Ворон.

      Солнце пробивалось через облака и ставни, нагревая мерно скрипящие жернова и оставляя в воздухе светящиеся дорожки от мелкой пыли, густо витающей по избе. Агнешка собрала мозолистыми руками тёплую муку и принялась готовить тесто, как в окно просунулась голова с золотистой косой на вздымающейся добротной груди. — Ну и парит, а! Нешка, ты чаво возисся? Токма своими ручонками елозить могёшь. Солтыс так себе уж вторую жёнушку сыщет. — Всё равно дожжь скоро… Не будуть они поминать, пока не пройдёть.       Златовласая сильнее протиснулась в окно, заставив косу свеситься вместе с бюстом, натянувшем сарафан. Её веснушчатое лицо проявилось сквозь слепящее зарево и было искривлено гримасой раздражения. — Да откудова тока така дурь в тебе уродиться? Лишь бы не работать! Воронки высоко берут, не плети мне тутова.       Девушка, фыркнув, исчезла так же, как и появилась. Агнешка же смотрела в кадку с водой, в своё отражение, и не знала зачем, действительно, она всё это придумывает. Зачем пытается быть ещё более странной и непохожей. Будто бы её уродства недостаточно, чтобы и так настроить против себя всю деревню. Хотя и покрытого струпьями лица было более чем достаточно. Людей и за меньшее отправляли за частокол. Отче иногда говаривал, что она красивее матушки, но она не понимала что он имел ввиду. Никто не понимал.       Закончив с тестом, она понесла его к печи через подсобки корчмы, чтобы не попадаться на глаза и не получить лишний раз недоброго слова. Благо ни отца, ни матери сейчас не было. Все накрывали на стол и охали вокруг солтыса. Маленький комочек теста остался в углу печи, чтобы потом задобрить домового, а остальное пойдёт для гостей. Со стороны зала доносился гомон людей, не слишком похожих на скорбящих, и Агнешка присела в ожидании под треск дров наблюдать, как краюха покрывается румянцем.       Внезапно сзади послышался стук крынки с молоком о другую посуду, и девушка, вздрогнув, схватила голыми руками из печи специально подготовленный комочек, превратившийся уже в булочку. Ладони обожгло и от боли перехватило дыхание, но она знала, что нельзя оборачиваться. Нужно осторожно протянуть домовому подарок и уйти. Сильная натруженная рука легла на плечо. — Ты чего энто? Воруишь, пегая?       Агнешка подскочила бы от испуга, но тяжёлая рука отца превратила это движение в неуверенный потуг. — Токмо домового задобрить, отче. Кроме меня некому, а иначе лиха не миновать.       Отец еле стоял, шатаясь, а глаза стекляшками блестели. Эти угрожающие огоньки были ей хорошо знакомы. Сейчас случится то же, что и много раз раньше. — Опять ты за своё, юродивая… Давно я тебя уму разуму не учил… Не поймуть же ж люди-то! Низя, слышишь!              От размашистой оплеухи было достаточно просто отстраниться, но Агнешка не хотела ещё больше злить отца и покорно приняла удар. Некоторые синяки ещё с прошлого раза не зажили. Рубаха, едва не треснув, была задрана одним грубым движением. Девушка не сопротивлялась, лишь задержала дыхание от густого духа водки, уксуса и чеснока. Она знала, что это бессмысленно. Утробу пронзила резкая распирающая боль, сменяющаяся жжением, как если бы она пыталась усидеть на горячем котле. Агнешка закусила язык до крови и беззвучно уставилась в пустоту, пытаясь дышать и дождаться, когда всё это закончится. Слёзы же все уже были давно выплаканы. Натянутая до предела рубаха трещала и так сдавливала горло, будто бы отец скорее хотел её удавить, нежели удовлетворить свой порыв. Она попыталась взмолиться, но смогла выдавить лишь писк. Где —то за рядами горшков, крынок и бутылей она встретилась глазами с тусклыми мерцающими огоньками на скрытой тенями физиономии, прячущейся где-то в глубине стеллажа. Оно безучастно наблюдало.       Постепенно от удушения кухня пошла ходуном и… Крик большой чёрной птицы под окном почти слился с раскатом грома. Отец повалил один из горшков на пол и, запыхавшись, прильнул к дрожащей под ним дочери. — Я ж люблю тебя, дочурка… не позволю, шоб кто-нить подумал недоброе…       Агнешка же все силы тратила только на то, чтобы удержать свой завтрак в желудке, и смотрела на нахохлившегося ворона, прячущегося под окном от начавшегося ливня. Птица обтирала клюв о ставни и искоса поглядывала на неё одним своим глазом. — Хлеб спалишь сейчас, чаво разлеглась-то?       Со стороны залы донеслись вздохи матушки. — Влодек, елдыга ты дыролобая, куда провалился?!       Поправив портки, корчмарь схватил горшочек с салом и поспешил. Агнешка же на дрожащих ногах пыталась спасти уже начавший чернеть хлебный круг.       Зала была наполнена голосами, густым ароматом рыбы, солений, пота и пива. Всё это, казалось, замерло и было задушено, когда двери корчмы распахнулись, впустив шум дождя. В проёме стояла фигура человека с оружием. Агнешка вжалась в угол вместе с завёрнутым в платок хлебом, будто пытаясь согреться от него. Кто — то выругался, кто — то уронил кружку с медовухой. Агнешка боролась между желанием убежать и взглянуть своему страху в лицо просто потому, что не понимала, чего именно боится.       