relationships

Richard Tozier

      Их отношения — это постоянное соревнование за последнее слово, которое всегда заканчивается ничьей. Элли не просто спорит — она командует. А Ричи использует юмор как щит и оружие одновременно.              В школе Ричи, как обычно развалившись на стуле, может начать подтрунивать над ней через весь класс, а Элли холодно отвечать ему, не отрываясь от учебника, заставляя одноклассников хохотать.       — Эй, Каспбрак! Говорят, если заниматься без перерыва, то мозг взрывается. Ты там как, ещё жива?       — Балабол, закрой свой рот, пока я не напихала тебе в него препарированных лягушек. И подвинься, ты занял полкоридора.       Проходя мимо, она наступает ему на ногу, вновь вызывая волну смешков по классу. И именно она позже прибьёт к его шкафчику список вопросов для контрольной, которую он пропустил, с пометкой в углу: «Чтобы хоть глазком посмотрел, клоун».              Однако, наедине они ведут себя куда спокойнее и даже милее. Всё ещё язвят, но больше это не выглядит так, словно кто-то из них готов перегрызть второму глотку. Они всегда сидят в комнате близнецов Тозиер, вне зависимости от того, есть там Рейчел или нет. Они по очереди включают свою музыку: Ричи — панк-рок, а Элли — пост-панк.       — Опять твоё нытьё, — закатывая глаза, начинал ныть парень. — У них, кажется, даже ударник в депрессии.       — Слушай, я же твоих психов не оскорбляю, — немного обиженно парировала Каспбрак, прибавляя звук на магнитофоне. — Заткнись и слушай. Расширяй горизонты.       Он, на удивление, замолкает и слушает. Потому что когда она говорит о музыке, её голос теряет сталь и становится… увлечённым. А он обожает, когда она чем-то увлечена, кроме как спорами с ним.       — Да вы оба какую-то хрень слушаете! — раздавался голос Рейчел с кровати, если она в такие моменты была с ними. Она тянулась к тумбочке, доставая свою кассету, на которой собрала любимые треки таких групп, как Metallica, Iron Maiden, Scorpions и других, после чего бросала её Элли, так как знала, что она точно словит. — Эл, поставь, послушай нормальную музыку.       После этого Рейч всегда ослепительно улыбалась и подмигивала девушке, которая смущалась и меняла кассету. Они никогда тесно не общались, но были в хороших отношениях.       — Эй, ты охренела с моей дамой заигрывать? Элли, твой брат вообще в курсе об этом? — комната заполнялась женским смехом от обеих девушек, которые лишь игнорировали слова Ричи, подпевая новым песням.              Ссорятся ли они? О, да, и речь совсем не о их повседневных перепалках, а о настоящих взрывах. После особо сильной ссоры он может исчезнуть на день. Элли не будет звонить. Даже если она не виновата, всё равно придет к нему домой, ей откроет его сестра или мама, и бросит ему в голову свёрток:       — Держи. Новые батарейки для твоего бессмертного остроумия. И хватит дуться.       В свёртке — его любимые кислые конфеты и новая кассета с группой, о которой он болтал. Ричи поймает свёрток, сделает вид, что задумался, но по его лицу и так всё было всегда ясно: уголки губ дрожали в пробивающейся улыбке, а брови приходили в обычный из хмурого вид.       — Решила подкупить меня? Принимается. Но я всё ещё обижен! — он потянется её обнять, чтобы она не видела его довольного и счастливого лица.       

Edward Kaspbrak

      Это история о том, как ураган на ножках решил поселиться в стерильной лаборатории. Эдди видит угрозу в каждой пылинке, но Рейчел для него — единственное исключение из всех правил Вселенной.              Они часто ходят на свидания, причём зовёт именно Каспбрак, но всё всегда повторяется. Он не боится микробов Рейчел, но это касается только её. Именно поэтому он в панике вытирает свою ложку салфеткой в третий раз. Тозиер со вздохом вырывает её у него, суёт в свой стакан с колой, громко размешивает, не задумываясь о том как глупо выглядит, а потом кладёт её себе в рот, облизывая.       — Рейчел! Эта ложка — рассадник бактерий! Тот парень брал её своими руками! — он зыркнул на бедного официанта, стоящего у барной стойки. — Ты знаешь, что эти микробы…       — …делают жизнь слаще. Расслабься, задохлик, в этом стакане столько сахара, что все твои бактерии сдохли за секунду, — она перебрасывает ногу через колено, улыбаясь. — А если не сдохли, я всё равно продезинфицировала. Все микробы бегут от меня в ужасе, я проверяла.       Эдди вздыхает, но его рука сама тянется за ложкой, уже без какого-то страха. Он спокойно ест свой десерт, глядя на Рейчел, которая вернулась к разговору о предстоящем концерте.              На улице ипохондрия Эдди только усиливается, но Рейч не раздражается. Наоборот, её даже веселит поиск способов успокоить его. Она тянет его через грязную лужу, занимающую весь тротуар в ширину, но он сопротивляется.       — Мы же можем обойти! Здесь потенциально стафилококк! — чуть ли не визжит он.       — Мы не можем! Здесь кратчайший путь к мороженому! Держись! — перекрикивает она, улыбаясь, и они прыгают вместе, чтобы не замочить ноги.       Приземлившись, она смеётся, а он, всё ещё цепляясь за её руку, не может сдержать улыбку. Потом, конечно, достанет влажные салфетки. С запахом клубники. Только для неё он их покупает, переплачивая каждый раз за пачку по два доллара.              Их ссора — это редкие случаи, когда ураган сталкивается с бетонной стеной. Эдди, доведённый до предела, может прошипеть: «Я не могу так! Ты разрушаешь всё, что помогает мне дышать!». Рейчел, которую слова ранят редко, замирает. Её лицо становится каменным.       — Значит, я обуза для тебя. Поняла.       И она уходит. Тишина для Эдди страшнее любого шума. Примирение начинается с того, что он находит её в гараже Тозиеров, где она яростно лупит кулаком по боксёрской груше, которую вообще ставили для Ричи ещё в детстве. Он молча протягивает ей свой медицинский бинт.       — Чтобы не стереть в кровь. Ты же… нужна мне невредимой.       Она смотрит на бинт, потом на него. Отходит от груши и притягивает его к себе, пряча лицо в его шее, тепло улыбаясь, ощущая, как он крепко обнимает её.       — Ты идиот.       — Я знаю.       — Но я люблю тебя.       — Я знаю…       

