Знакомство

      Это был переломный момент. Тот самый миг, когда психика тринадцатилетнего Ники Хэммика, уже искалеченная шрамами от отцовской любви и материнского молчания, окончательно дала трещину.       Исправительный лагерь не был похож на летний отдых. Это была бетонная коробка, пропитанная запахом дешевого мыла, пота и фанатичного страха перед Богом. Здесь "лечили" тех, кто "сбился с пути". Ники был там самым громким и самым напуганным.       Это случилось на вторую неделю. Ночь была душной, липкой, как кровь на разбитой губе. Ники заперли в комнате для размышлений — крошечном карцере без окон, где из мебели был только голый пол и тяжелое распятие на стене. Его наказали за то, что он не смог сдержать улыбку, глядя на одного из вожатых. Его обвинили в скверне помыслов.       Ники сидел в углу, обхватив колени дрожащими руками. Он молился. Он умолял Бога забрать эту болезнь, выжечь из него влечение к парням, лишь бы папа снова его обнял, лишь бы мама посмотрела на него без ужаса в глазах. Но Бог молчал. Вместо Бога в темноте карцера пришла невыносимая, ослепляющая боль.       В какой-то момент Ники перестал чувствовать свои пальцы. Стены начали пульсировать, сужаясь, пока не сдавили его грудную клетку так, что он не смог вдохнуть. Он начал задыхаться, его рвало желчью от ужаса и бессилия. Он просто хотел исчезнуть. Стать пеплом, пылью, ничем.       —Пожалуйста... кто-нибудь... - прошептал он, теряя сознание от панической атаки. — Помогите мне. Я больше не могу. Я не справляюсь...       И тогда в этой абсолютной, звенящей пустоте раздался голос. Не божий. Не родительский. Голос был холодным, как лезвие ножа, и спокойным, как гладь замерзшего озера.       —Хватит.       Ники замер. Он почувствовал, как чьи-то невидимые, ледяные руки легли ему на плечи, отстраняя его от собственного тела. Это было похоже на то, как если бы его отодвинули от окна и заставили смотреть на мир через мутное, толстое стекло.       —Отойди назад, Ники. - скомандовал голос. — Теперь это не твоя боль. Она моя.       Ники почувствовал странное облегчение. Жар в груди сменился мертвенным холодом. Страх, который только что разрывал его на части, вдруг стал... неважным. Далеким. Словно он смотрел кино про какого-то другого мальчика.       Когда дверь карцера открылась и вошел надзиратель, чтобы продолжить "нравоучительную беседу", он увидел не того дрожащего ребенка, которого оставил здесь три часа назад.       На полу сидел подросток с абсолютно ровной спиной. Его глаза, обычно полные слез и мольбы, теперь смотрели на мужчину с такой ледяной, расчетливой ненавистью, что тот невольно отпрянул.       —Вставай, Хэммик. - грубо бросил надзиратель. — Пора на молитву.       Парень медленно поднялся. Его движения были четкими, лишенными привычной суетливости. Он не отвел взгляд. Он не задрожал, когда мужчина замахнулся для профилактического подзатыльника.       —Больше ты меня не тронешь. - произнес он тихим, пугающим голосом.       Это был не Ники. Настоящий Ники съежился глубоко внутри, в самом темном и единственно уютном уголке своего измученного сознания, закрыв лицо ладонями. Ему больше не было больно. Ему больше не было страшно. Лишь пустота и появившееся тепло.       Потому что перед ним, подобно древнему божеству, выкованному из гнева и отчаяния, встал Эстебан. Живой щит, непробиваемая стена, нерушимый барьер между любым, кто посмеет причинить боль, и самим Ники.       Малыш, этот крохотный, забитый осколками души Ники, не знал, кто завладел его телом, не понимал, что происходит. Но он так адски устал от бесконечной боли и жгучих слез, что послушно отдал нити контроля. Он, словно сторонний наблюдатель, смотрел, как надзиратель замахнулся для удара, как его тело – теперь не совсем его – скользнуло в сторону, с невероятной силой отшвырнуло мужчину вглубь комнаты и, вырвавшись, захлопнуло за собой массивную железную дверь.       –Смотри, этот тупица даже ключ не вытащил! - голос был Ники, но он не говорил этого! Кто-то другой управлял его связками, его языком, его собственными, до боли знакомым голосом!       И руками… Этими руками, которые с ледяной решимостью повернули ключ в замке, запечатывая судьбу, и тут же принялись нажимать какие-то кнопки сбоку от двери. Ники знал это помещение было предназначено для хранения продуктов. Этакий огромный холодильник.       Его руки, но не его воля, несколько раз щелкнули по символу снежинки, и температура внутри стала стремительно падать, достигая смертельных -30 градусов.       –Стой! Стой! Что ты делаешь?! Он же… он же замерзнет! Он в одной кофте! - ужас рванул изнутри Ники, но слова не вырвались из горла, застряв, пульсируя оглушающим эхом в глубинах его черепа.       –И что? - а вот этот голос, чужой, холодный и до неприличия спокойный, вылетел изо рта. – Он бил тебя. Он сажал тебя на электрический стул. Он пригрозил тебе, что при непослушании даст пустить по кругу другим работникам этого ада. И тебе до сих пор не плевать на его никчемную жизнь?       –Он тоже человек! Каждый заслуживает права на жизнь! Вдруг у него семья? Жена, дети, любящие родители!       –Избавим их от лишних хлопот. Они нам еще спасибо скажут, – хмыкнул чужой разум, игнорируя дикие крики и барабанный бой по железной двери, доносящиеся из ледяной темницы.       Тело развернулось на пятках и уверенно зашагало по коридорам подвала наверх, к лестницам, к главному залу, где каждый день проходила утренняя и вечерняя молитва. Туда, куда его..точнее их, должен был отвести тюремщик.       –Ты… как ты… как ты можешь такое говорить… - голос Ники был полон боли и страха.       –Так же, как они умеют пиздеть. - ответил Эстебан, и это слово, произнесенное его собственным голосом, резануло по слуху, как лезвие.       –Не говори так! Нельзя сквернословить! Это наказывается Богом!       –Какой же ты идиот… Если Бог есть, почему он тебе не помогает? Почему он позволил тебе страдать?       –Потому что я грешу… я… я люблю парней… я целовался с другом, и мне это нравилось… Я больной… – собственное признание душило Ники, заставляло его чувствовать себя еще более ничтожным.       –Болезнь – это то, что вредит лично тебе или другим. - парировал Эстебан. – Кому ты навредил, поцеловавшись с тем мальчиком?       На это Ники не смог ответить. Действительно, кому он сделал плохо? Тот парень, наоборот, сказал, что давно влюблен в Ники, он был счастлив поцеловать его… И Ники был счастлив попробовать… Разве что он разочаровал родителей, но… это же не вред?       –Кто ты? - после долгого, полного смятения молчания, наконец спросил Ники, осторожно, словно боясь спугнуть.       –Я не знаю. - голос Эстебана прозвучал на удивление неуверенно. – Я… наверное, я твоя вторая личность? Более темная, более эгоистичная…       –Разве вторая личность может общаться с первой? - Ники попытался уложить новую информацию в своей голове.       –Я не знаю… Ну… откуда-то же я появился в твоем теле…       –А как давно ты здесь?       –Лет с семи. Я был слабым, почти призраком, не мог взять контроль над телом, но я появился тогда, когда ты плакал после первой двойки. Лютер тебя избил, а ты ночью спрятался в углу комнаты, плакал и пытался выучить тот стих, чтобы исправить оценку. Ты захлебывался в слезах и просил кого-нибудь тебя обнять. Чтобы кто-нибудь помог, чтобы был рядом. Тогда я и появился. Я рос вместе с тобой. С каждым твоим зовом, с каждой новой раной, я набирал силу, и вот сейчас, наконец, смог вырваться на волю.       –Ты… ты заберешь мое тело? – испуганно прошептал Ники, сжимаясь в клубок, дрожа от пронзительного ужаса перед этой новой, чудовищной реальностью.       –Что?! Нет, конечно! - ответил Эстебан с поразительной искренностью, почти с болью. – Я… м-м… я не хочу жить в этом теле постоянно. Я хочу просто наблюдать, но появляться, когда тебе нужна помощь. Ты… ты не против так?       Ники ответил не сразу, глубоко задумавшись. В его теле несколько лет живет… этот… кто-то. Он следит, но хочет помогать… Почему? Это было… странно.       –Ники. – голос Эстебана вдруг стал мягче, почти нерешительным. – Если ты не хочешь, я больше не появлюсь. Мне просто было больно смотреть, как ты там задыхаешься… Я хотел помочь… Но если это было лишним, то извини…       –Нет-нет! – Ники встрепенулся, в его голосе прозвучало искреннее облегчение. – Все в порядке! Я… я благодарен тебе… Спасибо, правда! Просто… ты немного пугаешь меня своими методами…       –Мы можем договориться? - голос Эстебана, все еще голос Ники, прозвучал властно, но с удивительной, почти подкупающей ноткой заботы. Он остановился перед самой дверью в зал, плечи слегка напряглись, готовый в любой момент развернуться и вернуться к карцеру, к своей ледяной добыче. – Я никогда не сделаю ничего против твоей воли, слышишь? Хочешь, я вернусь туда, прямо сейчас, и вытащу того ублюдка из его ледяной могилы?       –Нет… – Голос Ники внутри дрогнул, но уже без прежнего ужаса, лишь с горькой усталостью. – Наверное… ты прав. Он заслужил. Он… он мне никто, – эта фраза давалась с трудом, словно отрывалась от сердца, но в ней прозвучала новая, холодная решимость. – Но… у нас ведь не будет проблем? Сюда придут, искать его…       –Проблем? – голос Эстебана звучал удивительно спокойно и расчетливо. – Это место само погрязло в незаконных методах. Если они вздумают заявить об убийстве, сюда приедут следаки и полиция, а потом быстренько посадят всех причастных к этому аду. Им будет гораздо выгоднее притвориться, что ничего не произошло, закрыть глаза на "несчастный случай" и поскорее избавиться от любых следов.       –Хорошо. Тогда… хорошо. – Выдох внутри Ники был долгим, тяжелым, но в нем уже чувствовалось какое-то странное, извращенное облегчение. Он отпустил часть своей боли. – А… как тебя зовут?       –Никак. У меня нет имени. – в этом ответе не было ни тени сожаления, лишь констатация факта.       –Можно я тогда придумаю? - в вопросе Ники прозвучала почти детская робкость, он словно предлагал нечто бесценное. – Мое второе имя Эстебан. Хочешь… быть Эстебаном?       –Эстебан… – в голосе, что был их общим, прозвучала едва уловимая нотка удовольствия, словно от прикосновения к чему-то новому и своему.       –Звучит… неплохо. Мне нравится.       –Хорошо, Эстебан. – в душе Ники наступило перемирие, а с ним и изнурительная усталость. Он чувствовал себя выжатым до последней капли, но защищенным. – Тогда… можно я… просто буду здесь? Внутри? Пока родители не заберут меня из этого… лагеря?       –Хочешь, чтобы все эти месяцы я управлял телом? – в голосе Эстебана прозвучало легкое удивление, но сразу же за ним – готовность.       –Только если тебе будет не сложно! – прозвучало почти моляще, как последняя просьба утопающего.       –Пф, конечно не сложно, глупый! - в их общем голосе прозвучал вызов, сила, а затем – непоколебимая клятва. – Я обещаю тебе. Обещаю, что всегда буду тебя защищать. Отныне и до конца, я буду твоим щитом и твоим мечом! Слышишь меня, Ники?       –Спасибо… – это было не просто слово. Это был выдох всей той боли, всех слез, всей безнадежности, что душили Ники. И в нем… в нем была надежда. Небольшая, хрупкая, но такая желанная, словно первый луч солнца после бесконечной ночи.       И Ники провалился в темноту. Это не был обычный сон — скорее долгий, многомесячный дрейф в глубинах собственного сознания. Оттуда, из безопасного кокона тишины, он наблюдал за жизнью Эстебана, словно за захватывающим фильмом, в котором сам когда-то играл главную роль. И это зрелище его завораживало. Хэммик с замиранием сердца следил, как его второе я виртуозно извергает проклятия, дерется до первой крови и с ледяным спокойствием отстаивает право быть собой. Эстебан был непрошибаемой стеной, но при этом обладал поразительным чутьем — он знал, где проходит грань, за которой дерзость превращается в самоубийство.       