Человек этот медленно осматривал помещение, не снимая промокший насквозь капюшон, скрывающий лицо. С серого плаща стекали тоненькие ручейки воды, а над плечом блестела перемотанная шнуром длинная рукоять. Одетый в короткий гамбезон из дублёной чёрной кожи и стёганой ткани он молча прошагал до матушки с папенькой, делающих вид, что очень заняты уборкой. Остальные же гости стали незаметно исчезать, не обращая внимания на стену ливня. — Где солтыс или староста? В доме пусто…       Спокойный и низкий голос неприятно отдавал металлом, но не нёс никакой угрозы. Агнешка уже видела бандитов и бродяг, человек был на них совсем не похож, но при этом, возможно, казался ещё менее приятным. Родители же смотрели на гостя так, будто лихо увидали и заплетались языком. — Пом… поминки нынче ж… Т…третий день как упокоилась жонушка, значить… — У погоста должно быть… Солтыс, стало быть, милсдарь…       Незнакомец ничего не ответил, лишь коротко кивнул и направился обратно. В этот момент у Агнешки семя потекло по ногам, и она от отвращения нервно, но едва заметно, скрипнула ножом по столу, пока резала краюху. В этот момент проходивший мимо незнакомец так резко зыркнул на неё, что девушка пискнула, вжавшись в стену и выронив ножичек. Золотые глаза с чёрными щёлочками, как у зверя какого, раскалёнными углями уставились на неё из тени капюшона всего на секунду, но их вид будто отпечатался в памяти ожогом. Болезненного и измождённого вида лицо рассекало несколько порезов, ещё алеющих свежей кровяной коркой. Продолжив идти, мужчина, также на секунду, задержался у входа на кухню, будто прислушиваясь к чему — то, и встал в пустующем углу, поглядывая в окно и на вход.       Агнешка поспешила спрятаться в пыльной подсобке. Здесь ей было спокойнее, и через щель в дощатой стене она смотрела за происходящим. Затыканный локтем матушки, отче осторожными шажками приблизился к незнакомцу, лишь когда шум ливня стал постепенно стихать. — Можется этого… милсдарь… капусты печёной хотя б… — Нету крон, хозяин. Ты уж прости, я только дождь переждать.       Отче, казалось, с облегчением выдохнул и обратно пошёл заметно бодрее. Гость же, едва капли перестали барабанить по ставням, исчез. Матушка сразу же нашла её и вручила мешочек с солью. — Три раза обойди корчму и по щепотке на углах посыпь, поняла? Торопливей, пока не видить никто, а сглаз не пристал. — Кто это статься мог, матушка? — Не разумею, колдун аль друга кака пакость. Молвят, ходють такие по селеньям да лиха ищуть, детей крадуть, а посмотрят на кого, тому худо становится, или порчу наводят. Усё, не разевай, иди, ты уже не маленькая, такую кобылу не заберуть!       Шлёпая лаптями по грязи, за корчмой Агнешка вдруг встрепенулась. «А вдруг человек пришёл за её… домовым?» Старичок был ей нужен, хоть и пугал порою до смерти. Девушка посеменила в сторону погоста, одной рукой сжимая мешочек с солью, а другой растрёпанные, как солома, волосы. Почти у линии частокола она услышала недовольные возгласы солтыса и нырнула за телегу. Милсдарь Княток расхаживал в красном кафтане и шапочке и размахивал руками ровно что мельница. Незнакомец же задумчиво и молчаливо вёл под уздцы нагруженную тюками серую в яблоках кобылу. Говорил сухо и коротко. Деревенские же, едва завидев их, закрывали ставни или прятались по домам. — Не разумеешь ты никак, говорю же: ни с того ни с сего начали по полю ползать, стало быть, косарей калечат аль и вовсе уволокут куда. Не сыскать. Скотину на лоскуты дерут, ни елды, ни яиц не оставють. Уж мы и так и эдак этих, курва, гнид пытались изводить. Всё едино, что твоё дышло! Перебей под чистую гадость таку, тогда и разговор будеть. — Лукавите, мил человек. — Да что ж заладил-то! Говорю, люд гибнет, чаво тоби надобно-то ещё? Задарма железяку носишь небось? — Если ползуны, то кости оставили бы, если абберации, то должен кто-то проклясть деревню. — Каки ещё апробации? Шо мелешь? — Абберации, солтыс. Изуродованные проклятием зверьки, которых тянет к источнику. Тобишь к деревне. У вас я не видел хижины травника или ведуньи. Сожгли небось?       Чужак откинул капюшон и поправил, собранные в хвост чёрные, как смоль, волосы. Зачем-то остановился и оглянулся. Агнешка задержала дыхание и не двигалась, скрываясь за множеством мешков, но, казалось, будто человек смотрит прямо ей в глаза. Всё тем же нечеловечески холодным взглядом. — Дыть не было никогда и не можно, чтоб было! Не нужон нам в селе ни колдун, ни ворожея никака. Мы тутова в Лирии люди честные! Не то, что эти Аэдирнские свиноты! А всех, кто забредёть, стало быть, любой взашей погонить и вилами гузно прочистит. Так вот! — Значит, и меня, как нужда отпадёт, заместо оплаты вилами погоните? Не умеете вы, господин, торговаться. — Ну ваш брат — другое дело… не управимся мы с такой напастью сами. Куда ты всё глядишь? — Никуда, пошли… — Хоть люд всякое о вас глаголет. И что вы сами страховидл выводите себе подобными и на честной народ пускаете, чтоб вымогать потом. Но ты вон как опарыш извиваешься, юлишь, не похоже, стало быть.       Мужчина никак не ответил. Погладил севшую на седло мокрую ворону и устало посмотрел на Княтока, поправляющего красную шерстяную шапочку. — Предлагаю поступить так, уважаемый. Я заночую в поле и посмотрю на ваши «елды конские с ножками». Потом поговорим предметно уже. Оплата может вырасти, если то, что я увижу, с вашими словами не побьётся. Так что лучше сразу выкладывайте всё, что знаете.       Солтыс со странным прищуром посмотрел на незнакомца, почти на голову выше него, и махнул в сторону своей избы, настороженно оглянувшись сам.