Stanley Uris

      Стэн стал больше говорить, хотя и в своём стиле. Теперь он выдаёт тихие, саркастичные и убийственно точные комментарии, от которых Милли хохочет или задумчиво кивает. А Милли для него — живое, шумное, невероятное опровержение всех его пессимистичных прогнозов.              Они часто проводят время в библиотеке. Милли, разложив вокруг пять книг о морских моллюсках, увлечённо шепчет Стэну на ухо двадцать минут подряд о миграции осьминогов. Стэн, делая вид, что конспектирует, на самом деле рисует какие-то непонятные закорючки, но всё равно слушает её. Потом тихо замечает вслух:       — Интересно, процент их выживания был бы выше, если бы у них было бы столько же сердец, сколько мозгов?       Милли фыркает и бьёт его по плечу рулеткой, но улыбается.       — Цыц, я сказала! Слушай дальше!              На прогулке Милли постоянно находит и показывает ему странные облака.       — Смотри, это похоже на танцующего бегемота!       Стэн, щурится, смотря в небо, и уголки его губ слегка приподнимаются в еле заметной улыбке, которую больше видно по глазам. Он сразу находит глазами облако в форме дельфина и указывает на него.       — А это на дельфина. Это cumulus congestus. Скоро может быть дождь. И очень вряд ли он будет в виде бегемотов.       — А дельфинов? — улыбается она, глядя на то самое облако.       — Было бы классно, но, боюсь, нет, — наигранно грустно вздохнул он.       — Тогда, думаю, нам пора бежать, — Милли хватает его за руку и делает рывок вперёд. Он бежит за ней, и это единственный вид спорта, которым он готов заниматься добровольно.              Их ссоры были тихими: хаос Милли против системы Стэнли. Когда её неудержимая энергия грубо вторгалась в его безупречный порядок — раскиданные книги поверх чертежей, грязный камешек на чистой схеме — он не кричал. Он становился холодным, и его ледяной и безжизненный сарказм ранил её тише любого крика. Милли не спорила, а уходила, оставляя за собой гнетущую тишину. Примирение начинал он, находя её и тихо извиняясь, принося с собой небольшой букетик собственноручно собранных цветов или какой-нибудь красивый камешек.       

William Denbrough

      Билл — открытая, добрая душа, которая говорит немного из-за заикания, но всегда искренне. Сара говорит ещё меньше, но каждое её слово или взгляд для Билла значат больше чем любые разговоры с кем-либо другим.              На встречах с друзьями в доме Урисов, когда они играют в настолки или смотрят какой-то фильм, Билл, краснея, пытается объяснить что-то, но часто безуспешно.       — П-п-поэтому мы д-д-должны… ч-ч-черт!       Он замолкает, сжав кулаки и опустив голову. Сара, сидящая чуть поодаль, не говоря ни слова, протягивает ему свою чашку с какао. Их пальцы соприкасаются. Он делает глоток, выдыхает и продолжает уже ровнее:       — Мы должны сходить туда и навалять этому придурку Бауэрсу.       Позже, когда все расходятся, она подходит и поправляет воротник на его куртке, провожая его последним.       — Т-ты с-спасла м-меня там, — говорит он. «       — Я просто дала тебе попить, — мягко отвечает она. — Ты всё сделал сам, Билли.              Наедине она часто учит его рисовать. Он сам просит, когда видит её новые работы.       — С-сосредоточься на линии, — говорит он, повторяя её слова. — Н-не на том, что получится.       — Именно, — кивает Сара. Её рука лежит поверх его, направляя карандаш. Её дыхание щекочет его шею. Билл, конечно, сосредоточиться не может.       — С-Сара, я… — его голос дрожит, он сглатывает ком в горле. Она поворачивается, их лица оказываются в сантиметрах друг от друга. «       — Да, Билли? — спрашивает она тихо, и в её глазах играет тёплый, понимающий огонёк. Он целует её, и карандаш падает на пол. Опять урок пришлось закончить раньше положенного.              Их разлад был трещиной в их безмолвном понимании. Он возникал, когда Билл, съедаемый гиперответственностью, начинал игнорировать усталость и советы других. Сара в ответ не спорила, а закрывалась ледяным, тяжелым молчанием, переставая быть его тихой слушательницей. Хуже всего было, когда она, не выдержав, просто уходила, растворяясь бесшумно. Это лишало его почвы под ногами. Он мирился, приходя и кладя голову ей на колени, иногда даже тихо плача. А её пальцы, вплетающиеся в его волосы, снова говорили ему на их собственном языке, что он может не нести свой груз в одиночку.