Именно Эстебан притащил их тело на поле для экси. Этот жестокий, пропитанный потом и агрессией спорт стал для него идеальной стихией. На поле он превращался в стихийное бедствие: пинался, толкался, с остервенением бил клюшкой по костям соперников, выгрызая каждый мяч с отборным матом на губах. В нем жила первобытная ярость, которую он с упоением выплескивал в игру.       Ники был другим. Пару раз он пытался перехватить контроль, чтобы просто почувствовать вкус игры, но его движениям не хватало той самой беспощадности. Он был слишком мягким, слишком «правильным», чтобы использовать грязные приемы. Эстебан не злился на него за это по-настоящему. Он лишь ворчал: «Боже, ты такой мягкий, аж тошно», — но в этом ворчании Ники слышал странную, колючую заботу.       В эти моменты в пустоте сознания рождались фантомные ощущения. Сквозь ментальные барьеры и пелену забытья Эстебан дотягивался до него. Ники не чувствовал своего настоящего тела, утопая в вязком мраке, но он отчетливо ощущал эти призрачные руки. Эстебан обнимал его — крепко, до хруста несуществующих ребер, прижимал к груди и бережно гладил по голове, успокаивая.       Это было сюрреалистично: видеть мир обрывками чужих глаз, находясь в абсолютной пустоте, и в то же время чувствовать тепло ладоней, существующих лишь в воображении. Странно, пугающе, но до дрожи приятно — осознавать, что даже в этой тьме он не один.       Но счастье и спокойствие не могло продлиться долго. Смотрителей этого места стало изрядно бесить поведение Эстебана. Да, он был послушным, спокойно проходил лечение, не проявлял интерес к парням и по мнению докторов шёл "на поправку", однако при этом он был колюч как ёж. Слово ему не скажи, он покроет тебя матом так искусно, что ты начнёшь чувствовать себя виноватым. Хотя смотрители считали, что они то как раз-таки помогают и не должны чувствовать вину. Но изредка появляющаяся совесть начала их раздражать. Они решили поставить мальчишку на место.       Обычный скучный день. Утренняя молитва, завтрак, занятия с психологом, который пытается промыть мозги и доказать, что любовь к своему полу - грех. Общее занятие с другими мальчиками. Обед. Свободное время, которое Эстебан тратил на экси с другими мальчиками и девочками и даже некоторыми волонтёрами. Потом было ещё одно занятие с психологом, ужин, вечерняя молитва и электрический стул. В таких местах это не было мерой наказания, это было часть лечения. Парня (или девушку) сажали в электрический стул, перед лицом висел монитор, на котором проэцировали изображения голых парней (или девушек) и били ребёнка током. 20 секунд через тело пускали ток, потом давалось 5 секунд передышки, а потом по новой.. И этот ад длился 15 минут.. По мнению врачей таким образом можно было избавиться от влечения к своему полу. Логично, что это часто работало, после такого лечения при взгляде на объект своей симпатии будут вспоминаться пытки на этом стуле. Чаще всего. Но не всегда.       Эстебан прятал Ники глубоко в сознании, не давая выбраться даже на секунду. Он ничего не видел и не чувствовал той боли, а значит был способен полюбить парня.       "Поделись своей болью!" - отчаянно просил Ники, не в силах наблюдать за последствиями этого "лечения". Эстебан еле передвигался и явно испытывал нестерпимую боль.       "Нет. Я не дам им сломать твою жизнь. Если ты это почувствуешь - не сможешь строить отношения с парнем. А ты гей. И это нормально! Твои родители просто долбаёбы, которые не могут принять собственного ребёнка. Даже если ты "исправишься" - они больше никогда не смогут тебя полюбить. И ты это знаешь, но не хочешь признавать." - всегда одинаковый ответ, но в разной формулировке. Ники смирился, что спорить бесполезно и просто старался взять часть усталости и боли на себя, чтобы пережить вместе. Это Эстебан позволял сделать. Он отдавал не боль от электро стула, а боль после тренировок, Ники чувствовал горящие мышцы или стёртые в кровь костяшки от игры без перчаток и видимо этого хватало, чтоб второе я чувствовало себя лучше.       В этот раз всё шло по уже знакомому, выжженному в памяти сценарию. Эстебан действовал на автоматах, безжалостно заталкивая Ники в самые глухие, темные глубины их общего разума. Он возводил там глухие стены, ментальные баррикады, лишь бы уберечь, спрятать хрупкую душу парня. Сам же Эстебан приготовился принять новую, неизбежную порцию чистейшей агонии.       Когда по телу и венам пустили ток, парень не выдержал - из груди вырвался дикий, раздирающий горло крик. Разум плавился от невыносимой боли. В коротких, судорожных перерывах между разрядами он крупно дрожал, жадно и хрипло глотая воздух ртом. Но отводить взгляд от экрана было строжайше запрещено - за этим следили. И он смотрел. Смотрел сквозь пелену слез, чувствуя глубинное, выворачивающее наизнанку отвращение от мелькающих кадров с мужскими обнаженными телами. Внутренне он понимал: на него это чудовищное "лечение" действовало, но главное - не на Ники.       "Ники останется чист" - как заклинание, до крови кусая губы, повторял про себя Эстебан. — Он сможет любить. По-настоящему. Сможет быть с тем, кто будет его искренне привлекать..."       Только ради этой единственной, спасительной мысли парень терпел адские муки и из последних сил удерживал контроль, не давая второй сущности вырваться наружу. Ники не должен, просто не имел права чувствовать эту разрывающую боль.       Когда эти пятнадцать минут, показавшиеся вечностью в преисподней, наконец истекли, Эстебан бессильно откинул голову назад. Из горла вырывалось рваное, сиплое дыхание, а все тело била крупная, неуправляемая дрожь. Мышцы стали абсолютно ватными, налились свинцом - от пережитого шока он не мог пошевелить даже кончиком пальца. Сознание медленно уплывало, готовое в любой момент провалиться в спасительную темноту небытия.       Вдруг его кожи коснулись чужие руки. В этом не было ничего необычного: как правило, после сеанса его безвольное, обмякшее тело просто отцепляли от стула и переносили в комнату. Но в этот раз внутри Эстебана бешеной сиреной взвыл инстинкт самосохранения. Животный, первобытный страх заставил его резко распахнуть глаза. Одновременно с этим он, паникуя, ментально оттолкнул зовущего его из глубины Ники так далеко, как только мог. Туда, где была абсолютная глухота, чтобы мальчик ничего не видел, не слышал и даже не догадывался о происходящем.       