***

      Скромно, но обстоятельно и со знанием дела обставленная изба полнилась ароматами укропа, копчёной свинины и свежих сосновых дров. Хозяин поставил на добротный деревянный стол кружку и наполнил из чарки медовухой. Разделил золотистый каравай надвое и протянул гостю. Тот не отказался. Скорее очень даже охотно взял, правда оружия не снял. Так и сидел, будто на чудищ прямо сейчас в избе пойдёт. Ладно хоть перчатки с железяками стянул.       Солтыс хоть и пытался держаться под стать должности, эти звериные глаза и мертвецкий вид, к тому же подранный граблями какими, волей неволей заставляли поджилки трястись. Но деваться было некуда. Либо он, либо те, что за частоколом. А от вельможьего войска подмоги как от козы в банный день. — Так, значится, чего исчо тебе надобно знать? — Пока вас искал, солтыс, нашёл я в деревне куст перламутровых цветов с чёрной сердцевинкой, недалеко от мельницы, на пригорке. Цветы эти очень редкие. Точнее, они только в книге одной описаны, ибо в природе не встречаются. — Ну растуть и растуть, глаз радують же, како мне дело? Давнишно уж зацвели. — Их можно вырастить только при помощи крови человека, что испытывает невыносимые душевные страдания. А корневище содержит токсин, повреждающий мозг и… много чего ещё. — Ой, мало ли бабёнок плачуть что дитятко, значить, серит туго, али муженёк соседской девке вымя мнёт. — Согласен, но они не обладают чародейским даром, или близким к нему. Я не просто так спросил про ворожей всяких. — Так я ж тебе и молвю, шо не было никаких колдунств у нас отродясь, мы люди честные. — А знахари? — Ну так это ж просто мужик, аль баба, что траву по полям, да лесам собирает, да люд потчивает када на них горячая сходит. И… и скотине слегчение всякое. Давно уж никто не промышляет таким. Зим эдак больше дюжины. Но кака те разница? Елдыги тока давеча рассвирепели, как Зосюшка моя покойная, када на сеновал забрела, а тама, значится я и… Кхм… До этого если и пропадал кто, так и без страховидл по пьяни завалиться в канаву можна, а ежели объявлялась тварь кака, так мы их энтово, мотыгами, да граблями… того. А энтих не можом, прибей а, добрый человек. Подсоби и дело с концом.              Гость внимательно слушал, но не забывал ни про сало, ни про медовуху, пока была такая возможность. — А что со знахарем приключилось? — Ой, старое это. Знахарка жила, ладная такая, все заглядывались, и я, чего уж греха таить. Любилась, говорят с корчмарём, тада тоже добрый был детина, дочурку заделали. А он возьми да женись на Болеславе нашей, купеческой дочке и тоже пузо вздул ей, не успел снег сойти. Ну та, знатное дело, взъелась на знахарку. Их ведь, баб энтих, не обманешь. Ты исчо не пёрнул, а они уже чуют куда ветер дует, вот. Оклеветала, а мож на чисту воду вывела, поди уж сейчас-то разбери. Прошлый барон, молвят с рыцарями своими сношался, от того и наследничков не оставил. Были у нас ещё мельники, тоже любили гузно чистить друг другу. От муки естессно. Никто не ведал, а она как-то выведала, ну и разбрехала, что, сталбыть, знахарка, по природе своей паскуда злая и дурманом поит специально, шоб мужики в уме здравом заместо бабы другого мужика выбирали, ибо не различають травой опоённые. Ну народ её и выгнал на все четыре стороны, а избу спалили, шоб дурман травы не осталось. Вот и вся историца. — А с детьми что? — А что? Хворые родились, что одна, что другая. На две семьи жить, ни богов, ни людей не уважать. Свою-то знахарка отпоила отварами всякими, да так, шо та померла аккурат как ту саму за частокол отправили, а Болеслава из злобы не водила, да правильно делала, вот у её девчушки лицо хоть запаршивело, да жива осталась.       Осушив очередную кружку, гость довольно отпрянул, правда без улыбки. Смотрел он с подозрением каким-то, но ничего не сказал. — Благодарствую, солтыс. И за историю и за угощения. Пойду я осмотрюсь и в поле…

***

      Когда солнце скрылось за холмом, Агнешка всё ворочалась, не находя себе места. После того количества работы, которым её нагрузили за ошивание по деревне, она должна была упасть в спасительную соломенную кровать без задней мысли, но сердце билось в тревоге, а ноги сами готовы были понестись, метая комья грязи, что у козы какой. И она вскочила. Взяла свёрточек масла, остатки пирога и крыночку молока. Постелила платок на пол у печки и стала звать: «Домовой — домовой, мой дом твой дом. Дедушка — соседушка, хлеб — соль прими, да беду уведи, гладь гладко, а стели мягко» После нескольких повторений она услышала тихий шорох за спиной. Не обернулась. Отломила кусочек только и в сторону. — Дедушка — соседушка, как мне быть? Как мне матушку умаслить? Ты скажи мне, дедушка. Не щадит меня родимая. — Своё она получила сполна, теперь ты у неё одна. — Боязно, да тревожно за тебя. Злые глаза ходють, да выведывают.       