first kiss

Richard Tozier

             Их первый поцелуй случился в подвале Тозиеров, в тот редкий час, когда дом был пуст. Воздух был густым и тёплым, пахнущим старой краской, пылью с виниловых пластинок и дымом от сигареты, которую Ричи потушил полчаса назад. Свет от лампы под потолком, затянутой паутиной, отбрасывал жёлтые, подвижные тени на стены, заклеенные постерами рок-групп с потёртыми краями.       Элли, в своей чёрной кожаной куртке и синих джинсах-клёш, стояла у полки, перебирая кассеты. От неё пахло холодным осенним воздухом, который она принесла с улицы, и едва уловимыми нотами дешёвых, но дерзких фиалковых духов. Ричи, в растянутом сером свитере с вытянутыми манжетами и красных штанах в клетку, развалившись на старом диване с потрескавшейся кожей, отпускал одну язвительную шутку за другой.       — Значит, по-твоему, всё это полная чушь? — спросила она, наконец повернувшись к нему. Свет лампы зажёг синие отсветы почти смывшейся краски в её тёмных, коротко стриженых волосах.       — Не по-моему, а по факту, принцесса, — Ричи широко ухмыльнулся, жестикулируя, и Элли уловила знакомый запах — мыла с резким хвойным ароматом и отцовского одеколона под ним. — Мы тратим время на то, чтобы доказать, что вода мокрая.       В следующее мгновение он ловко ухватил её за запястье, где кожа была тонкой и прохладной под металлическими браслетами, и потянул к себе. Элли не ожидала этого, потеряла равновесие и грузно плюхнулась рядом, почти на него. Кассета выскользнула у неё из рук и с глухим стуком упала на бетонный пол, покрытый слоем пыли.       — Тозиер, ты охренел? — её голос прозвучал резко. Слишком близко. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань свитера, видела каждую веснушку на его носу, каждую ресницу. Чувствовала запах его дыхания — сладковатый от газировки, который перебивал всё остальное.       — Возможно, — его ухмылка смягчилась. Шутовской блеск в карих глазах угас, сменившись тёплой искренностью. Он не отпускал её руку, и его большой палец невольно провёл по её костяшкам, кожа была мягкой, несмотря на то, что она никогда не носила перчатки. — Надоели эти дурацкие словесные дуэли. Хотя нет, вру. Но иногда хочется… тишины.       Элли замерла. В этой подвальной тишине слышалось лишь гудение холодильника наверху и их собственное дыхание. Она смотрела на его губы, которые только что извергали поток глупостей, а теперь были сомкнуты в почти неуверенной линии.       — Какая тишина? — прошептала она, и её собственный голос звучал непривычно тихо, без привычной холодной брони.       — Помолчи, — так же тихо ответил он. Его свободная рука медленно поднялась, и он коснулся её щеки. Кожа его пальцев была шершавой, но прикосновение — невероятно осторожным. Он отвёл прядь волос за ухо, и подушечка его пальца на миг коснулась холодного металла пирсинга. Она вздрогнула, но не отпрянула. — Видишь? Тишина.       И тогда она сама нарушила её. Движением. Она наклонилась, и её губы, подкрашенные тёмно-бордовой помадой, встретились с его. Это был поцелуй-столкновение. В нём был вкус её помады, сладость его газировки и что-то ещё, чистое и новое. Он ответил ей сразу же, его руки обвили её талию под грубой тканью большой куртки, притягивая ближе. Её пальцы впились в шерсть его свитера, спутались в нём.       Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, в подвале стояла самая настоящая, оглушительная тишина. Их лбы соприкасались. От Ричи пахло теперь и её фиалковыми духами.       — Ну что, — выдохнула Элли, её голос снова приобрёл лёгкий стальной оттенок, но глаза, такие близкие сейчас, сияли влажным блеском. — Теперь твой перпетуум-мобиле сломался окончательно?       Ричи медленно улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка. Он провёл большим пальцем по её нижней губе, стирая смазавшуюся помаду.       — Да похоже на то, Каспбрак. Похоже, что окончательно.       