Ремни, удерживающие руки и ноги, с щелчком расстегнулись. Один из рабочих — грубый, рослый мужчина — бесцеремонно подхватил его на руки, словно тряпичную куклу.       —Ну что? Твой острый язычок присмирел? - над ухом раздался мерзкий, довольный хохот.       Хэммик не смог выдавить ни звука. Тело окончательно обмякло, онемевший язык не слушался, и парню оставалось лишь покорно, с замиранием сердца позволить себя нести.       "Что-то не так, господи, что-то совсем не так" — паническая мысль пульсировала в голове, отзываясь страхом в каждой клеточке. – "Блять... они придумали новый вариант "лечения"?.. Меня снова сейчас будут мучить?.."       Вскоре они оказались на месте. Комнатушки здесь были у каждого свои, но назвать их жильем не поворачивался язык — чертовы крошечные чуланы, где едва помещались узкая кровать и обшарпанная тумбочка.       Когда парня занесли внутрь, он резко забыл, как дышать, а сердце пропустило удар. На кровати, вальяжно раскинувшись, сидели еще двое рабочих. На их лицах играли наглые, плотоядные ухмылки. Эстебан попытался дернуться, инстинктивно защитить себя, но тело тут же отозвалось такой дикой вспышкой боли, что из горла вырвался лишь жалкий скулеж. Двигаться не было никаких сил.       —Ооо, наш самый проблемный ребенок уже понимает, что сейчас будет? — протянул один из них, поднимаясь.       —Раздевайте его, — прохрипел тот, что принес парня. — Я и так тащил этого психа через весь коридор. Руки отваливаются.       Эстебан с парализующим, леденящим кровь ужасом почувствовал, как несколько пар грубых, мозолистых рук начали бесцеремонно трогать его. Повсюду. Шея, грудь, живот, бока, спина, бедра... Его грубо, лихорадочно раздевали догола, сдирая одежду, а он лежал бревном, скованный болью и шоком. Собрав последние крохи воли, сквозь слезы он попытался вырваться, но его попытку жестоко пресекли: руки выкрутили за спину и намертво связали жестким кожаным ремнем.              — Куда попрыгал? — осклабился один из мужчин.       — Прыгать ты сейчас будешь в другом месте, — двусмысленно ухмыльнулся второй.       Они разразились громким, торжествующим хохотом, швыряя обнаженного, беззащитного парня на кровать лицом вниз. У Хэммика внутри все просто похолодело от неописуемого, дикого страха. Он снова попробовал сдвинуться, попытался хотя бы перевернуться и сесть, но его навалившимся весом грубо прижали к жесткому матрасу. А в следующий миг он почувствовал, как сзади к его бедрам вплотную прижалось чужое, горячее, возбужденное тело.       — Не надо... — хрипло, едва слышно прошептал Эстебан, отчаянно пытаясь вернуть себе голос. — Не... не трогайте меня! Отпустите!...       — Ну-ну, не рыпайся, сученыш, иначе сделаем только хуже, — донесся до него жесткий шепот.       И тут же — резкий, безжалостный толчок. Без малейшей смазки. Без растяжки. Начистовую.       Эстебан широко распахнул глаза, и из его груди вырвался полный агонии, нечеловеческий крик. Внутри все буквально разрывалось на части, живое мясо трещало, и он отчетливо понимал, что на чужом теле сейчас останется его кровь.       Дальше всё превратилось в сплошной, нескончаемый кошмар. Эстебан почти потерял связь с реальностью, все свои ментальные и физические силы он до последней капли тратил на одну-единственную задачу — не дать Ники прийти в себя, удерживать его там, в темноте. А сам... сам он кричал от невыносимой боли, задыхался, захлебывался собственными слезами и рыдал навзрыд. Его ломали. Методично, безжалостно, физически и морально. На его коже оставались багровые синяки от сильных ударов и мерзкие, глубокие засосы. Насильники намеренно двигались как можно грубее, жестче, словно получая садистское удовольствие от его надрывных рыданий и криков.       Это издевательство продолжалось несколько бесконечных, адских часов. Мужчины сменяли друг друга, абсолютно не брезгуя и кончая прямо внутрь его измученного тела. Им было плевать на кровь, на его разрывающую боль, на то, что перед ними живой человек. Но как бы они ни глумились над его плотью, как бы ни вбивали в матрас, Эстебан не проронил ни единого слова мольбы. Его дух был сломлен, но гордость выстояла — он не опустился до того, чтобы умолять этих тварей о пощаде.       Когда они наконец ушли, оставив на окровавленной, измятой простыне неподвижного, искалеченного ребенка, Эстебан находился на грани обморока. Внутри него жгло огнем, хлюпала чужая сперма смешанная с кровью. Мальчик из последних сил сжался в клубок, обнял себя дрожащими руками и едва слышно, одними губами позвал:       — Ники... Ты... ты можешь обнять меня?..       Впервые за всё время он был настолько слабым, беззащитным и растоптанным перед своей второй личностью. Он все еще держал глухую ментальную оборону, не позволяя Ники проникнуть в тело, лишь бы тот не почувствовал этот шлейф боли и не увидел того кошмара, который пережил Эстебан. Эта страшная ночь навсегда останется запертой только в его собственной памяти. Ники никогда не узнает подобной боли. Эстебан этого ни за что не допустит.       В день выписки Эстебан до последнего не отдавал контроль над телом. Хотел удостовериться, что парню больше ничего не угрожает, и только на выходе, когда шёл навстречу отцу, позволил забрать контроль. Теперь Эстебан наблюдал из темноты сознания, залечивая свои раны и стараясь отдохнуть от всех синяков и ран, которые получил за три месяца нахождения в этом "исправительном" аду.       Ники изменился, он стал более сдержанным, не показывал своих настоящих эмоций, что сильно ранило Эстебана. Боже, это солнышко просто обязано было светить! Светить и не бояться осуждения, ударов или ещё чего-то! Но пока что для его безопасности действительно нужно притворяться..это бесило ещё сильнее.. Зато они избежали возможной ругани со стороны отца.

