Глава 3. Ненавидя себя.

      В шатре лорда Лионеля Баратеона было душно и шумно, точно в медвежьей берлоге, куда набилось слишком много зверья. Воздух, тяжёлый и спёртый, пропах дымом жаровен, бараньим жиром и терпким запахом пряного вина, которым здесь, кажется, поили даже стражников у входа. Аурелия моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на пляшущих тенях, что отбрасывали свечи, на толстый брезент стен, и снова хихикнула уже не столько над шуткой, сколько над тем, как медленно и плавно плывут эти тени, переливаясь алым и золотым.       Лорд Лионель сидел рядом, слишком близко, так что рога его дурацкого шлема, который он так и не снял, то и дело норовили ткнуть её в висок. На нём была простая, но добротная кожаная куртка, распахнутая на груди, и густая чёрная щетина на щеках блестела от жира. Он наклонился, рассказывая очередную историю про Тибольта, и Аурелия чувствовала запах перегара, смешанный с ароматом жареного мяса, — ей следовало бы брезгливо отодвинуться, но вино делало своё дело.       — Чистая случайность, миледи! — усмехнулся Лионель, сотрясаясь всем своим массивным телом в смехе, и отпил вино прямо из рога, расплескав половину себе на колени. — Увы, данная нимфа предпочла вашего брата!       Аурелия вновь рассмеялась — звонко, пожалуй, слишком громко для леди, и запрокинула голову. Золотистое платье с глубоким вырезом, расшитое мелкими речными жемчужинами по корсажу и рукавам, тряслось в такт движению её груди. Она сложила руки на животе, чувствуя, как тяжело и сытно там после жаркого и пирогов с голубятиной, и обвела шатёр рассеянным взглядом.       Здесь было людно: какие-то рыцари, которых она не знала, местные землевладельцы в пёстрых камзолах, десятки девиц с распущенными волосами, явно не из благородных, но щедро одаренных вниманием мужчин. Её братья кружились в этом хороводе: Тибольт, пьяный в стельку, хохотал над чем-то с сиром Элисом, а Герольд, пристроившись у стола с вином, флиртовал с какой-то девушкой, запуская пальцы в миску с виноградом. Аурелия на миг поймала его взгляд, и брат подмигнул ей, мол, «Всё хорошо?». Она улыбнулась в ответ, но улыбка вышла натянутой.       — Что думаете над тем, что произошло сегодня на турнире?       Лорд Лионель отправил в рот огромный кусок мяса, и Аурелия поморщилась, услышав сочное чавканье. Она заставила себя улыбнуться, заправляя выбившуюся светлую прядь за ухо. От вина мысли текли медленно.       — А что я должна думать? — Её светлая бровь изогнулась.       Она думала. Думала так много, что голова шла кругом, и не только от выпитого.       Мысли её то и дело соскальзывали к ристалищу, к этому безумному, дикому поединку. Она помнила всё до мелочей: как Эйрион выехал на поле, как солнце играло в его серебряных волосах, как он смотрел на неё сквозь толпу, сквозь сотни лиц. Этот взгляд, тяжёлый и липкий, она чувствовала кожей даже сейчас.       Когда он бросил вызов Валарру, сердце её ухнуло вниз. Когда копья скрестились в первой схватке, она затаила дыхание. А когда Эйрион на втором заходе направил копьё не в щит, а в коня — в безвинное животное! — она вскочила с места, вцепившись пальцами в ограждение так, что пальцы болели. Кровь, дикое ржание, и Валарр, летящий в пыль…       Ей стало дурно. По-настоящему дурно, так что к горлу подкатила тошнота. Но сквозь тошноту, сквозь ужас и отвращение, в самой глубине души, там, куда она боялась заглядывать, шевельнулось что-то тёмное и постыдное.       А если бы он выбрал Тибольта?       Мысль пришла и впилась занозой.       Она представила это так ясно, что на миг зажмурилась: Эйрион в чёрных доспехах, скачущий навстречу её брату. Их копья скрещиваются, трещат, и… Тибольт, её сильный, злой, вечно недовольный Тибольт, выбивает принца из седла. Эйрион летит в пыль, ломая кости, униженный, раздавленный, поверженный.       Она была уверена в победе брата, и мысленно чувствовала сладкий вкус этого зрелища. Аурелия даже улыбалась, представляя его лицо, искажённое яростью и бессилием.       А потом улыбка погасла, потому что следом пришёл стыд. Что она за человек, если желает увечий? Если хочет, чтобы кто-то пострадал, пусть даже этот кто-то Эйрион? Разве это делает её лучше него?       