Edward Kaspbrak

      Это произошло после одного из их «свиданий-испытаний». Рейчел затащила его на заброшенную водонапорную башню на окраине Дерри. Лестница скрипела и дрожала под ногами, пахла ржавчиной. Эдди, в своей аккуратной ветровке и с неизменной аптечкой через плечо, поднимался за ней, бормоча, но поднимался, цепляясь за холодные перила в перчатках.       Наверху дул сильный, пронизывающий ветер. Эдди прижался спиной к единственной устойчивой стене, дрожа от холода и нервного напряжения. Но вид и правда был захватывающим. Весь Дерри лежал как на ладони, маленький и, с этой высоты, не такой уж страшный, окутанный вечерней дымкой.       — Ну что? — Рейчел обернулась к нему. Её кудрявые волосы развевались на ветру, лицо было полностью открыто. На нём сияла победоносная улыбка. Она была в своей потёртой кожаной куртке, запах которой — смесь сигаретного дыма и её собственного, простого, сладкого запаха шампуня и жевательной резинки — был для Эдди теперь самым узнаваемым в мире. — Лучше, чем твой треклятый изолятор?       — Здесь сквозняк, — пробормотал он, ёжась. — И пыль. Миллиарды частиц пыли…       — Эдди, — она перебила его, подойдя так близко, что он умолк. — Заткнись. Хотя бы на минуту.       Он замер. Рейчел, не отводя от него серьёзного, внимательного взгляда, сняла с себя куртку. Кожа затрещала, холодный воздух мгновенно обнял её, одетую только в тонкую футболку со спущенным плечом и потускневшим принтом какой-то группы.       — Что ты делаешь? Здесь же всего плюс десять! Ты простудишься! — выпалил он автоматически, его голос сорвался на визгливую ноту.       — Молчи, — повторила она мягко и набросила куртку ему на плечи, поверх его собственной лёгкой, почти стерильной ветровки. Тяжёлая, тёплая изнутри ткань упала на него, и он утонул в её запахе — сильном, живом, совершенно антисанитарном и невероятно успокаивающем. — Дрожишь же как осиновый лист.       Он уставился на неё, чувствуя, как тепло, накопленное её телом, проникает сквозь его одежду. Его мозг, обычно заполненный красными тревожными сигналами, просто… отключился. Осталось только она: стоящая перед ним в одной футболке, по коже которой побежали мурашки, её лицо, освещённое последними розоватыми лучами заката, и её глаза, смотревшие на него без тени насмешки.       — Рейч… — начал он, и голос его сорвался, стал хриплым.       — Что? — она стояла, скрестив руки от холода, и ждала.       Он не знал, что. Вместо этого он сделал шаг вперёд, запутавшись в слишком длинных рукавах её куртки, которые она обычно немного закатывала на запястьях. Его руки в тонких перчатках дрожа, поднялись и коснулись её щёк. Кожа была холодной, шершавой от ветра, покрытой мурашками.       — Ты… замерзнешь, — прошептал он, тёплым дыханием обдавая её лицо.       — Не важно, — ответила она, и её губы растянулись в той самой улыбке — мягкой и обезоруживающей.       И он поцеловал её. Осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому и бесценному сквозь слои своих страхов. Он ожидал, что она будет хохотать, отстранится. Но Рейчел замерла. Потом её холодные руки в затянувшихся царапинами суставах обхватили его за талию под толстой тканью куртки, и она ответила на поцелуй. Её губы были тёплыми и мягкими, вкус арбузной жвачки смешался с привкусом леденца от кашля, который Эдди пару минут назад рассасывал.       Когда они оторвались, он, не открывая глаз, прижался лбом к её плечу, чувствуя головокружение от высоты, холода и этого нового, оглушительного чувства. Сквозь тонкую ткань её футболки он чувствовал биение её сердца — частое, сильное, живое.       — Твоя куртка… теперь на мне будут твои микробы, — пробормотал он в её оголённое плечо, и в его голосе прозвучала не жалоба, а странное, счастливое признание.       Он почувствовал, как её грудь вздрогнула от беззвучного смеха.       — Мои личные, специально выращенные, штамм «Тозиер». Теперь ты мой, Каспбрак. Смирись.       Он смирился уже давно. Его руки обнимали её, прижимая к себе, закрывая её худое тело её же курткой. Так действительно было теплее.       

