Глава 2. Предписанная реальность

Полгода спустя

      Лето в Глимвике в этом году наступило неожиданно пышное, почти наглое в своей яркости, словно природа решила компенсировать боль, принесённую зимой. Фасады домов, вечно сырые, теперь утопали в буйных каскадах плюща и дикого винограда. Узкие улочки превратились в зелёные туннели, где свет солнца пробивался скоротечными золотыми зайчиками. Воздух в округе густел от аромата благоухающих цветов и лёгкого душка водорослей с реки.              Попрощавшись со сторожем, стариком с вечно недовольным лицом и ключами, звеневшими на поясе как колокольчики, Амели вышла из прохлады музея на улицу. Вечернее солнце, уже почти коснувшееся покатого горизонта крыш, зацепилось за шпили административных зданий и растеклось по небу маревом медового света.              Прямо напротив, за мостовой, начинался другой, деловой Глимвик. Невысокие, современные здания из стекла и стали сверкали отражением заката. Между ними, как в ущельях, ютились небольшие кофейни с круглыми столиками на тротуаре, откуда доносился лёгкий звон посуды и приглушённый гул голосов. Но взгляд невольно цеплялся за другое.              Над крышами, на специальных балках и прямо на фасадах зданий виднелись конструкции из антенных решёток и обтекаемых белых куполов. Они напоминали стильные уличные фонари нового образца, но их было неприлично много. Сотовая связь нового поколения, общественный интернет, «умная» городская инфраструктура — все эти слова красовались на рекламных щитах с логотипом «Этельгард». Корпорация-основатель, корпорация-попечитель и корпорация-хозяин в одном лице. Глимвик был её детищем и, как поговаривали, испытательным полигоном для проверки современных систем связи и управления. Все конструкции — от освещения до водопровода — курировались ею. Даже воздух здесь казался пропущенным через фильтры корпорации.              Люди текли по тротуарам ровным, предсказуемым потоком. Город вечно трудящихся, которые непременно будут осуждать бездельников. Внимание, перебегая с фигуры на фигуру, неизменно выхватывало деталь: на лацканах пиджаков и нагрудных карманах рубашек красовалась небольшая вышивка. Стилизованный филин с раскрытыми крыльями, выполненный серебристой или тёмно-синей нитью. Знак принадлежности. Его носили и офисные клерки с портфелями, и инженеры в касках, и даже некоторые продавцы из дорогих бутиков.              Амели свернула с главной улицы, и шум сменился тишиной окраин. Её маршрут теперь лежал через старый район, где дома были пониже, а деревья — раскидистее. Тут протекал канал с ровными каменными берегами и зелёной, неподвижной водой, в которой сейчас отражались розоватые облака. Она шла, не глядя по сторонам, отстукивая туфлями с невысоким каблуком быстрый ритм по брусчатке.              Следующая улица вывела девушку к узкому арочному мостику, перекинутому до другого берега. Его железные перила были покрыты слоем свежей чёрной краски, пахнущей ещё резко и химически. Она ступила на мост, сместившись на его середину, чтобы не запачкаться, но почти сразу пожалела об этом. С другой стороны навстречу шла патрульная группа из трёх человек.              Серая особая форма с высоким воротником, множеством карманов и тремя белыми полосами на рукавах. На их груди тоже виднелся филин, но не вышитый, а металлический, накладной, поблёскивавший в косых лучах. По неписаным правилам Глимвика на таких людей не смотрели. Внимание, обращённое к ним, могло быть истолковано как вызов.              Амели опустила глаза, сосредоточившись на кончиках своих коричневых замшевых туфель и мелких трещинках на старом камне мостовой. Шаги патрульных отдавались гулко, приближаясь. Она слышала лёгкий скрип кожаного снаряжения и приглушённый переговор радио откуда-то издалека.              Амели уже почти облегчённо выдохнула, когда серая стена мужских спин намеревалась пройти мимо…              — Девушка.              Патрульный окликнул Амели грубоватым голосом. Её сердце ёкнуло и замерло на долю секунды, вынуждая остановиться, не поднимая головы.              — Не трогай её, — приказал второй мужчина. — Нам ещё обход северной части делать. Вызов поступил.              В воздухе повисла напряжённая пауза. Амели медленно, против своей воли, подняла взгляд, завидев, что тот, кто остановил её, стоял в полушаге впереди своих товарищей. Мужчина с лёгким пренебрежением окинул Амели взглядом с ног до головы. Затем, почти незаметно, он хмыкнул и уже без слов развернулся, шагнув вперёд и догнав отряд.              Амели мельком заметила деталь, обычно скрытую фуражкой с узким козырьком. За его правым ухом, плотно прилегая к коже, крепилось небольшое устройство бежевого цвета. Оно напоминало слуховой аппарат, но более сложной, обтекаемой формы, с крошечным зелёным светодиодом. Такие устройства были у всех, чья работа напрямую связана с ядром «Этельгарда». Они обеспечивали непрерывную связь и доступ к базам данных, а по слухам, и нечто большее. Подобные устройства носили высшие чины полиции, сотрудники спецотрядов, курьеры с особыми поручениями. Некий знак избранности, провод, соединявший человека с огромным, невидимым организмом корпорации.              Амели стояла ещё секунду, боясь сдвинуться с места, пока звук их шагов не растворился в вечернем шуме. Затем она, почти побежав, сошла с моста на свою сторону канала.              Всего через несколько минут быстрой ходьбы по залитым золотым отсветом заката переулкам, Амели свернула в арку, увитую глицинией, и оказалась перед небольшим кафе «У Старой Пристани». Его вывеска скрипела на лёгком ветру, а через запотевшее от контраста температур стекло виднелись силуэты посетителей за столиками.              Зайдя, перебежкой она обогнула высокую стойку, где бармен мирно натирал бокалы, и приоткрыла дверь, ведущую в святая святых — на кухню.              Среди медных кастрюль и рядов блестящих противней, с лицом, чуть испачканным у щеки мукой, стоял Тео. Он был полностью поглощён процессом. В руках кондитерский мешок с насадкой описывал над противнем с заготовками идеальные, завитые спирали. Мужчина украшал своим фирменным кремом эклеры, которые давно стали местной легендой и главным аргументом в пользу посещения этого заведения.              — Не отвлекаю? — нарушая ритмичный шум вытяжки, спросила Амели.              Тео вздрогнул, словно возвращаясь из своих мыслей. Он медленно поднял взгляд, и на лице тут же расплылась тёплая, узнаваемая улыбка.              — Ты всё же пришла. Присядь пока, скоро подойду, — он указал в сторону маленького, заставленного ящиками с овощами столика у дальней стены, где обычно отдыхал персонал.              Амели кивнула в ответ и прошла глубже, но свободного места не нашлось. Взгляд упал на небольшой подсобный столик у запасного выхода. Она присела на него, поставив вещи рядом. Не зная, сколько придётся ждать, Амели вытащила из сумки небольшой, загнутый по углам блокнот в тёмно-синей обложке и простой карандаш.              Первый штрих лёг на бумагу легко, почти небрежно. Потом второй, третий. Она не планировала ничего конкретного, надеясь, что абстракция унесёт мысли прочь от серых мундиров и испытывающих глаз, но карандаш, словно обладая собственной идеей, начал вырисовывать знакомый контур: линия челюсти, изгиб брови, характерный завиток светлых волос, падающих на лоб. С каждым штрихом призрачный образ в её сознании обретал плоть на бумаге — всё тот же, не выходивший из головы.              Она так погрузилась в процесс, что не услышала тихих шагов. Тео подошёл, сняв фартук и вытерев руки о полотенце. Остановился в нескольких шагах и долгие десять секунд просто смотрел на неё. На то, как женские пальцы, испачканные графитом, трепетно водят по бумаге, на сосредоточенную уверенность, на полутень, падающую от длинных ресниц на щёки. В его взгляде проступала смесь нежности и глухой, привычной тревоги.              Заметив, что именно появляется на листе, Тео почти неслышно кашлянул. Звук заставил Амели отвлечься и спешно листнуть страницу, начав с нарочитой усердностью выводить ровные линии, стараясь придать им сходство с амфорой, прибывшей утром в музей.              — Снова мучают кошмары? — спросил Тео, присаживаясь рядом и запрокидывая голову к потолку.              — Это всего лишь ваза, Тео, не нужно переживать, — её голос прозвучал притворно уверенно.              — Амели…              Он положил свою ладонь поверх её руки, которая внезапно замерла, сжимая карандаш. Прикосновение казалось тёплым, но немного грубым из-за шершавых от работы и постоянных ожогов пальцев.              — Я лишь хочу помочь тебе, ты же знаешь. — Тео повернулся к Амели, пытаясь поймать её взгляд. Улыбка, которую он старался сделать ободряющей, получилась усталой. Пальцы сжались на её руке чуть сильнее. — Если тебя опять что-то беспокоит, я могу попробовать достать курс успокоительного. Надежнее предыдущего.              С того дня, шесть месяцев назад, Амели была сама не своя. Первые недели она провела в лихорадочных попытках «спастись» — запиралась дома, зашторивала окна и отключала телефон. Потом, под давлением молчания мира и тихой, но настойчивой заботы Тео, попробовала принять помощь. Она глотала его таблетки, которые делали мысли ватными, а дни похожими один на другой. Но под этой искусственной гладью, как подо льдом, продолжала бушевать одна невыносимая мысль: её брата похитили, а она оставалась единственной, кто об этом помнил.              Амели звонила его старым знакомым, аккуратно узнавая, как прошли их дни, и те непринуждённо раскрывали тайны своих глобальных бытовых проблем. Писала на его почту, но письма возвращались с ошибкой «адресата не существует». Даже хотела зайти на его профиль в соцсетях, который, как оказалось, испарился без следа. Будто Марко не только исчез, но и был аккуратно вырезан из самой ткани реальности, а на месте разреза ткань срослась так идеально, что не осталось даже шрама. Только её душа по-прежнему кровоточила.              — Я не хочу пичкать себя таблетками. — Она выдернула руку из-под его ладони.              — Нужно двигаться дальше, Амели. — Тео говорил мягко, в его словах чувствовалась выученная, как мантра, фраза. — Родители погибли почти шесть лет назад, и я знаю, что тебе тяжело. Я готов поддерживать тебя столько, сколько потребуется, но если ты продолжишь так неаккуратно себя вести или проболтаешься кому-то про не существующего брата… кто-то просто посчитает тебя сумасшедшей. В маленьком городе с этим не шутят.              — Не приплетай сюда родителей, Тео! — Она резко обернулась к мужчине, сверкнув глазами и ткнув пальцем в его грудь. — Если ты их не имел с рождения, и не понимаешь этой боли, это не даёт тебе права задевать подобную тему каждый раз, когда я неважно себя чувствую!              Тео на секунду помрачнел. Что-то дрогнуло в глубине его глаз — старая, знакомая боль, которую он давно замуровал под слоем спокойствия. Однако взгляд мужчина не отвёл. Тео давно был знаком с этой вспыльчивостью и отчаянной попыткой оттолкнуть боль, ранив другого. За долгие годы её колючки перестали глубоко вонзаться; они оставляли лишь тупые, привычные уколы.              — Я знаю тебя уже больше тринадцати лет, пять из которых ты находишься в подвешенном состоянии. Я видел тебя в ярости, слезах и полной апатии. Так вот сейчас ответь на вопрос: действительно ли ты думаешь, что я остаюсь рядом с тобой для того, чтобы ранить?              Он сделал паузу, позволяя девушке задуматься. Амели отвернулась, поджав губы и увидев это, Тео продолжил:              — Я пытаюсь уберечь тебя от проблем, пойми же.              Амели сдавленно выдохнула и прикрыла лицо ладонями. Гнев испарился так же быстро, как и возник, оставив после стыд.              — Прости… — простонала она тихо. — Я столкнулась с патрульными на мосту и сейчас была на нервах. Правда, переборщила.              Они сидели так ещё несколько минут. Амели уставилась на рисунок кафельного пола, Тео — на свои руки, лежащие на коленях. Каждый был погружён в свою вселенную мыслей, полную невысказанных упрёков и вопросов, не решаясь заговорить.              И как всегда, первым прервал молчание он.              — Разве я могу на тебя злиться? — Тео слегка толкнул её плечо своим, заставляя посмотреть на себя. В глазах мужчины вновь появился знакомый, тёплый свет. — К тому же, кто-то должен помочь мне с дегустацией новой партии. Повар сказал, что я переложил ванили, а это звучит весьма сомнительно.              Так было всегда. Какими бы острыми и несправедливыми ни были её слова, каким бы ледяным панцирем Амели ни окружала себя, Тео не отступал. Он аккуратно обходил заграждения, стучался в дверь снова и снова, подносил ей чашку чая или тарелку с только что испечённым десертом в знак примирения. Было ли это проявлением безгранично доброго сердца? Или чем-то более глубоким, тем, о чём Тео никогда не говорил вслух, но что читалось в этом преданном взгляде? Быть может он души в ней не чаял? Амели не была уверена. Она лишь знала, что в этот момент, глядя на его протянутую руку и тарелку с тремя идеальными, только что украшенными эклерами, ей хотелось верить, что этой реальности достаточно.              Дождавшись окончания смены, они вышли в уже совсем тёмный переулок. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на булыжник круги жёлтого света, между которыми лежали островки глубокой синей тени.              Тео, накинув на плечи рубашку, как всегда, вызвался проводить её. Амели сделала слабую попытку отказаться.              — Тебе же ещё на другой конец города, ты и так устал.              — Для тебя – не устану, — парировал он, уже шагая вперёд и зажигая экран телефона, чтобы посмотреть время.              Спорить было бесполезно, да и, если честно, не особо хотелось. В мраке улиц, где каждый негромкий звук отдавался эхом, присутствие друга было самым успокоительным фактом из всех возможных.              Они прогуливались не спеша и в ритме шагов рождался коварный росток сомнения. Что если Тео прав? Что если все эти месяцы Амели цеплялась не за правду, а за призрак, рождённый травмой? Её память о Марко была так ярка и насыщенна деталями, но разве не может подобное быть плодом больного, до предела обострённого воображения, пытающегося заполнить дыры в душе после смерти родителей? Все в один голос твердили: такого человека не существовало. Быть единственным во всём городе, кто помнит то, чего не было… это походило на классическое определение безумия. И мысль о том, что Амели, возможно, просто сходит с ума, казалась в тысячу раз страшнее мысли о заговоре. Потому что сумасшествие отнимает не только прошлое, но и почву под ногами в настоящем. Делает тебя ненадёжным даже для себя самого. Именно поэтому, отчаянно держась за остатки собственного здравомыслия, она цеплялась за образ брата. Если Марко реален – значит, она вменяема. Если же он миф – значит, всё, что Амели знает о себе, ложно.       Глимвик ночью преображался. Исчезала дневная суета, растворялись в темноте антенны на крышах и оставались лишь контуры домов да редкие огни в окнах. Город казался спящим, безмятежным и в этой кажущейся мирной атмосфере надежда, которую Амели носила в себе, как тлеющий уголёк, разгоралась особенно ясно. Мысль о том, что однажды она найдёт доказательство или лазейку в этой безупречной стене забвения, была едва ли не единственным, что согревало её изнутри, когда накатывало отчаяние.              Но сейчас, чувствуя тепло плеча Тео, когда он ненавязчиво взял её под руку, направляя в сторону дома, Амели решила не подкармливать эту надежду. Не вытаскивать её на свет и не позволять ей отбрасывать тень на его лицо, на которое она украдкой посмотрела. Профиль мужчины в полумраке был спокоен, устал, но без напряжения. Он вёл её домой, как водил сотни раз, выполняя простой и ясный акт заботы.              Прижавшись чуть ближе, Амели позволила себе на минуту просто быть — не сестрой пропавшего человека и не носительницей опасной тайны, а девушкой, которую друг провожает после долгого дня. Её переживания и молчаливая война с невидимым врагом оставались сокрытыми глубоко внутри, за слоем обыденности, которую Тео так старательно для неё выстраивал. Пока что Амели решила играть по его правилам. Хотя бы на этой тёмной улице, ведущей к дому, где пустая комната по-прежнему хранила тайны за закрытой дверью.