя доносится до меня, а потом замолкает. Но вскоре, слишком скоро чтобы это было совпадением, я слышу шаги, всплески воды. Я не могу повернуть голову, чтобы увидеть. Это может быть не она. Это может быть моим концом; а может это последний шанс её увидеть. Выбора у меня нет. — Пришла добить меня, солнышко? Я удивлён звуком собственного голоса. Он слабый, хриплый, сухой, едва узнаваемый. Но я выбрал правильное слово. Для публики не более чем простое ласковое обращение. Для нашего союза это кодовое слово. — Пит? Ты здесь? Пит! От звука её голоса моё сердце снова начинает биться, но я без понятия, как указать ей моё местоположение. И тут я слышу топот её ботинка по земле прямо рядом с моим ухом. — Эй, не наступи на меня! — говорю я. Сейчас я думаю лишь о её прохладном отношении к моим навыкам маскировки в первый день тренировок. Мне хочется расхохотаться. Я открываю глаза, вначале они привыкают к яркому свету, и я вижу, что меня действительно нашла птица. Потом зрение фокусируется, и я понимаю, что смотрю на её значок – золотую брошь, из дома. Вблизи я вижу, что это сойка-пересмешница, потомок переродков, которые были созданы в Темные Времена. Я перевожу взгляд к её лицу. Она похудела, вся в ссадинах и синяках, но прекрасна, так прекрасна. Вокруг неё серебристая дымка, которая напоминает мне ту, что была после укусов ос-убийц, и это точно такой же цвет, как у её глаз. Я озадачен её странным, неземным внешним видом, этот образ девушки с арены, которая всегда завораживала меня. На мгновение я даже не уверен, настоящая ли она вообще. Но затем она смотрит прямо на меня, и я улыбаюсь из-за её испуганного вздоха. Она опускается на колени рядом со мной. — Закрой глаза, — говорит она с удивлением, и я подчиняюсь. — Вижу, ты не зря убил кучу времени на разукрашивание пирогов. Я моргаю и улыбаюсь. — Да уж, — соглашаюсь я своим хриплым голосом. — Пригодилось перед смертью — Ты не умрёшь. — Кто тебе сказал? — Я тебе говорю. Теперь мы одна команда. Слышал новость? — Слышал. Спасибо, что нашла мои останки. Она достаёт флягу с водой и прижимает её к моим губам. Я делаю глоток, но качаю головой, когда она уговаривает меня пить больше. — Катон ударил тебя мечом? — Да. В левую ногу. Высоко. — Мы сейчас спустимся к ручью и смоем грязь, чтобы осмотреть раны. Голова кружится от эйфории что я снова её вижу. Это так странно, и так лихорадочно-нереально. Но если стратегия работает, её нужно поддерживать. — Наклонись поближе. Хочу тебе кое-что сказать. Она подносит ухо к моему рту, и её волосы щекочут мне лицо. — Помни, — шепчу я, — мы безумно влюблены друг в друга. Если вдруг захочешь меня поцеловать, не стесняйся. Она смеётся — лёгким сговорчивым смехом, в котором звучит намек на обещание. — Спасибо, буду иметь в виду. Всему свое время. Давай, сначало тебе надо подняться. — Это будет сложнее, чем ты думаешь, — предупреждаю я. Я пытаюсь выбраться из грязи, но я даже немного не могу пошевелиться. Китнисс с легкость находит мои руки, даже через слой грязи, но поптыки меня вытащить мучительно долгие. И болезненные. Такое ощущение, будто она отрывает мне ноги. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Она тяжело дышит и уже вся покрылась потом. — Потерпи, сейчас я буду катить тебя в ручей. Там очень мелко. Идет? — Отличная идея, — говорю я, хотя это звучит крайне болезненно. — На счет три. Раз, два, три! Я издаю ужасные звериные хрипы, когда она переворачивает меня к краю воды. — Ладно, планы меняются. Я не стану заталкивать тебя в саму воду. — Больше не будешь катить? — напряжённо спрашиваю я. — Нет, хватит. Будем мыться здесь. Ты посматривай в сторону леса, хорошо? Она помогает мне сесть, я прислоняюсь