Stanley Uris

      Первый поцелуй случился в его комнате — святилище порядка. Воздух здесь пах свежестью, ландышевым освежителем, который его мама использовала, и лёгкой пылью от книг. Всё лежало на своих местах: книги по алфавиту, карандаши остро заточены и выстроены в ряд, как солдаты, а на столе под правильным углом стоял глобус.       В это безупречное царство ворвалась Милли, как живой смерч, пахнущий дождём, мокрой землёй и сладкой черникой, которую они только что ели в лесу. Её светлые волосы, выбившиеся из хвоста, вились от влажности, на джинсах остались тёмные пятна от грязи, а в руках она сжимала потрёпанную энциклопедию.       — Стэн, ты не поверишь, что я нашла! — объявила она, скидывая мокрый плащ прямо на его идеально заправленное покрывало с геометрическим узором. Он поморщился, но промолчал, лишь вздохнув.       Она уселась на идеально чистый ковёр, разложила книгу, и поток её восторженных слов о каких-то жучках заполнил тихую комнату. Стэн сидел за столом, делая вид, что проверяет домашку. На самом деле он слушал. Слушал её быструю, захлёбывающуюся речь, наблюдал, как капли дождя, застывшие на её ресницах, ловят свет от настольной лампы, как её руки с коротко подстриженными ногтями и облупившимся зелёным лаком на них жестикулируют в воздухе.       — …и поэтому он практически гений среди всех жуков! Ты представляешь? — закончила она, запыхавшись, и посмотрела на него, ожидая реакции. Её щёки горели румянцем, губы были влажными и яркими без всякой помады.       Стэн отложил свой острый серебряный карандаш, повернулся на стуле и посмотрел на неё. Сейчас она была особенно красивой. Необъяснимо красивой.       — Представляю, — сказал он тихо, и его голос прозвучал неожиданно хрипло для него самого. — Он, наверное, единственный, кто может выдержать твой темп повествования. Ему было бы всё равно.       Милли фыркнула и бросила в него ластиком, который мягко шлёпнулся на его аккуратно сложенные листы бумаги. — Очень смешно. А тебе не всё равно, мистер циник?       Он не ответил. Вместо этого он встал, нарушив тишину скрипом своего стула, и опустился на ковёр рядом с ней, чего никогда раньше ещё не делал. Между ними лежала раскрытая книга с яркими иллюстрациями разных букашек. Запах черники теперь был особенно ярким.       — Милли, — сказал он, и в его голосе не было ни капли привычного сарказма, только лёгкая, неприкрытая усталость от попыток всё контролировать. — Ты когда-нибудь… замолкаешь?       Она на мгновение задумалась, её брови поползли вверх. Ей не было обидно ни капли.       — Ну… да. Когда сплю. Иногда. Когда очень сильно удивлена.       — Это риторический вопрос, — прошептал он, усмехаясь. И, преодолевая небольшое расстояние, он наклонился и поцеловал её.       Это был нежный, вопросительный поцелуй. Поцелуй человека, который изучает новое, неизведанное явление. Он почувствовал вкус черники на её губах, влажность от дождя на её коже. Милли замерла. Впервые за всё время в комнате воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом она ответила. Её поцелуй был мягким, чуть неуверенным, но таким же искренним и солнечным, как и она сама.       Когда они отстранились, она смотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами, в которых отражался свет лампы и его собственное, растерянное лицо. Её дыхание было тёплым и частым на его лице.       — Вау, — выдохнула она одним духом.       — Да, — согласился Стэн, чувствуя, как по его шее разливается жар. Он откашлялся, пытаясь вернуть хоть тень контроля. Его рука, сама по себе, поправила выбившуюся прядь её волос за ухо.       — Стоит того? — спросила она, и в её глазах снова появились озорные искорки, но теперь смешанные с какой-то новой, нежной серьёзностью.       Он посмотрел на её плащ на своей кровати, на грязные следы от ботинок на ковре, на её сияющее, беспорядочное, прекрасное лицо.       — Ещё как стоит, — сказал Стэнли и позволил себе маленькую, настоящую, чуть растерянную улыбку.       

