twin sisters

Ellie Kaspbrak

      Если бы Дерри был пьесой, то Элли Кэспбрак выходила бы на сцену без какого-либо страха и сценарием, который написала себе сама. Её бунт не был подростковым порывом — это была холодная, выстраданная позиция. В её тринадцать лет мать, не справившись с «непослушанием» дочери, отправила её на три года к отцу в другой город. Тот оказался тихим алкоголиком, но в его полуразрушенной квартире, пахнущей дешёвым вином и свободой, Элли впервые вздохнула полной грудью. Он не устанавливал правил. Он позволял. Она красила волосы в синие, фиолетовые, красные цвета, пропадала на заброшенных стройках, слушала громкую музыку, от которой мать падала в обморок, и читала вслух мрачные стихи, пока он, кивая, досматривал, казалось, бесконечный футбол. Там она научилась не бояться мира и самой себя.       В шестнадцать, вернувшись в Дерри, она была для матери живым кошмаром. Её тёмные волосы были стрижены под каре с разреженной чёлкой, в ухе сияли три пирсинга, а вместо «приличной» одежды — поношенные байкерские куртки, футболки с принтами рок-групп, тёмные джинсы и тяжёлые ботинки. Она не маскировалась. Её бунт был вызовом, брошенным в лицо: каждый прокол, каждый резкий аккорд из её наушников, каждый спор с Соней на повышенных тонах — было напоминанием о тех трёх годах и молчаливым заявлением: «Ты больше не контролируешь меня».       С братом Эдди их связь изменилась. Раньше она была его защитницей в стенах дома. Теперь она стала его связью с миром вне этих стен. Она не тайком учила его нарушать правила — она открыто водила его на концерты в подвалы, показывала, как дать сдачи словом, а не только испуганно прятаться.       — Посмотри на меня, Эдди. Мама говорила, я сломаюсь. Я не сломалась. Я стала сильнее. Ты тоже сильнее, чем она думает.       Для него она была не просто сестрой, а живым доказательством того, что можно пережить изгнание и вернуться другим — не сломленным, а закалённым.       В «Клубе Неудачников» её авторитет был непререкаемым. Она прошла через то, о чём они только догадывались — жизнь в чужом, неласковом месте. Её смелость была уверенностью того, кто уже терял и находил себя. Билл слушал её не только из-за трезвого ума, но и из-за этого опыта. Беверли видела в ней родственную душу, прошедшую иной, но тоже болезненный путь взросления.       А с Ричи Тозиером всё было сложно и просто одновременно. До её отъезда между ними витало что-то невысказанное — детская привязанность, окрашенная её дерзостью и его попытками её рассмешить. Они спорили, соревновались, и в тишине между этими стычками зрела тихая понимающая симпатия, на которой не успели поставить точку. Когда она вернулась, изменившаяся, закалённая и откровенно прекрасная в своей новой силе, это «что-то» взорвалось с новой силой. Ричи, который всегда скрывал чувства за шутками, увидел в ней не потерянную девочку, а девушку, которая прошла через огонь и не сгорела. А Элли, научившаяся за три года ценить прямоту и не терять времени, уже не собиралась ходить вокруг да около. Их сближение было стремительным и неизбежным, как столкновение двух стихий, которые долго искали друг друга. Уже через месяц после её возвращения они официально были парой. Он стал её громоотводом и самым громким смехом в её новой жизни, а она — его самым сложным и самым желанным вызовом, его тихим убежищем от необходимости всегда быть клоуном. В его обществе её закалённый бунт приобрёл не только горечь, но и лёгкость, а её прошлое перестало быть одинокой раной, превратившись в часть их общей, шумной и живой истории.       