к камню, и я наблюдаю за ней. Она всё делает очень спокойно, быстро и уверенно. У неё большой рюкзак, и из него она достаёт внушительное количество вещей, начиная с двух бутылок и бурдюка. Наполнив одну, на вклинивает две оставшиеся емкости между камнями в речье, чтобы они сами наполнялись, и в это время выливает на меня воду из первой бутылки. Медленно, но верно, вода смывает с меня дни, проведенные в земле. Когда она наконец находит мою одежду под слоем грязи, она расстёгивает мою куртку и стягивает рубашку. Когда она пытается снять с меня майку, у меня такое чувство, будто бы она пытается сорвать с меня кожу и я невольно вскрикиваю. — Не двигайся, — шепчет она, достаёт нож и просто разрезает майку, избавляя меня от неё. — Уфф, — говорит она, разглядывая меня. — Ты должен был сразу вытащить жала. Нужно было сразу вытащить жала. Не дергайся. — Я никуда не денусь, — шепчу я в ответ. Кончиком ножа и указательным пальцем, она осторожно выковыривает жала из трёх волдырей на моей груди и одного на шее, прямо под ухом. Потом она достаёт из рюкзака листья, жуёт их и прикладывает разжёванные комки к каждому из воспалённых мест. Ощущение такое приятное, и от листьев, и от прохлады её рук, что я невольно вздыхаю. — Следи за лесом, — тихо говорит она, заметив, что я смотрю на её лицо. Я киваю и стараюсь отвести взгляд. Она относит мою куртку и рубашку к ручью, смывает с них грязь и раскладывает сушиться на валуне. Затем снова оказывается передо мной и начинает наносить крем на мою грудь. И снова трудно понять, что именно так приятно — лекарство или руки, которые его втирают, но всё это просто невероятно. Она вдруг останавливается и трогает мой лоб. Её прохладная ладонь самое настоящее спасение в знойный день. — Хм. Она снова лезет в рюкзак, находит там что-то вроде аптечки, и достаёт таблетки. Подносит их к моему рту вместе с бутылкой воды. — Выпей. Когда я это делаю, она говорит: — Ты, наверное, голодный. — Нет. Странно, но мне уже несколько дней не хочется есть. Меня уже ничто не должно удивлять, но она снова лезет в рюкзак, и на этот раз достаёт какую-то еду, похожую на жареное куриное крылышко или что-то такое, и протягивает мне. От запаха меня тошнит, и я отворачиваюсь, сглатывая. — Пит, ты должен что-нибудь съесть. — Не надо. Все равно вырвет. Она предлагает мне вместо этого сушёное яблоко, и хотя бы его запах меня не мутит. Я принимаю ломтик и послушно жую. Потом второй. И третий. Сушёное яблоко… наверное, она взяла его из запасов Профи. А может, и у самого Марвела. — Спасибо, — говорю я. — Мне уже лучше. Правда. Можно я теперь посплю? — Потерпи немного. Сначала я взгляну на твою ногу, — отвечает она. — Не надо. Я пытаюсь уклониться от её настойчиво прохладных рук, но моё тело лишь немного заваливается вбок. — Тсс. Она снимает с меня ботинки и носки. Затем замирает, и её лицо краснеет от напряжения, но от смущения тоже. Я пытаюсь ей помочь: расстёгиваю ремень, расстёгиваю верхнюю пуговицу джинсов, но молния мне не поддаётся. Просто наблюдая за её реакцией на это, на то как она осторожно тянется вниз, отводя взгляд, я стараюсь сохранить на лице нейтральное, деловое выражение, словно это всего лишь обычный медицинский осмотр (чем он, собственно, и является). И, кажется, всего на мгновенье я теряю свою маску. Это странное чувство. Как я попал на арену, я сильно похудел, так что джинсы соскальзывают с меня довольно легко, обнажая совсем не привлекательную картину. Бледные иссохшие ноги и раненое бедро: тёмно-фиолетовое, распухшее, украшенное пятнами крови и желтовато-белого гноя. Запах тоже ужасный. Разглядывая всё это с некоторым отстранённым любопытством, я даже удивляюсь, что