***

      –Господи, Эстебан! Эстебан! Ты представляешь?! - восторженно визжал Ники, собирая свою сумку и дрожа от восторга и предвкушения. – Я еду в Германию! Я еду в Германию! Целый год я буду жить в другой семье! Я буду в Германии! Я..я..       –Да Ники, представляю. - голос в голове был весёлым. Парня очень забавлял такой искренний восторг своего "брата". Самому ему было как-то насрать, главное они будут в относительной безопасности, лишь бы те люди не оказались ещё хуже. – Ты говоришь об этом последнюю неделю постоянно.       –Ой, а я не надоел тебе? Если нужно, то я могу заткнуться!       –Только попробуй. Продолжай действовать мне на нервы и жужжать в уши, мне это нравится.       Ники засмеялся и этот звук был для Эстебана самым лучшем в мире. Такой искренний, такой заразительный. Он сам заулыбался, наблюдая из глубин сознания за тем, как Ники собирает вещи, как едет с отцом в аэропорт, как садится в самолёт..       Пожалуй он понял, почему Хэммик болтал об этом без умолку. Теперь трепет от ожидания появился и в его середце. Появилась надежда на то, что это действительно может быть хорошо, что они будут счастливы хотя бы год!       "Нет, мне нельзя строить надежд! Моя главная задача: защищать этого придурка! Нельзя отвлекаться на такие глупости!"       Но его правильные мысли сбили фантомные ощущения. Он почувствал руки, Ники обнимал его со спины, утыкаясь носом в плечо и прижимаясь всем телом. Что ж..наверное и Эстебан имеет право чувствовать что-то.. Неуверенно и очень осторожно он расслабился и позволил глупым фантазиям появиться и в собственных мыслях.       "Я люблю тебя, Ники"       "И я тебя, Эстебан"       Самолет коснулся взлетной полосы через несколько часов, за иллюминатором замелькали огни чужого, еще незнакомого города. Через пару часов, преодолев суету получения багажа и монотонную поездку в такси, парень наконец оказался у нужного дома. В аэропорту их никто не встретил, но заботливо вызванная к терминалу машина немного сгладила это впечатление.       – Да ладно тебе, они нас никогда не видели, и в толпе в жизни не узнали бы, как и мы их. Так что все логично, не дуйся. - Ники мягко пытался утихомирить недовольство второй личности, проходя по красивому садику к крыльцу.       Постучав в дверь, он стал ждать, оглядывая всё вокруг. В саду росли цветы, висел гамак, растянутый между деревьев, был домик на дереве, такой большой, что там могли поместиться и взрослые, стоял чей-то велосипед и скейт, а ещё был маленький прудик с рыбками!       От восторженного созерцания сада его оторвала открывшаяся дверь. Пришлось войти и отвлечься на осмотр дома. Он был просто огромным — настоящие хоромы в три этажа! Внутри царила идеальная чистота, а интерьер поражал изяществом и уютом. Семья Клозе с первой же минуты очаровала Ники. Отец семейства оказался невероятно теплым, улыбчивым мужчиной с мягким голосом, а его супруга встретила гостя такой искренней, лучезарной улыбкой, что остатки дорожного напряжения тут же испарились. Пока хозяин дома с гордостью водил Ники по просторным комнатам, показывая его новый дом, женщина порхала по кухне, накрывая на стол к ужину. А потом появился Эрик…       Эстебану хватило одного взгляда, чтобы понять: этот парень станет проблемой. Высокий, статный, с идеально выточенными чертами лица и рельефным, явно натренированным телом. Светлые волосы длиной по плечи были небрежно, но аккуратно стянуты в хвост, в ухе поблескивала серьга. На нем была расстегнутая рубашка, наброшенная поверх майки. Но чертова майка так плотно облегала грудь и пресс, что Эстебан сам на секунду залип на эти изгибы. Что уж говорить о бедном Ники, который, кажется, разучился дышать.       В голове Хэммика поднялась настоящая паника, и его внутренний голос буквально закричал:       "Эстебан! Эстебан, спасай меня, я пропал!"       Эстебан лишь мысленно усмехнулся, продолжая внимательно сканировать парня взглядом:       "От чего тебя спасать? От самого сексуального парня, которого ты видел в своей жизни? Мне кажется, тебя надо не спасать, а добровольно сдавать ему в плен"       "Блять! Да ну тебя!" - Ники не отрываясь смотрел в эти голубые глаза, стараясь не опускать взгляд на чужое тело. Эстебан заметил это и продолжил дразниться:       "Просто признай: ты уже спишь и видишь, как оказываешься в плену этих сильных рук. И желательно крепко связанным."       Впрочем, справедливости ради, Эрик пока производил исключительно хорошее впечатление. Он вежливо улыбнулся и искренне поинтересовался у Ники, как прошел полет, а затем проявил удивительную внимательность — легко подхватил тяжелые сумки худенького парня, чтобы отнести их наверх. Ну не могли такие красивые люди быть плохими! Эстебана он, конечно, ни капли не привлекал — ему было абсолютно все равно, — но отрицать очевидное было глупо: парень был чертовски хорош собой.       "Надеюсь, он не окажется редкостным гандоном, — цинично хмыкнул Эстебан. — Не хотелось бы закапывать труп в таком милом саду."       "Эстебан! Никаких убийств, слышишь?!"       "Посмотрим".       Ужин был по-домашнему щедрым и уютным. Стол ломился от ароматных блюд: запеченная курица с хрустящей корочкой, свежие овощные салаты, пышный хлеб. Миссис Клозе, сияя, словно солнце, постоянно предлагала добавки, а мистер Клозе непринужденно расспрашивал Ники о его жизни. Казалось, вся их семья была воплощением гостеприимства и добродушия, и Ники понемногу расслаблялся, отвечая на вопросы и рассказывая о своих увлечениях. Однако центром притяжения за столом, по крайней мере для Эстебана и, очевидно, для Ники, был Эрик. Он сидел рядом с Хэммиком, излучая невозмутимое спокойствие. Его манеры были безупречны, а голос ровным и приятным. Но по мере того, как ужин продолжался, Эстебан начал замечать кое-что еще.       Эрик не просто смотрел на Ники. Он разглядывал его. Изначально это были мимолетные, как будто случайные взгляды, когда Ники смеялся над шуткой мистера Клозе или сосредоточенно накладывал себе салат. Затем они стали дольше, словно Эрик пытался запомнить каждую черточку его лица. Его глаза, скользили по тёмным волосам Ники, по линии подбородка, по тонким пальцам, держащим вилку. Было в этом взгляде что-то слишком пристальное, слишком заинтересованное.       Когда Ники случайно уронил салфетку, Эрик тут же, с легкой улыбкой, наклонился, чтобы поднять ее, и их руки почти соприкоснулись. В этот момент взгляд Эрика задержался на карих глазах Ники чуть дольше, чем того требовали приличия. Эстебан не видел этого, но точно знал, что по щекам проступил легкий румянец. Хэммик тут же опустил глаза в тарелку, стараясь выглядеть абсолютно незаинтересованным, но Эстебан, зная его как облупленного, чувствовал, как сильно тот смущен.       "Он пялится на тебя, как на последнюю порцию торта" — мысленно прокомментировал Эстебан.       "Я знаю! Это так неловко!" — пронзительный писк в голове Ники звучал почти отчаянно.       "Еще бы. С такой-то мордашкой. Что, уже представляешь, как он тебе салфетки роняет специально?"       "Я тебя ненавижу!"       Эрик, казалось, даже не замечал смущения парня. Он под каким-то предлогом подвинул к Ники тарелку с овощами, и вновь его пальцы на мгновение зависли слишком близко к чужим. Во взгляде Эрика читалось не просто любопытство, а нечто большее – неприкрытое, голодное восхищение, которое он, кажется, даже не пытался скрывать. Казалось, каждый его жест, каждый взгляд был направлен на то, чтобы привлечь внимание Ники, вызвать его реакцию, ощутить его присутствие рядом.       