Rachel Tozier

      Где Ричи был шквалом слов, Рейчел была ураганом действия. Она не шутила о драках — она в них ввязывалась. Не флиртовала с опасностью — она жила с ней на «ты». Её хрипловатый голос, почти такой же, как у брата, но на несколько тонов выше, был слышен за три двора, когда она орала на Бауэрса или хохотала, гоняя на велосипеде без рук. Она носила потертую кожаную куртку поверх футболок с названиями гаражных групп, джинсы с дырками на коленях не ради моды, а потому что она их проносила, и в её карманах всегда находились гайки, резинки для волос и чувство абсолютной бесшабашности.       С братом Ричи её связывала не просто внешняя схожесть, а общий язык — язык громкого смеха, дурацких импровизированных песен и абсолютной, безоговорочной преданности. Они были партнёрами по шалостям с детства: вместе крали пирожные из столовой, вместе убегали от садовников, вместе строили крепости из старых коробок. Ричи был её мозгом, придумывающим аферы, а она — его мышцами, воплощающими их в жизнь. Они могли драться как кошка с собакой из-за последнего куска пиццы, но любой, кто посмел бы обидеть одного, мгновенно получал бы дело со вторым. Их дом, шумный и не всегда опрятный, был их крепостью, где можно было быть громкими, несовершенными и свободными.       В «Клубе Неудачников» Рейчел была их тайным оружием и генератором энергии. Она редко ходила в их штаб — у неё были свои дела, свои тайные прогулки по городу. Но она была их щитом. Она знала все дворы и все тёмные уголки, она первой замечала, если к кому-то из них (особенно к Эдди или Беверли) подбирался Бауэрс, и её реакция была мгновенной и безжалостной. Для мальчишек она была как стихийное бедствие, которое почему-то всегда на их стороне. Беверли видела в ней родственную душу — девушку, которая тоже выбрала кулаки и дерзость как способ выживания, и между ними возникла связь без лишних слов, полная взаимного уважения.       А потом был Эдди Кэспбрак — тихий, бледный, помешанный на чистоте мальчик, который боялся всего на свете. В нём не было ничего от её громкого и быстрого мира, и именно это её заворожило. Она видела не просто ипохондрика, а человека с невероятной, сфокусированной силой — силой выживать в мире, который его мать и его собственный разум рисовали враждебным. Она не грубила ему. Она его… завоевала. Своим упрямством, своей неукротимой волей и странной, бережной нежностью, которую она не показывала никому больше. С ним она училась тишине. Училась тому, что забота — это не обязательно крик, иногда это просто быть рядом. А он, этот ходячий свод правил, для неё одно за другим нарушал. Он не боялся её прикосновений, её мира, её хаоса. В его спокойной, заботливой любви она, Рейчел Тозиер, гроза Дерри, наконец-то смогла показать себя как обычную девушку со своими слабостями.       

Millie Denbrough

      Милли была живым воплощением любопытства. Если мир был книгой, то она хотела прочитать её всю, сразу, заглядывая в каждую сноску. Её светлые, вечно слегка растрёпанные волосы, казалось, вибрировали от энергии, а глаза — такие же голубые, как у Билла — постоянно замечали что-то интересное: необычную форму облака, странного жука на коре, забытую детскую игрушку в канаве. Она говорила быстро, увлечённо, перескакивая с темы на тему, и носила с собой то блокнот в клетку, то старый полароид, то небольшой мешочек для необычных камней.       С братом Биллом её связывала тихая, но прочная нить взаимопонимания. Где он заикался от наплыва чувств, она говорила за двоих. Где он чувствовал груз ответственности за всех, она напоминала ему о маленьких радостях. После смерти Джорджи именно Милли, своей неугомонной жизненной силой, не давала Биллу полностью уйти в пучину вины и горя. Она таскала его на «важные миссии» — посмотреть на новый мост, найти гнездо с птенцами, просто прокатиться на велосипедах без цели. Она была его голосом, когда слова отказывались слушаться, и его напоминанием, что мир, несмотря на всё зло, всё ещё полон чудес, которые нужно замечать. Их дом, всё ещё хранящий тень потери, держался на любви родителей и этой детской, живой энергии Милли.       В «Клубе Неудачников» она была солнечным лучом, пробивающимся в их подвал. Она не всегда участвовала в их мрачных разговорах о клоуне, но когда приходила, то приносила с собой свежий воздух. Она могла, пока они строили планы, увлечённо рассказывать Бену о каком-то историческом событии, которое увидела в его книге, или спрашивать Майка о повадках ягнят. Её бесхитростный, искренний интерес ко всему на свете был тем, чего им всем не хватало, и они неосознанно тянулись к её свету. Для Стэнли, с его тихим, слегка отстранённым цинизмом, она стала живым опровержением всех его пессимистичных прогнозов. Она видела мир не как набор проблем, а как бесконечное приключение.       И этим приключением для неё стал Стэнли Урис — мальчик, который предпочитал тишину и порядок. Он был полной её противоположностью: сдержанный, саркастичный, любивший, чтобы всё было на своих местах. И он же стал самой увлекательной темой в её монологах. Она обожала нарушать его спокойствие своими внезапными вопросами, вытаскивать его на свои «исследования», наблюдать, как за его маской невозмутимости проступает лёгкая улыбка или растерянность. В его тихом, вдумчивом присутствии она, вечно летающая, училась останавливаться и просто быть. А он, в её бурном, ярком мире, находил ту самую теплоту и цвет, которых так не хватало в его собственной, слишком правильной жизни. Он не пытался её изменить или замедлить — он стал её тихим спутником, к кому она могла вернуться, чтобы перевести дух и рассказать обо всём, что увидела.       