остаюсь настолько в ясном сознании. Потом я вижу, что лицо Китнисс стало зеленоватым. — Ужасно, да? — мягко шучу я. У неё снова появляется то самое напряжённое, закрытое выражение лица, которое я так часто видел всю неделю после Жатвы. — Так себе, — пожимает она плечами. — Видел бы ты, в каком состоянии маме приносят людей с шахт. Для начала, — добавляет она задумчиво, — рану надо хорошенько промыть. И она снова принимается за работу, с бутылками воды и своими нежными руками. Я пытаюсь следить за окрестностями, но обзор у меня слабый, и тревожные мысли о том, насколько она сейчас уязвима и доступна крутятся вокруг меня. Она уже сделала всё, что от неё можно было ожидать – нашла меня. Сейчас, она увидела рану и она должна понимать насколько моё положение безнадёжно. Разве что остальные трибуты вдруг волшебным образом исчезнут и меня немедленно доставят в больницу. Я в любом случае умру на этой арене и лишь усложняю ей победу. На самом деле, если она хочет спасти меня, и тем более себя, ей нужно оставить меня в моём укрытии и прямо сейчас попробовать убить остальных трибутов. Но я не хочу, чтобы она шла навстречу опасности. Я хочу, чтобы они перебили друг друга, а она осталась со мной. Снова дилеммы, здесь им нет конца. Она находит ещё одно жало ос-убийц, достает его, втирает в меня ещё немного того лечебного крема. Потом, глубоко вздохнув, внимательно разглядывает рану, словно это задачка, к которой она никак не придумает решение.. Да с чего бы от нее вообще такое ожидать? — Подождем, пока рана немного подсохнет, и тогда… — И тогда ты меня залатаешь? — тихо, с иронией спрашиваю я; я знаю, что всё не так просто. Но она смотрит на меня своим решительным взглядом, и как я могу ей возразить? — Вот именно. А сейчас съешь вот это. Она берёт мою руку, кладёт в неё ещё немного сухофруктов и возвращается к ручью с моими джинсами и носками. Когда она возвращается, перебирает содержимое своей аптечки и смотрит на меня. — Придется поэкспериментировать,. Она начинает с тех же листьев, что использовала на волдырях.. — Они вытягивают инфекцию, — объясняет она и начинает жевать. Она пережёвывает четыре листочка, сминает их вместе и, глубоко вдохнув, прижимает этот комок к моему бедру. У меня непроизвольно вырывается болезненный стон. Ощущение нельзя назвать неприятным, но даже малейшее прикосновение к ране причиняет боль. Китнисс выглядит почти так же плохо, лицо у неё по бледнеет, а когда жёлтый гной начинает стекать по моей ноге, мне кажется, что она вот-вот потеряет сознание. — Китнисс? Она поднимает на меня взгляд, и взгляд у неё такой, будто у неё кружится голова. — Что? — Как насчет поцелуя? — беззвучно произношу я, пытаясь улыбнуться. Она снова смеётся, но теперь в этом смехе слышится паника. — Что такого? — Я… я ничего не могу. Не то что моя мама. Делаю сама не знаю что и не выношу вида гноя. Фу. Она поливает рану водой и накладывает второй комок листьев. — Фу-у-у. — И как же ты охотишься? — удивлённо спрашиваю я. — Убивать зверей гораздо легче, чем это. Можешь мне поверить. Хотя тебя я тоже, кажется, убиваю. — А побыстрей убивать нельзя? — Нет. Заткнись и жуй груши. Раз уж она так старается, это меньшее, что я могу сделать. Я медленно жую груши, пока она снова и снова прикладывает комки листьев, один за другим, и наконец гной перестаёт вытекать. Опухоль заметно спадает, и она осторожно прощупывает рану. Теперь она видит, насколько она глубокая, но это, кажется, тревожит её уже меньше. — Что дальше, доктор Эвердин? — спрашиваю я, восхищённый не только тем, что она сделала, но и тем, с какой уверенностью. Она может утверждать, что не знает, что делает, но притворяется она отлично. — Думаю, можно