Эстебан, хмурясь, наблюдал за этой игрой. Он был готов поспорить, что Эрик уже продумал как минимум три сценария развития событий, в каждом из которых Ники играл главную роль.       "Ну вот, я же говорил. Проблема с острыми чертами лица и облегающими майками. Сад в опасности."       Ники, чувствуя на себе этот пристальный, почти осязаемый взгляд, то и дело поднимал глаза, чтобы встретиться с Эриком, и каждый раз его ресницы чуть дрожали, а щеки розовели сильнее. Он нервно ерзал на стуле, пытаясь сосредоточиться на разговоре с миссис Клозе, но всем своим существом ощущал присутствие парня рядом, его улыбки и этот взгляд, который словно прожигал насквозь. Эстебан понимал, что для Ники это был не просто комплимент – это было внимание, которым его обделяли всю сознательную жизнь. Эстебан был единственным, кто не осуждал парня и принимал любым. Он искренне поддерживал, переживал, защищал. Наверное Ники, видя чужую заинтересованность, надеялся на то, что Эрик станет новым человеком, которому он сможет так доверять. Да и такое внимание не мого не льстить с его то самооценкой. Хэммик считал себя некрасивым, и сколько бы "брат" не доказывал обратное - не верил.       "Ладно, если этот Эрик поднимет его самооценку, то пусть смотрит. Главное не лапает." - воспоминания об исправительном лагере не хотели покидать Эстебана, приходя под руку с кошмарами.       В остальном ужин прошёл спокойно, Эстебан даже одобрил эту семью фразой "Лучше, чем наша родня" - из его уст это был практически комплимент.       Едва за гостеприимными хозяевами закрылась дверь и парень наконец остался одни в выделенной ему просторной комнате на третьем этаже, он без сил рухнул на огромную двуспальную кровать. Он тут же уткнулся лицом в мягкую подушку, издав глухой, полный отчаяния стон.       — Ну и что это был за концерт внизу? — едко поинтересовался Эстебан. — Я думал, ты прямо там, над тарелкой с салатом, в обморок упадешь.       Ники резко перевернулся на спину. Его щеки все еще пылали лихорадочным румянцем, а в глазах горел безумный, непривычный блеск.       — Эстебан, ты не понимаешь! — взмолился он, активно жестикулируя. — Меня впервые в жизни никто не контролирует. Никаких рамок, никаких запретов, мы в другой стране! Я впервые получил абсолютную свободу действий! И именно сейчас, как назло, появляется "он". Черт, я в жизни так сильно не хотел ни одного парня! У меня вообще не было возможности даже думать об этом! А он такой..такой...       — Пожалуйста, избавь меня от подробностей твоей внезапной гормональной бури.       — Да послушай же ты! — Ники давно перестал воспринимать едкие слова и комментарии Эстебана. Он понимал, что вторая личность просто..такая. Его голос перешел на взволнованный шепот. — Ты видел, как он смотрел? Когда он поднимал эту чертову салфетку... Эстебан, у меня в голове в этот момент пронеслась целая лавина! Я прямо представил, как после ужина, когда все уснут, он тихонько стучит в нашу дверь. Я выхожу в коридор, а он перехватывает мои запястья, прижимает к стене и шепчет на ухо какую-нибудь пошлость своим этим низким голосом… А потом эти его длинные пальцы… Боже, а если он реально зажмет меня где-нибудь на лестнице между этажами?! У меня же ноги подкосятся!       — О боги, прекрати. Мои уши кровоточат. Твои фанфики в голове слишком детализированны. - но в голосе слышался смех. Эстебану было интересно наблюдать за тем, как Хэммик сходит с ума по незнакомому парню. Остальной вечер прошел за молчаливым разговором. Ники мысленно боготворил этого Эрика, а Эстебан просто слушал.       — Ладно, остынь, романтик хренов, — осадила вторая личность, когда Ники сделал паузу. — Давай включим мозг, раз уж твой временно отключился и переместился в штаны. Твоя свобода - это круто, но этот Эрик… Ты видел его взгляд? Он сканировал тебя как лев антилопу. И если ты продолжишь так явно краснеть и ронять вещи от каждого его вздоха, он сожрет тебя и даже не подавится. Ники виновато шмыгнул носом.       —Я конечно не против быть съеденым таким сексуальным парнем, но что ты предлагаешь? Я не могу контролировать это… ну, румянец этот дурацкий.       — Во-первых, перестань бегать от его взгляда. Это показывает твою слабость и неопытность. В следующий раз, когда он уставится на тебя, смотри прямо в ответ. Держи визуальный контакт секунды три, с легкой усмешкой, а потом спокойно переводи взгляд на что-то другое. Покажи, что его внимание тебя забавляет, а не пугает. Во-вторых, никаких ночных коридоров и лестниц, пока мы точно не поймем, что он за фрукт. Если твои фантазии станут реальностью слишком быстро, ты потеряешь контроль над ситуацией. Пусть попереживает. Ему явно скучно в этом идеальном доме, и ты для него — новая игрушка. Сделай так, чтобы эту игрушку было не так-то просто достать из коробки. Дразни в ответ, но держи дистанцию. Понял?       — Понял… — выдохнул Ники, и в его голосе уже не было прежней паники, лишь лёгкий азарт. Он почувствовал, как сердце, только что сбившееся с ритма от страха, теперь учащенно забилось в предвкушении. — Дразнить, но не даваться сразу.       — Возбудим и не дадим - подтвердил Эстебан.       — Мне нравится! — Ники улыбнулся, и эта улыбка была по-детски чистой, но с легким оттенком предвкушения. — Как думаешь, что-то может получиться или это просто развлечение на год, пока я здесь?       Эстебан на мгновение смягчился. В его обычно непроницаемом голосе промелькнула теплота, редкая, предназначенная только для Ники.       — Не знаю, Ник, честно. Но если он окажется хорошим то я помогу вам сойтись. Ты заслуживаешь любви и счастья. Большого и настоящего.       Ники почувствовал, как в груди разливается тепло от этих слов. Было чертовски приятно слышать этот от настолько близкого и дорогого сердцу человека.       — А ты? — тихо спросил он.       Эстебан мгновенно напрягся.       — А что я?       — Ты тоже заслуживаешь любви и счастья! Правда! — голос Ники наполнился искренним убеждением. — Ты ещё можешь встретить того, кто тебе понравится! Не смотря на то, что было… — последние слова он произнес с глубокой печалью, осторожно, словно касаясь незажившей раны. Он знал лишь в общих чертах о произошедшем в исправительном лагере, но почувствовать ту боль и увидеть воспоминания Эстебан ему не давал, стараясь сохранить неприкосновенность Ники до самого конца, ограждая от своих кошмаров.       — Как ты себе это представляешь? У нас одно тело на двоих, Ники. — в его тоне звучала не усталость, а окончательная, выстраданная истина. — Да и я в принципе не интересуюсь отношениями и созданием семьи, это твоя стезя. Твоя жизнь.       — Ну, Эстебан… — Ники закрыл глаза, глубоко вздохнул и провалился вглубь сознания, протягивая руку навстречу незримому. Он осторожно нащупал ладонь "брата" и крепко сжал её, притягивая к себе для крепких, всепоглощающих объятий. Он почувствовал, как его обняли в ответ, ощущая нежную, но мощную силу, и с улыбкой уткнулся куда-то в шею, в то эфемерное место, где их души сливались воедино. Стало будто бы теплее. — Ты счастлив?       — С тобой? Да, — раздалось где-то над ухом, нежно и глубоко. — Если ты будешь счастлив, то и я тоже.       Так они и уснули, обнявшись в глубине сознания и прижавшись. Оба во сне чувствовали безопастное тепло, исходившее от душ друг друга, оба чувствовали любовь и заботу второго, и оба любили друг-друга. Пусть им и не суждено было родиться братьями, но деля одно тело на двоих они любили друг-друга по-настоящему крепко, они заботились и оберегали то, что было ценнее всего для них - личность, что стала семьёй и домом.

