Босиком на холодном кафеле

      В покоях Лют было темно и прохладно. На смятой постели — россыпь чёрно-белых перьев. Полки с фотографиями в рамках — только их протирают от пыли. Задёрнутые шторы... Она взяла в привычку закрывать шторы и днём, и ночью. Во многом потому, что так ей легче видеть его.       Дверь в ванную была открыта. Оттуда тянуло сыростью и едким запахом белизны. Лют стояла босиком на холодном кафеле и смотрела в зеркало над раковиной. Её отражение — девушка с уставшим, измученным лицом и опустошенным взглядом. В полумраке глаза светились точно угасающий огонёк молитвенной свечи.       Она включила воду и тщательно промыла руки — уцелевшую правую и протез. На ладонях остался нежный аромат жасминового мыла. Лют посмотрела на свои бледные пальцы, в зеркало, затем в темноту комнаты. Эмили сегодня больше не придет.       Младший Серафим ушла десять минут назад, выполнив добровольно взятую на себя обязанность. Две таблетки в день — таково предписание доктора. Баночка из коньячно-коричневого стекла с металлической крышкой... Эмили приносила её с собой, выдавала ей по две таблетки и следила, чтобы Лют действительно приняла лекарство, запив его стаканом воды. После чего, распахнув шторы, подбадривающе рассказывала экзорцисту о том, о сём, и улетала, забрав с собой баночку.       Отказ от таблеток — губителен. Передоз ими — гарантия комы. Вот почему Сэра велела своей сестре не оставлять их в комнате Лют... Как будто та вообще просила о вмешательстве в свою потерявшую смысл жизнь.       О, она помнит, как это всё начиналось... Первым тревогу забил Авель. «Эмили, мне кажется, у Лют галлюцинации...» — в замешательстве шепнул он своей синеглазой подруге, когда застал в коридоре Лейтенанта, беседующую с Адамом. Окружавшим её ангелам всегда было плевать на то, что она чувствовала, будучи экзорцистом... будучи выжившей и лишившейся всего, что было основой её мира. Но теперь им почему-то резко стало не всё равно. К её несчастью.       «Лют, ты... не волнуйся, пожалуйста, но... тебе нужно к врачу» — Авель обратился к ней осторожно и мягко, точно она была дикой раненой кошкой, которую он намеревался приручить. «Да, Лют. В этом нет ничего страшного! Мы сходим с тобой, а потом все вместе поедим мороженое!" — подключилась Эмили с её искренним, убеждающе-сладким тоном. И ничего бы у этих двоих не вышло, если бы в дело не вмешалась Сэра...       Поход к доктору. Обследование. Назначение лечения: прогулки на свежем воздухе, социализация, ведение дневника...       И две таблетки в день, чтобы избавить её от галлюцинаций.       Они правда считают, что делают ей этим лучше?...       Лют стоит в ванной, босиком на холодном кафеле. В её покоях темно и пусто. Тишина вздрагивает от слабого дыхания — на дрожащие бледные пальцы падают солёные капли слёз...       Адам. Она не видела его несколько дней. Каждый приём лекарства постепенно приглушал его голос, заставлял его контуры растворяться в воздухе. И вот — его нет.       Ангелы вновь изгнали Первого Человека — на этот раз не из Эдема, а из её сознания...       Девушка с потухшими янтарными очами вслушивается в безмолвие темноты. В соседней комнате на полках стоят их совместные фотографии. Экзорцист словно чувствует взор изображённого на них лица — всегда одного и того же, в маске...       Лют не может без него.       Она склоняется над раковиной и вызывает рвотный рефлекс.       Нутро выворачивает судорогой, нёбо обжигает горечью. Её трясет, но тут же накрывает чувство лёгкости, словно в день создания войска Рая. Ослабленная рука тянется к крану — включить воду, умыть заплаканное лицо, отдышаться.       С ресниц ещё стекают пресные капли. Лют поднимает взгляд и нежно улыбается, глядя в зеркало. Из зазеркалья на неё смотрят две пары глаз.       — Опять заставили тебя пить ту дрянь? — сквозящий заботой голос Адама, его скептически изогнутые брови, жёлтые как одуванчики черты маски, — Ну и лузеры.       — Они хотят, чтобы я перестала тебя видеть... — девушка оборачивается. Ей радостно от того, что он не исчез, что Адам стоит прямо перед ней — такой, каким она его видела изо дня в день. Но радость эта имеет привкус горя.       — А не дохуя ли они хотят? — он смотрит на неё со спокойной улыбкой. Рука в чёрной перчатке тянется к её волосам и задевает когтистым пальцем серебристо-пепельную прядь — жест привязанности, к которому Лют привыкла.       — Говорят, это лечение... И что оно мне поможет. Но как? Как мне может стать легче, если я... — голос Лют дрожал, срывался, — если ты... исчезнешь? Совсем...       Лицо Адама оставалось невозмутимым. Мужская ладонь касалась её щеки, большой палец поглаживал кожу под глазом, тщетно пытаясь вытереть слёзы. Руки Адама не были тёплыми... Лют их вообще не чувствовала. Только ползущий вверх холод плитки под ногами и сырой воздух ванной с запахом белизны и жасминового мыла.       — Ты же знаешь, что я всегда рядом. С таблетками и без. — его маска приблизилась, по ней пробежали помехи.       — И всё же тебя нет. — серьёзный взгляд янтарных глаз.       — Ошибаешься, моя девочка. Я существую, — он усмехнулся так, будто обсуждал с ней нечто несущественное, — В твоей голове. И так долго, сколько этого желаешь ты.       Эти слова оглушали сознание девушки. Отравляли разум, словно ртуть. Прожигали мозг растущим отчаянием как непогашенная сигарета шёлковую ткань.       — Я знаю, что это неправильно, — едва слышно произнесла она, и беззаботная ухмылка Адама сошла на нет, — Знаю, что Серафимы считают, я должна всё отпустить. Должна смириться, забыть...       Лют смотрела на свой протез, окольцованный мерцающим нимбом первой человеческой души. Ей казалось, божественный ореол по-прежнему теплился её частичкой.       — Должна то, должна это... — с недовольством передразнил он манеру речи Серы, после чего посерьёзнел и заглянул ей в глаза, поддев пальцами подбородок, — А ты-то чего хочешь, Лют?       Экзорцист замерла и нахмурила брови, будто испытала приступ сильной мигрени. На полуприкрытые веки опустилась мрачная тень — она лишь подчеркнула пламя, разгоравшееся вокруг ангельских зрачков.       — Отомстить за тебя. Убить их всех. — голос закалённого в боях солдата, который вздрогнул свинцовой тоской, — И чтобы ты остался…       Уголки довольной улыбки Адама приподнялись ещё выше, солнечно-жёлтые глаза лукаво прищурились:       — Ну так и делай для этого всё возможное, Лейтенант. Я даю тебе добро.       Мужчина вышел из ванной, задев дверной косяк золотыми крыльями. Лют осталась на месте. Силуэт, очерченный сиянием, остановился в центре комнаты и выжидающе смотрел на неё из темноты:       — Сойди с холода.       — Что?       — Думаешь, мне бы понравилось, если бы ты подхватила простуду и лежала с температурой и соплями?       Это была правда. Адам мог быть грубоватым и бестолковым, но часто проявлял заботу — своеобразную, так, как умел, и которую не все в Раю понимали.       Лют послушно ступила вслед за ним, на ковёр.       — Умничка. Теперь надень, что ли, тапочки — вон те, смешные, с овечьей рожей. Возьми плед и включи телек.       Очерёдностью этих команд он описывал то, что раньше было их обыденностью. Каждую неделю один и тот же сценарий: совместный просмотр фильмов и телешоу. Ей всегда казалось, что та стабильность и тихое счастье будут с ней вечно...       Лют надела пушистые тапочки в виде забавных овечек, подаренные ей Адамом. Прихватила с собой плед и села на диван рядом с ним. Экран загорелся красками. Знакомые фигуры... они уже видели этот фильм. Тупой и нудноватый. Но открывающий возможности для бесчисленных шуток и изощрённого стёба.       — О! О! А этот момент помнишь? — Адам рядом с ней ткнул пальцем в сторону телевизора. Широкая клыкастая улыбка и горящие энтузиазмом глаза... Лют слегка кивнула.       Она не чувствовала его, не могла к нему прикоснуться... Но под его призрачным крылом было спокойно. В её маленьком, искажённом мире он был почти реален, почти жив.       — Адам. — он обернулся на её голос, и по невозмутимости маски было видно, что ему известны её следующие слова, — Не исчезай. Пожалуйста...       — Не исчезну. — тонко улыбнулся архангел, плотнее закрывая экзорциста крылом.       Тепло пледа и звук фильма на фоне убаюкивали. Лют медленно погружалась в сон, представляя, что согревала её не шерстяная ткань, а мягкие крылья Адама.       Завтра Эмили принесёт две роковые таблетки и всё повторится.       Шторы будут задёрнуты, содержимое желудка окажется в раковине, но на кровати и диване всё равно останутся перья только одной расцветки — чёрно-белые...