помазать средством от ожогов. От инфекции оно ведь тоже помогает. Потом забинтуем. И вот она уже перевязывает рану чистым бинтом из своей аптечки, и вид становится куда более обнадеживающим. Затем, к моему удивлению, она вытаскивает из рюкзака пустой рюкзачок и протягивает его мне. — Возьми, прикройся. Надо постирать твои трусы. Я сглегка озадачен. Нагота это последнее что меня сейчас пугает. — Я не против, если ты увидишь меня голым. Оказывается дело в её смущнии. — Значит, ты такой же, как мама и Прим, — говорит она, заставляя меня задуматься, сколько же голых шахтёров приходится лечить в её крошечном доме на окраине Шлака. — А я против, ясно? Она отворачивается, и я не только снимаю нижнее бельё, но даже получается зашвырнуть его в ручей. Оно слишком противное, чтобы передавать ей. Она спускается к воде, осторожно ловит его, прежде чем течение унесёт, и начинает стирать их с помощью камней. — Кто бы мог подумать, что особа, убивающая одним выстрелом, так щепетильна, — говорю я, послушно прикрываясь маленьким чёрным рюкзаком ( очень жарко, и теперь, когда она отошла, и забрала с собой прохладу рук, — я чувствую, как температура моего тела быстро растет). — Все-таки зря я тогда не дал тебе мыть Хеймитча. Она смотрит на меня, морща нос. — Он тебе что-нибудь присылал? — Ничего, — отвечаю я. Я ни на что и не рассчитывал, особенно пока был с Профи. Хотя, если подумать, за последние пару дней мне бы не помешали пару вещей… — А что, тебе присылал? Она выглядит немного виноватой. — Да, лекарство от ожогов, — говорит она. — И еще хлеб. Хм. Не то чтобы… если бы Хеймитч спросил меня, я бы поддержал это всем сердцем. Но всё же хорошо получить подтверждение, что в итоге он выбрал именно её. Впрочем, ей совершенно не за что чувствовать вину. — Я всегда знал, что ты его любимица. — Любимица? Да он меня на дух не выносит. Я вспоминаю последний день тренировок и каким пьяный и раздраженный был Хеймитч после неё. — Потому что вы с ним слишком похожи, — внезапно осознав, тихо говорю я. Если она что-то ответила, то я не заметил. Солнце всё больше палит и накаляет дневной воздух. Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться чтобы следить за опасность, но это всё труднее и труднее.. Я послушно прикрываю пах рюкзаком, но пальцы постепенно слабеют. … И вдруг она тормошит меня, я просыпаюсь. — Пит, пора уходить. — сейчас же. — Уходить? — я моргаю, глядя на неё. — Куда? — Здесь оставаться нельзя. Может, ниже по ручью мы найдем укрытие, и ты там отлежишься. Срочность побеждает смущение, к тому же рюкзачок соскользнул еще пока я спал, она приносит мне высохшую одежду и помогает мне надеть, даже белье, джинсы и рубашку. — Не нужно обуваться, — говорит она, когда я тянусь к носкам. — Мы будем идти по воде, чтобы не оставлять следов. Я киваю. — Слушай, я должен тебя предупредить. Я уже несколько дней не могу нормально наступать на ногу. Я ходил вон туда, — я показываю на ближайший кустарник, — и обратно три дня назад или около того, и это заняло вечность. — А как же вся то, что я сегодня сделала? — говорит она с улыбкой. Она убирает волосы с моего лба. — Давай. Ты справишься. Она помогает мне встать, скорее просто тянет меня, и кладёт мою левую руку себе на плечо. Я опираюсь на неё, так чтобы мне не пришлось опираться на ногу, двигаюсь я не быстрее, чем раньше, и пройдя всего ярдов пятьдесят по дну ручья я начинаю спотыкаться. Она усаживает меня на берег, наклоняет мою голову к коленям и уговаривает дышать, оставаться с ней, пока похлопывает меня по спине. В глазах темнеет, но потом становится лучше. Меня тошнит, но в конце концов я снова могу поднять голову. Она указывает на камни