Sarah Uris

             Сара была похожа на тень — не пугающую, а мягкую, успокаивающую. Она говорила мало, но когда говорила — её слова были точными и взвешенными. Она наблюдала. Её тёмные, внимательные глаза, унаследованные от деда, казалось, видели не просто лица, а истории за ними: усталость Билла, тревогу Эдди, скрытую боль Беверли. Её руки всегда были чем-то заняты — она рисовала. Не пейзажи, а портреты, быстрые скетчи, ловящие суть момента. Её блокнот был её дневником, её способом говорить с миром.       С братом Стэнли её связывала тихая, почти мистическая связь. Они понимали друг друга без слов. В их строгом, упорядоченном доме, где всё должно было быть на своих местах, а эмоции — под контролем, они были союзниками. Стэн был её защитником от внешнего мира, а она — хранителем его внутреннего. Она видела его тихий страх перед хаосом и несовершенством, и своим спокойным присутствием давала ему понять, что это нормально. Она была единственной, перед кем он мог снять маску полного контроля и просто помолчать, не боясь осуждения. В её рисунках он иногда видел себя таким, каким не осмеливался быть — уязвимым, задумчивым, живым.       В «Клубе Неудачников» Сара была тихим сторонним наблюдателем, которого, однако, все уважали. Она не лезла в драки и споры, но её мнение, если она его высказывала, имело вес. Она видела группу как целое, замечала динамику, скрытые напряжения. Для Билла она была той, кто слушал его, когда слова предательски спотыкались, и понимала всё без них. Для Эдди — спокойным островком в море его тревог. Для Беверли — примером другой, тихой силы. Её рисунки друзей, которые она иногда им дарила, были для них дороже любых слов — это было доказательство, что их видят. По-настоящему.       И видела она, больше всех, Билла Денбро. Не Большого Билла, лидера, а Билли — мальчика с разбитым сердцем, несущего на своих плечах неподъёмный груз. Его заикание для других было помехой. Для неё — нет. В нём она слышала не слабость, а невероятную, сжатую в тисках силу воли, ярость, которая искала выход. Она не утешала его пустыми словами. Она давала ему инструменты: карандаш, бумагу, своё безмолвное присутствие. Она стала для него тихой слушательницей, с которой можно было не быть сильным, с которой можно было просто быть. А он, в своей прямой, искренней манере, стал для неё тем, кто вытащил её из роли вечной наблюдательницы в самую гущу жизни. Его мир был миром действий, громких чувств и открытой боли, и в этом мире её тихая сила оказалась не менее важной, чем его громовая решимость. Он не просто влюбился в неё. Он дал ей понять, что её молчание — это не отсутствие голоса, а отдельный, глубокий и полный смысла язык. И он очень хотел научиться на нём говорить.