Она залпом допила вино, обжигая горло, и тут же налила себе ещё, не глядя. Кувшин звякнул о край кубка, несколько капель упали на стол, впитавшись в грубую скатерть.       — Это было подло, — сказала она вслух, глядя в тёмно-красную глубину своего кубка. Голос её звучал ровно, даже холодно, хотя внутри всё клокотало от избытка эмоций: — То, что сделал Эйрион… принц Эйрион, извините, по отношению… к принцу Валарру. — Она моргнула, чувствуя, как пульсирует в висках. — Идиот.       Лионель хохотнул, довольно скаля крупные зубы.       — Не боитесь, что побегу и расскажу это ему?       — Можете рассказывать, — пожала она плечами, и жест вышел небрежным, хотя внутри всё сжалось от одной только мысли, что эти слова дойдут до Эйриона. — Мне нет дела.       Но это было неправдой. Ей не было всё равно.       Аурелия снова поднесла кубок к губам и выпила до дна. Вино растеклось по груди теплом, но не принесло облегчения. Мысли о нём не уходили — они кружили, как стервятники над падалью, выискивая новые, свежие раны.       Она сжала кубок так, что пальцы побелели, и поспешно налила себе снова.       Лорд Лионель что-то говорил, наклоняясь к её уху, дыша перегаром и жареным мясом. Губы его почти касались мочки, и Аурелия зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота уже не от вина. Его дыхание, его близость, его сальные шуточки — всё слилось в одно нестерпимое ощущение, от которого хотелось бежать.       Как же ей было противно.       Они все хотят одного. Смотрят на неё как на кусок мяса, как на награду, как на территорию, которую нужно застолбить. Тибольт относится к ней как к собственности, которую обязан защищать. Герольд — как к ничему не умеющей маленькой девочке. Лионель — как к красивой девке, с которой можно пофлиртовать в пьяном угаре.       Эйрион раньше…       Она моргнула, прогоняя эти мысли. Это было давно. Слишком давно, чтобы думать о нём сейчас, когда он стал таким гадким.       Аурелия открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмной глади вина. Золотистые блики свечей плясали на поверхности, искажая черты. Кто она? Львица? Или просто дичь, загнанная в угол сворой псов?       Она поднесла кубок к губам и сделала ещё один долгий глоток.       — Миледи, вы сегодня просто божественны, — прошептал Лионель ей в ухо, и его рука, тяжёлая и потная, легла ей на плечо, чуть выше локтя.       Аурелия вздрогнула всем телом, и вино плеснулось через край, залив ей пальцы. Она отдёрнула руку, выпрямилась в кресле, и в глазах её блеснул холодный огонёк.       — Лорд Лионель, — сказала она тихо и чётко, глядя ему прямо в глаза. — Вы, кажется, забываетесь.       Баратеон моргнул, убрал руку и вдруг громко и искренне расхохотался, словно она отпустила лучшую шутку вечера.       — О, простите, миледи! — Он поднял ладони в примирительном жесте. — Вино, проклятое вино! Клянусь Семерыми, я всего лишь хотел развлечь вас!       Аурелия не ответила. Она перевела взгляд на братьев — Тибольт уже сидел, уронив голову на стол, а Герольд, заметив её взгляд, вопросительно приподнял бровь.       Она коротко кивнула брату и снова уставилась в кубок. Вино казалось теперь горьким, но она всё равно пила, надеясь, что следующая капля, наконец, затопит те мысли, что жгли её изнутри. Однако, они не тонули. Они плавали на поверхности, как масло на воде, и в центре каждой из них, неизменно, серебрились волосы и смеялись лиловые глаза.       Сознание Аурелии плыло, как опавший лист по мутной воде. Она давно потеряла счёт кубкам — может, пятый, а может, седьмой, — и теперь просто лежала щекой на сгибе локтя, рассеянно водя пальцем по шершавой поверхности стола, выводя незамысловатые узоры, которые тут же терялись в пятнах пролитого вина.       Гул голосов вокруг, слившийся в ровный, монотонный шум, вдруг переменился, стал оживлённее и громче. Аурелия с усилием отлепила голову от локтя и подняла мутный взгляд.       У входа в шатёр стоял Валарр.       Она узнала его не сразу: мешали полумрак и количество выпитого, но когда узнала, нахмурилась, разглядывая его слишком пристально, как разглядывают диковинную зверушку. Бровь принца была рассечена, на скуле расплывался тёмный синяк, а каштановые волосы оказались стянуты в тугой пучок на затылке, открывая высокий лоб и серебряную прядь, которая теперь смотрелась особенно ярко. Лицо его стало строже на фоне общей картины увечий.       