***

      Несколько месяцев пролетели незаметно, как ускоренные кадрф в фильмах, раскрашивая жизнь Ники новыми красками и ощущениями. Он быстро освоился в местной школе, его немецкий язык, поначалу просто неплохой, теперь звучал как у настоящего немца, а уютная приемная семья стала настоящей гаванью. Каждый день был наполнен чем-то новым: от сложных уроков до вечерних посиделок у камина с чаем и печеньем. Но сквозь эту мирную рутину прорезались взгляды. Сначала редкие, потом более частые и настойчивые, неоднозначные взгляды Эрика.       Ники сначала решил, что Эрик просто ищет легкой добычи. В глубине души ему и самому хотелось попробовать, окунуться в эту неизведанную страсть, которую ему так упорно запрещал Эстебан.       "Нельзя запоминаться как шлюха, которая так просто прыгнула в чужую постель." - жестко отрезал внутренний голос Эстебана каждый раз, когда Ники представлял себе слишком откровенные сцены.       И лишь со временем, когда Эрик не предпринял никаких прямых шагов, но при этом его внимание стало еще более обволакивающим и деликатным, Ники начал замечать совсем другое. Не просто призыв к плотскому, а нечто гораздо более глубокое. Эрик всегда оказывался рядом, когда Ники нужна была помощь с домашним заданием, хотя и не навязывался. Он приносил ему любимые немецкие сладости, просто так, без повода. Его улыбка была теплой, а взгляд — долгим, изучающим, но без похоти, скорее с какой-то скрытой нежностью. Каждое утро он обязательно здоровался с Ники первым, а на переменах старался держаться неподалеку. Это были не уловки охотника, а медленные, но уверенные шаги ухаживания. Если Эрик и рассчитывал на что-то, то определённо на длительные отношения, на что-то настоящее. И это понимание совершенно выбивало Ники из колеи.       — Он… он опять принес мне это пирожное с яблоками. — Ники сидел за столом в своей комнате, уставившись в учебник, но глаза его блуждали по строчкам, не впитывая смысла. Внутри него бушевал целый ураган смущения, щеки горели предательским румянцем. — И… и сказал, что мой смех звучит как музыка. Мой смех, Эстебан! Это… это уже слишком. Голос Эстебана в сознании был как всегда спокоен, невозмутим, совершенно не подвластен волнам смущения, захлестывающим Ники.       — Хм. Интересно. Его не смущает, что ты не всегда так смеёшься, чаще иы как конь, — прозвучал голос Эстебана, который явно дразнился, это только усилило прилив крови к лицу Ники.       —Эстебан! Ну, прекрати! - Ники почти простонал, закрывая лицо ладонями. Он чувствовал, как даже кончики ушей пылают. — Он… он же даже не знает, что… что нас двое! Это нечестно! И вообще, что он себе позволяет?! Я… я не привык к такому… такому… — Он сбился, не находя нужных слов.       Ухаживания — это слово казалось слишком серьезным, слишком интимным, произносить его было страшно.       — Позволяет? — Эстебан, казалось, даже улыбнулся где-то в глубинах их общего разума. — Он проявляет к тебе интерес. Довольно прозрачно. И, кажется, достаточно деликатно, чтобы не спугнуть твою скромность.       — Мою… мою что?! — Ники вскинул голову, возмущенный. — Я не скромный! Я… я просто…       — Ты смущен, — закончил за него Эстебан, беззлобно. — И это нормально. Он ведет себя правильно. Не давит, не проявляет похоти. Только внимание. Заботливое, терпеливое внимание.       Ники опустил взгляд на свои руки, перебирая пальцами. Смущение никуда не делось, но где-то под ним начало пробиваться странное, незнакомое чувство. Возможно, даже приятное.       — Ты… ты одобряешь его? — прошептал Ники, не веря своим ушам. Эстебан, который так строго контролировал любые проявления его личной жизни, вдруг так спокойно говорил о чьих-то ухаживаниях. Это было шоком.       — Пока что - да. Он терпелив. Он уважителен. Он смотрит на тебя как на человека, а не как на объект желания. И, судя по всему, он готов ждать. Это хорошие признаки, Ники. Очень хорошие. Он не какой-то извращенец и не думает, что ты шлюха.       Ники молчал, переваривая эту информацию. Одобрение Эстебана было для него чем-то вроде высшей печати качества. Если уж он говорил, что Эрик хорош, значит, в этом что-то было. Щеки все еще горели, но теперь к смущению примешивалось что-то еще – легкое, волнующее предвкушение.       — И что мне теперь делать? — спросил Ники, поднимая вопросительный взгляд куда-то в пустоту, где, как он знал, мог находился Эстебан, если бы был отдельным телом.       — Что-нибудь, — спокойно ответил Эстебан. — Или ничего. Выбор всегда за тобой. Но наблюдай. И слушай его. Каждое его слово, каждый жест. Он пока не дал повода для неодобрения. Наслаждайся тем, что кто-то видит в тебе нечто большее. А если вдруг почувствуешь опасность, ты знаешь. Я здесь, я всегда защищу.       Время бежало, и вместе с ним таяла изначальная робость Ники, уступая место искренней привязанности. Он расслабился и с удовольствием принимал чужие ухаживания, чувствуя себя наконец-то не объектом мимолетного желания, а кем-то по-настоящему ценным. А позже и сам начал оказывать знаки внимания, несмелые, но идущие от самого сердца.       Еще в родительском доме он научился вкусно готовить, и теперь каждый вечер кухня приемной семьи наполнялась дивными ароматами. Он с усердием колдовал над плитой, а когда ужин был готов, первую, самую красивую тарелку всегда ставил перед Эриком, смущенно улыбаясь. Эти улыбки, поначалу робкие, становились все увереннее, отражая растущую теплоту между ними. Ники стал чаще просить Клозе пойти с ним на прогулку и показать город. Они ходили в разные кафе и рестораны, заглядывали в уютные булочные, бродили по паркам, где шуршала осенняя листва, и исследовали шумные развлекательные центры. Часто их пути вели в городской лес, где под листвой вековых деревьев можно было говорить обо всем на свете, или на набережную, где закаты раскрашивали небо в невероятные цвета. В общем, они прекрасно проводили время, и каждый день их связь крепла, обретая новые грани.       