на противоположной стороне ручья. — Так. Вот туда мы пойдем. Видишь ту пещеру? Сердце падает в пятки из-за одной лишь идеи такого расстояния и, к тому же, подъёма, но я киваю так уверенно, как могу. Это место, где мы оба сможем спрятаться, она и так слишком долго подвергала себя опасности ради меня. Я делаю несколько глубоких вдохов, пока она помогает мне снова подняться. Хорошо, что она похудела не так сильно как я, она тащит меня, практически несет, по всему берегу реки и вверх по камням. Пещера размером с небольшую комнату. Может, как кабинет моей мамы, только ниже, поэтому кажется меньше. С радостью я валюсь на землю. Я дошёл до той стадии лихорадки, когда знобит и трясёт. Но мое сознание еще достаточно ясное чтобы отметить что здесь гораздо лучше, нет солнца и я больше не на виду. Для неё это хорошее укрытие. А для меня более приятное место для смерти. Косые лучи солнца, проникающие через вход, мерцают, как медленное пламя свечи, пока Китнисс ходит туда-сюда. Распаковывает свой волшебный рюкзак. Рассыпает вокруг меня душистые сосновые иглы. Я смутно ощущаю, как меня укладывают в спальный мешок. Как вода касается моих губ и струится по горлу. Однажды я с удивлением вижу её лицо совсем близко, оно освещено не только заходящим солнцем, но и той странной серебристой дымкой, опять. Почувствовав у губ сушёные груши, я плотно сжимаю рот и качаю головой. Я не знаю, сколько желчи ещё осталось в моем желудке после той чистки раны раньше, но я определённо чувствую, как она поднимается. К глазах Китнисс читается раздражение, но я дошёл до предела. — Китнисс, — бормочу я. Свет снова мерцает, когда она наклоняется ближе. — Тебе бы подстричься, — легко говорит она, убирая волосы с глаз. — Спасибо, что нашла меня, — говорю я. Голос слабеет. Но еще есть вещи, которые она должна знать, раз я наконец-то могу быть полностью честен. — Ты бы тоже меня нашел, если бы мог, — отвечает она. Она касается моего лба холодной рукой, и раздражение в её глазах сменяется тревогой. — Послушай. Если я не вернусь… — Не говори так. Что я, зря выкачивала весь этот гной? Мои губы трескаются, когда я улыбаюсь. Сейчас неподходящее время думать об этом, неподходящее время для всего, но именно в этот момент я понимаю, что я действительно люблю эту девушку. — Нет, — хрипло отвечаю я, — Но если вдруг… — Никаких вдруг. Это не обсуждается. — Она кладёт пальцы мне на губы. — Но я… И вдруг, совершенно неожиданно, она наклоняется и перебиваем меня поцелуем. Её губы, как и пальцы, ледяные. У меня всё внутри скручивается узлом. Я знаю, что сам сказал ей сделать это. Я знаю, что мы должны продолжать притворяться. Но… я раньше никогда по-настоящему не целовался, и это происходит как только я осознал всю глубину своих чувств, мне мне тяжело отделить эти две противоречащие друг другу ситуации.То что мы притворяемся, и моя настоящие чувства, которые стали основой. Они соединяется внутри меня, тают и растворяются в жаре моего тела. Я и так горю, но пламя словно распространяется, проникает под мою лихорадочную кожу, пропитывает всё моё тело… всё что есть внутри меня, сердце.. смутная, запутавшуюся часть моего тела, которую мне приходилось раньше прятать. К тому моменту, как она отстраняется, я весь горю, и едва ли я хоть на немного остаюсь разумным. Она не отстраняется. Её серебристые глаза напротив моих. Её дыхание быстрое у моего лица, когда она говорит: — Ты не умрешь. Я тебе запрещаю. Ясно? Я забываю, что хотел сказать ей до этого. Я все равно было связано с тем что сейчас произошло, но было ли это частью наших ролей или по настоящему? Это уже не имеет значения. — Ясно, — соглашаюсь я. И сейчас я действительно не хочу умирать.