Аурелия поморщилась. Она никогда не любила мужчин с длинными волосами. Ей всегда казалось это… неопрятным, что ли? Валарру определённо не шло.       Что принц здесь забыл вообще?       Лионель уже хлопал принца по плечу, что-то громогласно вещая, но Валарр слушал вполуха. Его взгляд скользил по шатру и остановился на ней. Аурелия не отвела глаз. Ей было всё равно. Она была слишком пьяна, чтобы изображать смущение или подниматься с места в знак уважения к его крови.       Он двинулся к ней через толпу, мимо пьяных рыцарей и девиц лёгкого поведения, и Аурелия проводила его взглядом, даже не шелохнувшись. Голова гудела, и каждое движение давалось с трудом.       — Миледи.       Валарр остановился у её стола, и на губах его появилась улыбка — мягкая, чуть виноватая. Он перебирал в пальцах белый платок, который она бросила ему вчера вечером с трибуны. Ткань выглядела уже измятой, будто он не выпускал её вовсе из рук.       — Я пришёл, чтобы увидеть вас.       Аурелия моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. Синяк на скуле был таким ярким, что ей почему-то стало интересно, больно ли ему сейчас?       — Хотел принести извинения за то, что произошло сегодня днём, — продолжил он, и голос его звучал спокойно. — Надеюсь, вы чувствуете себя хорошо?       — Отлично, — ответила Аурелия, и слово вышло слишком резким. — Каждый день ведь вижу, как принцы избивают друг друга в грязи, а кони истекают кровью от… — Она запнулась, подбирая слово, и махнула рукой. — От того, что им пробили шею копьём.       Она смотрела на него, но сквозь, потому что вино затуманило разум, и Валарр расплывался перед глазами, то приближаясь, то отдаляясь. Он стоял ровно, не сводя с неё глаз, но на лице его мелькнуло что-то похожее на смущение. Или даже на растерянность.       Аурелия была слишком пьяна, чтобы понять.       — И всё же я приношу извинения за случившееся, — повторил он мягко. — Я должен был держать себя в руках.       — И всё же это произошло. — Аурелия поднялась, опираясь ладонями о стол, и мир качнулся. Она ухватилась за край, чувствуя, как ноги плохо слушаются. — Вашей вины в этом нет, мой принц, не переживайте.       Она хотела немедленно уйти, пока не сказала ещё чего-нибудь, за что будет стыдно утром. Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота, и каждое слово давалось с трудом.       — Не хотите прогуляться? — Валарр сделал шаг ближе, и она почувствовала его запах: от него пахло ночной свежестью за пределами этого душного шатра. — Мне бы хотелось поговорить с вами наедине. Мы давно не виделись, и я подумал…       — Простите, — перебила она, натянуто улыбнувшись. Улыбка у неё вышла кривой, она это знала, но ничего не могла с собой поделать. — Я слишком пьяна, чтобы соображать. Наутро мне будет стыдно перед вами, но… — Она шагнула к нему и чуть сжала его локоть пальцами, на миг ощутив твёрдость мышц под тканью камзола. — Я буду рада поговорить потом, когда смогу запомнить суть разговора.       Валарр замер, глядя на её руку, и Аурелия отдёрнула ладонь, чувствуя, как щёки заливает краска.       Глупо. Непростительно глупо.       — Я могу проводить вас до шатра, — предложил он, и в голосе его послышалась надежда на положительный ответ.       — Нет, — покачала головой девушка, и движение вышло слишком резким, отчего перед глазами снова всё поплыло. — Не надо создавать лишних поводов для грязных разговоров у нас за спинами.       Она развернулась и, стараясь ступать ровно, двинулась сквозь толпу к выходу. Ноги заплетались, юбки путались в ногах, но она упрямо шла, делая вид, что всё под контролем.       Краем глаза Аурелия заметила Тибольта — брат сидел за картами с каким-то рыцарем и даже не поднял головы. Герольд нашёлся у дальнего стола: он целовался с той самой темноволосой девушкой, но рядом с ними стояла ещё одна — рыжая, с пышными формами, и запускала пальцы ему в волосы, утягивая к себе.       Аурелия отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает новая волна тошноты.       Она почти дошла до выхода, когда голос Лионеля, громкий и пьяный, разнёсся по шатру, доходя до её ушей:       — С характером она, однако, Ваше Высочество! Но, я верю, что вы приручите любую строптивую девицу.       