Скрипучий шёпот за спиной вкрадчиво и мягко звучал, тепло. С заботой. — Обо мне не волнуйся, а за себя пострахуйся. Вижу огонь жаркий, да клюв острый. От огня матушка беречь наказывала, от людской злобы наговаривала, а от зверя дикого запамятовала. Вижу птицу чёрную, клювом шею выклюет, да зимой на мороз выставит. — А я… я…       Она не удержалась и повернулась. За спиной никого не было. Спугнула…       Чтобы не скрипеть половицами, девушка пролезла через окно, а затем и через частокол, оторвав от рубахи рукав целиком и едва не растеряв всю еду. Ноги несли в сторону поля. Что она хотела сделать, было ей непонятно, но и странное беспокойство не давало остановиться.       Она нашла его у оголовья поляны между овсяными колосьями и ячменными. Сначала ей показалось, что он уже лежит бездыханный. Кожа бледная, как у покойной жены солтыса, перед тем, как ту закопали. Вены вздулись. Потом человека стало трясти, лицо исказилось гримасой боли, дыхание стало рваным и булькающим, словно утопленник какой. Девушка впервые боролась с таким страхом, и её дрожащие пальцы пытались прикоснуться к вновь замершему и переставшему дышать человеку. Когда он внезапно открыл глаза, она даже не успела издать писка. Лишь моргнула, а человек совершенно беззвучно оказался подле неё, прижав руку в кожаной перчатке с блестящими в лунном свете металлическими набойками к её рту. Мужчина очень медленно, будто специально, показал ей странный жест, изогнув пальцы одной руки в виде кривой рогатины, после чего отпустил. Паника, подступающая к горлу, внезапно отступила сама собой. Он с тревогой посмотрел на неё и куда-то поверх, но ничего не сказал, лишь указав стоять на месте. Медленно и бесшумно извлёк тот самый длинный меч из лежащих под ногами ножен и стал что-то чертить пальцами на грязи под ногами. В этот раз пальцы и вовсе были согнуты каким то неестественным образом, будто были сломаны.       Что-то щёлкнуло за спиной, как если бы лопнула верёвочка или переломилась ветка. Колосья в том месте забурлили с леденящими внутренности влажными звуками. Человек с мечом не шелохнулся. Стоял как статуя. Агнешка же готова была бежать со всех ног и вопить громче резаной свиньи, но этот же страх сковывал всё тело, превращая его в непослушную болванку. Потом раздались ещё щелчки и неописуемые звуки. Человек всё так же стоял. И вот она, наконец, увидела то, о чём шептались люди и пытался описать солтыс. Нечто напоминающее увеличенную до размеров полена гусиную шею без кожи и, собственно, головы, но зато с угловатыми как у жука ножками. Оно прыгнуло так быстро и внезапно, что она смогла понять произошедшее, только когда клинок со свистом разделил существо надвое и половинки упали в колосья в нескольких саженях за ней, обдав девушку тошнотворно пахнущей жидкостью. Мужчина замер в той же позе, в которой завершил движение, которого она тоже не успела заметить, и стал медленно возвращаться в прежнюю расслабленную, лишь только когда ничего больше не произошло. — Ты как через силки прошла?       Внезапный вопрос скрежещущим голосом посреди наступившей тишины вывел девушку из оцепенения, но язык едва слушался. Зрачки из полностью чёрных, прямо у неё на глазах, сузились в полоски, когда луна выглянула из-за облаков. — Н… не зна…ю… я… просто шла и… тут вы… я… — Потом. Странно это.       Девушка только сейчас заметила дрожащий у мужчины на груди медальон в виде головы распахнувшей клюв хищной птицы. Мужчина дотронулся до него, потом пристально посмотрел на неё так, как смотрят люди, не собирающиеся спорить. — Беги…

***

      Глаза разлепились с трудом. Казалось веки были клёцками, что не размешали, и теперь это сплошной комок в бульоне. Вокруг была её дощатая каморка. Ноги болели и ныли, но Агнешка не могла никак вспомнить что же она такого делала. Тяжёлая голова откапывала из-под сонной дымки отдельные образы: корчма, ночь, частокол, поле… тот человек… он махнул рукой перед лицом и дальше она ничего не помнила. Как будто ничего и не было. Будто бы она сразу из поля оказалась в своей утренней постели… Только сейчас в носу неприятно защипало. Вся рубаха и фартук были измазаны чем то маслянистым и отвратно пахнущим. Не похожим ни на что. Разве что на жижу, что остаётся от сгнившей капусты. Рубаха в нескольких местах превратилась в рваньё.       За окном пропели петухи, а значит она уже, как минимум, опоздала вывести коз на выпас и не дала воды другой скотине. «Ох и поколотит меня матушка, Дита только и будет, что злословить и ехидничать, а отче…» Она не хотела об этом думать. Живот крутило. Прошло уже поболе пары месяцев с того, как кровило и исторгало чрево в прошлый раз. Нужно будет как-то опять уличить момент и незаметно отойти за частокол, чтобы никто не увидел что с ней творится. Она и сама не знала что. Просто хотела поскорее опустошить себя, забыть об этом. Обо всём. Но это была вся её жизнь. Ей не к чему бежать. Может так и должно быть, просто она взбалмошная девка и поделом ей. Она не знала.       