Однажды вечером, после особенно долгой прогулки по набережной, когда звезды уже рассыпались по бархату ночного неба, и легкий ветерок шевелил волосы, они сидели на скамейке, прижавшись друг к другу. Воздух между ними был наэлектризован, наполнен недосказанными словами и предвкушением. Ники чувствовал, что именно сейчас, в этот тихий, интимный момент, он должен рассказать Эрику о том, что хранилось внутри него.       — Эрик, — начал Ники, его голос был чуть хриплым от волнения. Он теребил край своей кофты, избегая прямого взгляда. — Мне нужно тебе кое-что рассказать. Это… это очень личное. И… возможно, странное.       Эрик тут же взял его руку, успокаивающе поглаживая большим пальцем.       — Ники, что бы это ни было, ты можешь мне доверять. Я слушаю.       Ники глубоко вдохнул, собираясь с духом. Рассказать о своей уникальной ситуации было всегда сложно. Как объяснить, что у тебя внутри живет еще одна личность, старший брат, защитник, который делит с тобой одно тело? Он решил начать издалека.       — Видишь ли… я не совсем один. У меня есть… очень важная часть меня самого. Можно сказать, это мой старший брат, мой защитник. Он всегда со мной, внутри меня. Его зовут Эстебан. Он… он мой голос разума, моя совесть, мой щит. И он очень сильно влияет на мою жизнь, на все мои решения. Он всегда меня оберегает.       Ники поднял глаза, ожидая увидеть испуг, непонимание, может быть, даже отторжение. Но Эрик смотрел на него с легкой задумчивостью, а потом улыбнулся.       — Старший брат в твоей голове? Это… необычно, Ники. Но я чувствовал, что в тебе есть что-то такое. Какая-то глубина, какая-то сила, которая иногда проглядывает сквозь твою нежность. Так вот кто это, твой Эстебан? Он как вторая личность?       Улыбка Эрика была такой теплой и принимающей, что у Ники потеплело на сердце.       —Нет, он и я не любим говорить о нём так. Он мой брат, ему просто не хватило тела в утробе матери. Он строгий, но справедливый. И он тебя изучал. Каждый твой шаг, каждый взгляд. И… и он тебя одобрил, — последние слова Ники произнес почти шепотом, чувствуя, как его щеки опять начинают гореть.       Эрик рассмеялся, обнимая Ники крепче.       — Значит, я прошел проверку сурового старшего брата? Это много значит. Я бы очень хотел с ним познакомиться, Ники. Пожать руку твоему защитнику. Это было бы… очень важно для меня.       Ники снова почувствовал внутренний толчок, обращаясь к Эстебану.       "Эстебан, он хочет с тобой познакомиться. Прямо сейчас."       В ответ прозвучал привычно спокойный голос, но в нем проскользнула легкая, почти неуловимая улыбка.       "Не сейчас, Ники. Пока рано. Он еще не заслужил моего личного присутствия. Мне нужно увидеть больше. Но передай ему, что я ценю его желание. И… возможно, в следующий раз я соглашусь."       Ники кивнул, переваривая ответ. Он поднял взгляд на Эрика.       — Эстебан… он пока не готов. Он говорит, что ему нужно… больше времени, чтобы узнать тебя. Но он передал, что ценит твое желание, и… возможно, в следующий раз.       Эрик кивнул, ничуть не расстроившись.       — Я понял. Значит, мне нужно еще постараться. Что ж, я готов. Я подожду, сколько потребуется, Ники. Если это важно для тебя, значит, важно и для меня.       Эрик мягко отстранился, его глаза сияли в свете уличных фонарей. Он медленно провел большим пальцем по щеке Ники, затем по линии подбородка, и наконец, остановился на его губах. Сердце Ники замерло, а потом забилось, как пойманная птица. Он смотрел в глаза Эрика, полные нежности и какого-то глубокого понимания.       Эрик наклонился. Медленно. Так медленно, что Ники успел почувствовать каждое движение, каждый миллиметр сокращающегося расстояния. Он чувствовал его теплое дыхание на своих губах, ощущал сладкое предвкушение, которое обволакивало его с ног до головы. Глаза Эрика были полуприкрыты, когда он подался вперед, и его мягкие губы нежно коснулись губ Ники.       Это был их первый поцелуй. Нежный, робкий, но при этом невероятно глубокий. Он был полон уважения, желания, любви и нежности. Ники почувствовал, как волна тепла разливается по его телу, вытесняя остатки смущения и наполняя его чем-то совершенно новым, о чем он мог только мечтать. Его собственные губы ответили на прикосновение, несмело, но с таким трепетом, что Эрик слегка углубил поцелуй, позволяя себе чуть больше. Ники прикрыл глаза, погружаясь в это ощущение. Вкус губ Эрика был сладким и немного терпким от холодного воздуха. Когда Эрик, наконец, отстранился, Ники ощутил легкое головокружение. Он открыл глаза и встретился с его взглядом.       — Вау.. - прошептал Ники, его голос был едва слышен. Щеки пылали, но теперь это был румянец не от смущения, а от восторга и нежности.       Эрик улыбнулся, его глаза были полны счастья.       —Это ты вау, Ники. Я люблю тебя. Давай встречаться?       –Давай.. - прошептал парень и потянулся за новым поцелуем, более требовательным и страсным. В этот момент в нём что-то изменилось, и это очень обрадовала Эстебана, который из уважения спрятался вглубь сознания, чтоб не мешать паре.       "Теперь то в тебе наконец-то расцветёт уверенность и сила. Я верю в тебя, младший братик" - усмехнулся он про себя.