William Denbrough

      Он принёс ей книгу о птицах Мэна, со старой бумагой и библиотечной пылью на страницах. Они сидели на старом деревянном крыльце её дома, краска на котором облупилась и теперь проглядывалось сухое дерево. Был тёплый, тихий вечер, и солнце садилось, окрашивая всё в медовые, золотистые тона, а в воздухе стоял запах прелой листвы.       Билл, в своём простом синем свитере, уже немного тесном в плечах, и поношенных джинсах, пытался рассказать ей про ястреба-тетеревятника. Его пальцы нервно перебирали страницы книги, оставляя на них едва заметные отпечатки влаги.       — И о-он такой, с-с-серый, п-пернатый, — с трудом выдавливал слова Билл, краснея от усилий. Его дыхание, пахнущее мятной жвачкой, сбивалось. — К-к-когти у него, н-ну, просто…       Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Он опустил голову, уставившись на свои скрещенные ботинки, на которых ещё остались брызги утренней грязи. Он волновался, стыдясь этого чувства и собственных запинок.       Тогда Сара сделала то, что делала всегда. Она не сказала ни слова. Она просто протянула ему свою руку, ладонью вверх. Рука была тонкой, с длинными пальцами, на некоторых из которых были небольшие кольца. На её ладони виднелся большой шрам от той клятвы, которую они дали пару лет назад.       Билл посмотрел на руку, потом на неё. Она была в простом синем платье и в большом сером свитере, пахнущем стиральным порошком и лавандой от кондиционера для белья (любимый запах матери). Её тёмные, спокойные глаза смотрели на него, и в них будто виднелась улыбка. Он взял её ладонь, и их пальцы переплелись. Её кожа была прохладной и сухой. И тугой, болезненный узел внутри него, наконец отпустил.       — Он прекрасен, — сказал Билл уже ровно, тихо, глядя на их сцепленные ладони. — Сильный. Свободный.       Сара кивнула, и уголки её губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Потом она взяла свой потрёпанный блокнот для скетчей, пахнущий бумагой и грифелем, и всего за пару минут, уверенными, живыми линиями, набросала на чистом листе силуэт птицы в полёте. Она оторвала листок, и тонкая бумага хрустнула в тишине. Она протянула его ему.       На рисунке ястреб парил над полями, а в углу, крошечными, но идеально чёткими буквами, было выведено: «Билли».       Он смотрел на рисунок, и ком подкатил к горлу. Не от старого горя, а от чего-то нового, тёплого и огромного. Он поднял на неё взгляд. Закатный свет золотил её кудри, лежавшие на плечах, и делал её кожу почти прозрачной.       — С-Сара… я… — он сглотнул, чувствуя, как его глаза начинают предательски щипать. — Я т-так… я…       Она смотрела на него, не торопя, и в её взгляде была целое вселенское терпение. Её лицо было спокойным. И он понял. Слова были лишними. Она и так слышала всё, что он не мог сказать.       Он медленно, будто боясь спугнуть этот миг, наклонился. Она не отодвинулась, не опустила глаз. Её веки дрогнули, закрываясь, и он увидел тёмные, длинные ресницы, касающиеся щёк. Их губы встретились.       Это был самый нежный поцелуй в мире. Губы Сары были мягкими и слегка шершавыми от того, что она их иногда кусала, когда сосредоточена. От неё пахло чаем с мёдом и чем-то неуловимо чистым, как первый снег. В этом поцелуе не было страсти. Его рука, всё ещё сжимающая её, расслабилась, а другая неуверенно легла ей на плечо, чувствуя под свитером тонкую, хрупкую кость. Её ладонь коснулась его щеки, пальцы едва ощутимо провели по его скуле.       Когда они оторвались, Сара опустила глаза, и на её обычно бледных щеках выступил лёгкий, нежный румянец. Билл чувствовал, как его сердце бьётся сильно, но ровно, без паники, наполняя его теплом.       — С-спасибо, — прошептал он, и его голос был чистым, без единой запинки.       — За что? — так же тихо спросила она, поднимая на него глаза, и теперь в них светился тот самый тёплый, понимающий огонёк, который он видел раньше лишь мельком.       — З-за всё.       И она снова улыбнулась, на этот раз по-настоящему, широко и светло. И этой улыбки ему хватило, чтобы понять — в этом хаотичном, страшном мире есть абсолютно тихое, абсолютно спокойное место. И оно здесь, на этом скрипучем крыльце, рядом с ней.