Не став даже менять рубаху, Агнешка поковыляла непослушными ногами к колодцу со всей возможной поспешностью. Вернулась всего два раза: сначала за коромыслом, потом и за вёдрами.       Несколько человек уже собралось у колодца и стало понятно, что наверстать и скрыть свою оплошность ей уже точно не удастся. Едва она приблизилась, пара мальчишек стали сразу смеяться и кинули в неё грязью. Их мать никак не отреагировала, будто ей самой было неприятно даже смотреть. Что-то в ней стало бурлить. Впервые… Будто дозревшая брага. Ответный комок грязи полетел обратно. Агнешка предусмотрительно приметила навоз под ногами. — Поди прочь, страхолюдина мошномордая! — Подавись-ка козьим хером, курвин сын!       Возможно, дело дошло бы и до драки, если бы по всей деревне не раздался топот и ржанье коней. С десяток всадников в лязгающем, как мешки с котелками, железе и цветастых накидках въехали внутрь, отчего люд сразу же притих и стал внимательно рассматривать полузасохшее дерьмо под ногами. Агнешка сделала также, постепенно пятясь подальше от первых рядов. Даже плевать в её сторону никто не стал, лишь шарахались немного в сторону. — Коней кормить нечем, у них ячмень зреет, а они все жопу греют, я же говорил вам, ваше благородие, совсем страх потеряли. — Молчи, Гвинер. Старосту мне!       Тот, что погрузнее, с глазками на выкате и в лиловом кафтане с золотистыми рюшками, поговаривали, был бароном всей здешней округи, но Агнешка никогда его не видела в живую. Верхом на игреневом коне он топорщил грудь колесом и смотрелся хоть и величественно, но по-индюшачьи.       Солтыс прибежал почти сразу и на полусогнутых, как побитая псина, шлёпая башмаками по лужам. — Господин, Кажмирец! Благостью свою, значится, почтили нас! Благодарны всем селом! Челом бьём… Кланяемся, значится! Кланяемся, кому говорю!       От пинка, хоть и нерасторопного, ковыляющий мимо дед, у которого свело ногу, повалился в лужу и свернулся, заслоняясь руками. По всадникам прошёлся смешок, но недовольный взгляд барона словно сдул его. — Думается мне, Княток, должность свою ты не просто так получил, так что отвечай предо мною головой теперь. Месяц уже как нет от тебя обоза… Зерно, кожи, мясо. Пудов на семь суммою, не боле. Какого, спрашивается, лешего ничего нет? Я уж решил вас тут всех вырезали ушастые, или дракон спалил, другой причины не вижу и быть не может. Или ты возомнил себе чего? А, Княток, чего язык козе в сраку засунул? — Государь! Энто всё лихо злоебучее! Вы же ж знаете, мы трудимся, значиться, в поте лица, но теперича и носа за частокол сунуть боимся, а на погост всем ополчением ходим. Десять человек вместе с говном сожрали, три коровы и свинью уволокли. Женушке моей вот… манду оторвали…       Солтыс повалился на колени, содрогаемый горем. Барон тяжело и звучно втянул воздух через свои широкие ноздри. — Мне доложили, что по трактам и урочищам стали шляться некие ведьмаки. Ублюдки и выродки, коих земля носит только покуда нужда есть. Но раз уж вы, дурни криворукие, сами не можете лихо заколоть, то наняли б такого и дело с концом. — Так это, стало быть, государь…       Ворота на другой стороне частокола приоткрылись и ополченцы впустили мрачную фигуру в подранном гамбезоне, несущем перевязанное верёвками нечто. Существо молотило ножками и верещало подобно объевшейся белены козе в охоте. Когда оно выбросило на пару локтей свой толстый язык из того, что лишь отдалённо можно было назвать ртом, один из ополченцев с рункой в руках брякнулся задом в лужу и завопил. Люди же заохали и стали бочком сторониться.       Страшный человек, которого барон назвал выродком, ведьмаком… Глянув на столпотворение возле колодца, он плюнул и что-то пробормотал. Агнешка не расслышала что именно, но была уверенна, что он выругался так грязно, как она ещё не слышала. Человек волочил существо по изрытой телегами дороге пока то разбрасывало навоз и грязь во все стороны своими конечностями. Один из всадников перегородил тому дорогу пикой. Человек ухмыльнулся и метнул связанную страховидлу ближе к барону и солтысу. Лошади пошатнулись от неё, но были достаточно приучены, чтобы не разбегаться и лишь тревожно молотили копытами, пока тварь яростно забрызгивала всю процессию грязными комочками. Лицо барона, солтыс, лошади и латы всадников покрылись серой крапинкой. — Какие же вы ублюдки… все вы… Хотя… это вообще не моё дело…       Он, почему-то, обращался к солтысу. Над левой ключицей зияли листы разорванной телячьей кожи и ватная подкладка, окрашенная кровью. Барон пытался сохранить холодную мину и вытирал тряпицей забрызганное лицо. — Значит, всё-таки наняли… чтож, я думал они только свиней ебсти могут. Так что, колдун, это последняя пакость? Выглядит совсем не так угрожающе, как мне пытались описать. Надеюсь не стал ты за эту чепуху просить больше бутылки водки? Могут, наконец, кметы начать собирать урожай?       Ведьмак перевёл взгляд на барона. Взгляд этот был недобрый. — Ты бы повежливей с теми, кто тебя кормит и одевает. А то неправильно как-то. Жрёшь ты, а кланятся они.       Один из всадников подскочил к ведьмаку и замахнулся кистенем. — Следи за языком, шелудивая пси…       Мужчина заслонился от удара увесистого железного шара всего одной ладонью, как это делала матушка, когда отче колотил её. Вот только кистень отскочил от воздуха, так и не коснувшись головы. По инерции всадника запрокинуло и сбросило с седла. Тот повис в стременах, а конь, потеряв контроль, понёс его по колдобинам и лужам, пока тот поносил чью-то мать. Всадники похватались за оружие и обступили барона, деревенские побежали кто куда. Лишь Агнешка не могла встать, ноги не слушались, а живот дико болел. — Все вы одинаковые… Если не пресмыкаться перед вами, пытаетесь человека забить, чтоб не смел даже скулить. — Я законный властитель этих земель, а ты поганый выродок и шлюший сын. За одно это тебе положено было вырезать гнилой язык. — А я предупреждаю, не зли меня. Раз нанимал солтыс, перед ним ответ держать и буду, не перед тобой. Я пришёл помогать за горстку монет и либо люди, в конце концов, выйдут в поле, либо тебе и твоим рыцарькам придётся немного похудеть. Выбирай. — От поставок зависит боеспособность уездного войска. От его боеспособности зависит стабильность региональной инфраструктуры, а от неё уже и возможность короля держать страну. Если бы не это, нелюди уже давно всем тут не только манду оторвали, как выразился староста, а вообще всё по самую твою тупую морду. Но тебе, конечно же плевать на такие вещи, ты предпочитаешь обличать власть и видеть только как оскорбили кмета. Твоя работа убивать чудовищ, так убивай молча. — Это и делаю, но кое кого, почему-то, сильно задевает лай шелудивого пса…       Ведьмак небрежно отмахнулся от выставленной ему в лицо пики и потянулся за связанной тварью, после чего поволок её к солтысу, который уже скрылся в своей избе. Агнешка взвизгнула, когда существо едва не порвав верёвки, внезапно кинулось к ней. Чужак лишь пнул его и побрёл дальше. Опять этот взгляд…       Кое как она смогла подняться и, схватив коромысло, решила убраться по добру, по здорову.

***

— Ты хоть разумеешь, что глаголешь, возьмак? Мало мне того, что чуть убивство не случилось? Его милость Кажимирец теперча с нас три шкуры сниметь!       Солтыс хватался за голову и сидел за своим столом, раздавленный обстоятельствами. Не в силах понять или принять их. Гость же, не снимая меч из-за спины, пытался не слишком активно поглощать кусок ветчины и полный глиняный бутыль ячменной водки. Если бы не та странная девушка с кульком масла, он бы не смог так держать приличия. Барон же решил выпустить пар и сам объехать поля. Ну что ж… не псам отговаривать высокородных. — Если не будете делать как я говорю, то и снимать с вас будет нечего. Солтыс, это очень редкая порча. Некроморфизм. Я, по правде говоря, не думал, что когда нибудь встречусь с чем то подобным… У меня есть, конечно, догадки, но я их озвучивать не буду. Концентрированная ненависть превращает все нежеланные зачатия в то, что я вам принёс. Хоть вы отрицаете, но у вас я не заметил детей младше 10ти. С какого то времени здесь у всех стали происходить только выкидыши. Я прав? Не молчите, солтыс, вы не можете не знать этого. Мне плевать что вы тут творите, я не проповедник вечного огня или Мелителе. Меня наняли с этим покончить, вот я вам и говорю что нужно делать. Можете не слушать, мне всё равно. Кстати, оплата только что выросла с одной сотни до двух. — Помилуй, возьмак… — Нет… я предупреждал. И даже без этого, у меня нет ни малейшего желания оставаться более в вашем селе. Как говорите оно зовётся? Мельничий угол? Так вот, солтыс, я буду обходить его стороной. — Но как же теперича? Как мы без баб то? Что я всем должен меж ног заглядывать и проверять шоб не дай боже им муженёк не засадил без разрешеница, значится? Это што ж за баба тада? — Это и окуривать дома пустотелом, а по полям рассадить ивовые черенки, чтоб обязательно прижились и так каждый год пока не родится первый ребёнок. Иначе не видать вам покоя. Заговоры у погоста читайте, от злых духов, я уже сам читал два раза, дальше сами. Текст оставлю. — А страховидлы? — Вырезал почти всех, что успели народить ваши бабы и оставил их прямо там. Пусть барон налюбуется, парочку живых оставил ему, как чуял. Чтоб не думал, будто легко это. — Ой горе мне… Эй! Ты чаво, возьмак?              Бледный, как мел, мужчина медленно сползал со скамьи и, в конце концов, упал ничком на пол без чувств. «Действие эликсиров закончилось…» — подумал он, проваливаясь в небытие — «Курва, вкусная была ветчина…жаль…»

***

      Галдёж и шум на улице разбудили человека в рваном гамбезоне. Не нащупав меча, он вскочил как ужаленный, несмотря на то, что голова всё ещё кружилась от интоксикации, а все мыщцы, казалось, пронизали тысячи игл. Шатаясь от стены к стене, он пытался понять где он и какое сейчас время. Его жутко мутило, а голова раскалывалась. — Блять… два вялых хера вам в сраку… блять!       Рыжий закат бил по глазам, в носу свербило от дыма, а кметские вопли звенели в ушах. «А хорошо, что меч спёрли… я ж хочу их всех вырезать под чистую»       Выбравшись на улицу из солтысовой избы, ведьмак побрёл неверными шагами, как упитый вдрызг забулдыга. Столпившиеся кметы жгли костёр прямо посреди деревни. Он грубо растолкал нескольких парней, чтоб оказаться ближе. Ту девушку, что принесла ему масло, привязали к столбу и закидывали грязью, иногда попадались камни и разбивали её покрытое корками лицо. Вместе с ней было ещё несколько женщин. Медальон дрожал… постоянно. Тут к нему подбежал солтыс. — Правду говаривал, возьмак! Нашли мы исчадие, что насылало на нас пакости все! Голова! Не верил никто, стало быть, а я верил! Даже без сознанья, в бреду дело говорил! Вот твои, значится, деньги! 150 полновесных крон! Со всех домов наскребли, но благодарны мы теперича тебе. Ведьмино отродье докончим и заживём! А корчмаря и бабу его, что скрывали, мы, значится потом. Барону на суд отправим. Зажигай давай, Потик!       Ведьмак мотал головой и моргал, пытаясь собрать мысли в кучу. Постепенно голова прояснялась. Корчмарь внезапно вырвался, выбежал из толпы и бросился прямо на костёр, как только тот разгорелся достаточно жарко, чтобы никто не смог его оттащить. — А почему сразу несколько? Не одну. — Ну так, для верности! — Почему только 150? И где сам Барон? Где мой меч? — Барон, стало быть, подать собрал и повелел штраф за недобитков взы… взе… в общем забрать, вот. Говорит подрали они кобылку-то у рыцаря с концами, только копыта остались, и двоих исчо ранили. Один вона без носа остался, другой вообще без хера.       Человек молча взял мешочек с монетами и отправился в сторону стоянки дворянского разъезда. Дорогу ему преградила троица в латах с клевцами и палицами на перевес. — О! Очнулся, ведьмак! Беру свои слова обратно, ебанины эти самые что ни на есть противные и порубил ты их знатно, но схалтурил. Несколько напали на нас, а потом сбежали. За это сэр Готрик потребовал сатисфакции.       У ведьмака не было совершенно никакого настроения выяснять отношения. Точнее у него не было настроения ни на что вовсе. — Те, что убежали, были отравлены мной заранее, так что найдёшь их уже этой ночью у ближайшего ручья. Верни мой меч и я исчезну сразу же. Если хочешь, могу даже баронство покинуть. — Это уже решай с Готриком, меч теперь его. — Барон указал на рыжего латника с перебинтованным лицом. — А тот, которому откусили хер? Ему сатисфакция не нужна? — Он не благородных кровей, ему не положена.       Готрик поправил свою кудрявую шевелюру и встал напротив ведьмака с ножнами в руках. — Ты виновен, выродок, в том, что моё лицо теперь обезображено. Так что этот меч теперь будет моим фамильным. Никогда не держал такого лёгкого и сбалансированного. А заточка… Просто шедевр. Такой как ты, его не достоин. Даже ножны не можешь сделать под стать. Одна стенка прорезана. Постыдился бы хоть. — Ты кончил? — Да! — Тогда попробуй его хотя бы достать.       Ведьмак сложил пальцы крест накрест в дистанционной вариации знака Ирден и незаметно повернул кисть в его сторону. Готрик самодовольно хватанул за рукоять, но меч не поддался. Рыцарь ухватился серьёзно, всей кистью объяв ножны и даже покраснел от натуги, пытаясь его извлечь. В этот момент ведьмак отпустил знак и клинок со звоном выскочил наружу. Готрик стоял довольный с полуторным клинком в вытянутой руке и смотрел на покатившиеся собственные пальцы. Затем последовал вопль. — Ты их вообще тренируешь, барон? Может они и член достают с такой сноровкой?       Глядя на то, как черноволосый и шатающийся мутант забирает клинок Готрик выдавил из себя сквозь зубы, продолжая сжимать беспалую левую кисть. — Я найду тебя, сучий потрох! Ты заплатишь за моё унижение! Я заставлю тебя сожрать собственное дерьмо, потом высрать и заново сожрать, пока ты не сдохнешь!       Ведьмак молчал. Он просто закинул ремень на плечо и закрепил ножны за спиной, проверив достаёт ли разрез на них до поясницы, иначе выхватить его в таком положении будет невозможно. После чего развернулся и пошёл за лошадью под вопли и невозможные визги сжигаемых заживо женщин. Медальон продолжал дрожать. Он опять выругался и вернулся. Рябая металась и визжала на столбе, но, в отличие от двух других, не выглядела зажаренной. — Солтыс, вели тушить, вы так её не убьёте, только усилите порчу. Тогда уже пустотелом и ивовыми черенками не отделаетесь, придётся вовсе деревню оставить. — Как это? — Вот так. Тушите и снимайте. Я сам её убью, вдали от деревни. В конце концов, это ведьмаки должны убивать… монстров… А её проклятия уже падут на меня, а не на вас.       Недолго думая, Кнеток решил воспользоваться предложением, тем более мужики уже начинали беспокоиться тем, что, дескать, юродивая не горит.

***

      Девушка захлёбывалась слезами и соплями, охрипла и тряслась не хуже полотнища на ветру. Её ноги покрылись волдырями и она еле шла. Но шла… Дождавшись, пока село скроется за холмом, ведьмак спрыгнул с лошади. На небе уже проступали звёзды и стали петь сверчки. В это время тракт пустынен как никогда. Никакая шальная душа не окажется в опасности. Он дословно помнил трактат Герхарда Стазара «Генетические аномалии и интуитивная магия» — «Поражённых недугом сим, хромосомным схизисом именуемым, не дозволено искусству магическому обучать и содействие оказывать. Не за умыслом злым, а целесообразностью ведомою. Достоверно проверено, эффект и заклинание всякое, что поражённый прочесть изволит, ко злу оборачивается и горе приносит. От такого нет ни средства, ни спасения. Было выведено, что мутации сии могут вызываться отваром из кровяного корня. В природе дикой не встречающегося, но суть являющегося плодом многолетней работы сил нечеловеческих. Также выяснено, что организм недавно на свет явленный только посилен изменениям сим и обратно не воротится». Он надеялся, что никогда с этим не столкнётся… Надеялся, что ему не придётся убивать ребёнка, ставшего инструментом обычной человеческой злобы. Ведьмаки должны убивать чудовищ, а не людей. Но как быть, если сами люди становятся опаснее самых жутких чудищ? — Как тебя зовут?       Девушка отупевше смотрела на круп кобылы и не реагировала. Ведьмак молчал. Не торопил. — Аг…неш… — Ты знала, что делаешь, Агнешка? Знала о том, что происходит?       Она отрицательно покачала головой не меняя одутловатого выражения лица, но потом приобрела нотки возмущения и, хоть и через силу, посмотрела ему в глаза. — Я… не дура кака… ты не думай, шо раз деревенска девка, то токмо на одно способная… Я и готовить и скотине споможение дать могу… — она снова уткнулась вниз, истратив эмоциональный запал — Мне… этак хотелось, чтобы усё… закончилося… — И давно? — Тока матушку мою кровно утробную лошадьми разорвали… было мне годков 5 всего. Смотрела я. Нова матушка пыталася воспитывать в строгости, а отче её колотил за это, хоть и сам… Пронадеялися, что запамятовала, ибо дитё неразумное, пыталися заботиться как о своей… а… Я пыталася запамятовать, пыталася… но не сдюжила… Вместе с матушкой погибель сыскать должно мне было, да отче вывел, а свою другую дочь, что представилась, положил на пожарище. В том, что осталося… от матушки тобиш, я письмецо откопала. Для меня оно, ибо с чашкой моей, из которой поила. Писала, что любить меня и никада не оставить. И читала его кажный раз, как вечерни петухи пропоють. Кажный… Хоть грамоте и не обученая, но, думается мне, что именно энто и писала. Она же ж матушка. Дедушка старичок домовой от неё же достался. Сам пришёл, не звала я. Споможать стал, хворь отводил и глаз недобрый…повторял всё «Семя возьми, да им же удави». А я не слушала, всё читала… с тех самых пор, как…       Девушку вырвало прямо себе на ноги. Ведьмак отрезал ножом верёвку от седла, чтобы она не висела на ней в этих спазмах. С шипением достал из-за спины меч. Он даже не старался делать это тихо, он ненавидел, когда детей используют самым грязным образом. Он знал это по себе и был очень зол, в том числе на себя. В основном на себя. «Не надо было сворачивать с большака…». Агнешка сползла на колени. — А тебя зовуть как? — Ублюдок, выродок, мутант… шелудивый пёс. Выбирай что больше нравится. — голос вновь стал металлическим, неприятным. — Правду правдивую токмо мне надо… — Ты всё равно не успеешь произнести проклятие с привязкой к имени. Я ведьмак. Твоя голова покатится по холму раньше, чем губы пошевелятся. — Прошу… — Зачем тебе? — Не ведаю…       Агнешка пыталась вслушиваться в ночные звуки не поднимая глаз от своих разбитых и обожженных коленок. Ей уже было всё равно. В воздухе послышался свист клинка. Она зажмурилась. — Рав’иен. Ворон из Каэр Серен.