Аурелия обернулась на мгновение и увидела, как Лионель, довольно улыбаясь, хлопает Валарра по плечу своей тяжёлой ладонью. Принц дёрнулся и резко, в какой-то степени брезгливо, убрал его руку.       Она усмехнулась одними уголками губ и шагнула на свежесть в ночь.       С первым шагом за порог по лицу ударил ветер, но вопреки ожиданиям, он не ласкал бархатом тепла, а обволакивал прохладой, пробирая до костей сквозь тонкую ткань платья. Дождь хлестал косыми струями, и Аурелия зажмурилась на мгновение, чувствуя, как капли разбиваются о щёки, стекают за воротник, холодят разгорячённую кожу. Ветер резвился, точно ребёнок: направлял капли в одну сторону, а через секунду в противоположную, захватывая их в бешеный танец. Воздух пах мокрой землёй, и от этой свежести Аурелия чуть отрезвела, хотя голова её всё ещё гудела.       Она сделала шаг, придерживая юбки, чтобы не промокли совсем, и тут слева раздался голос, от которого внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз:       — А я уже было думал, что никогда не выйдешь.       Аурелия вздрогнула, едва не поскользнувшись на размытой дождём земле, которая превратилась теперь в грязь. Сердце пропустило удар, а потом забилось у самого горла, перекрывая дыхание. Она резко обернулась, вглядываясь в темноту.       Он сидел на скамье, прижавшись спиной к балке, скрытый тенью так искусно, что она прошла бы мимо, не заметив.       Эйрион.       Он скинул капюшон, подставив лицо потокам дождя. Серебряные волосы облепили череп, струйки воды стекали по лбу и щекам, срываясь с подбородка. Он тряхнул головой, разбрызгивая капли, и медленно поднялся.       Аурелия вцепилась в юбки так, что пальцы онемели.       — Ты что здесь делаешь? — спросила она хриплым голосом, чуть громче, чем следовало.       Она стояла, не в силах отвести взгляд, и с удивлением поняла, что не чувствует того липкого ужаса, который скручивал её внутренности при одной мысли о нём. Может, дело было в вине, а может, в усталости. Или от знания, что стоит ей закричать и шатёр за спиной оживёт, оттуда вывалятся Тибольт, Герольд, Валарр, да даже этот идиот Лионель.       Она не одна.       Она в безопасности.       — Тебя жду, миледи, — протянул Эйрион, и в голосе его звучала издёвка. Он шагнул к ней, и свет от факела у входа в шатёи упал на его лицо. — Брось это. Перестань смотреть на меня как на врага.       Губа Эйриона была разбита — рассечена так, что запёкшаяся кровь чернела в уголке рта. Кончик носа алел, припух, а на лбу, у самых корней волос, красовалась глубокая царапина, из которой всё ещё сочилась сукровица. Он подошёл ближе, давая ей время рассмотреть каждую деталь, каждую отметину сегодняшней драки, и остановился в шаге.       Она смотрела на него и не могла отвести взгляд.       Эйрион провёл острым, не только на слова языком по разбитой губе, и в этом жесте было столько наглости, что у неё перехватило дыхание. Он словно издевался. Говорил этим: «Смотри на меня».       И она смотрела. На его губы, на то, как они двигаются в такт дыханию, блестят от дождя и как дёргается кадык, когда он сглатывает слюну.       «Красивые у него губы, — подумала она вдруг, и мысль эта обожгла стыдом. — Даже разбитые…»       — Я не смотрю на тебя вообще, — выдохнула она, моргнув. Голос её прозвучал совсем неубедительно.       Внутри поднималось раздражение: на него, на себя, на то, что даже сейчас, промокшая до нитки, пьяная и злая, она замечает, какие у него губы.       Аурелия развернулась и двинулась прочь, стараясь ступать ровно, но ноги плохо слушались, камни скользили под подошвами, и юбки, тяжёлые от воды, путались в ногах.       — Так и уйдёшь? Даже не поговорив? — донеслось вслед.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — бросила она через плечо, не останавливаясь.       Она сделала ещё шаг, другой, и вдруг поняла, что идёт не туда — шатёр Ланнистеров был в другой стороне. Она выругалась под нос, останавливаясь, и услышала за спиной шаги.       — Если приблизишься, я заору, — предупредила она, не оборачиваясь.       — Не заорёшь.       Аурелия остановилась. Медленно, очень медленно повернула голову и вперилась в него взглядом, которым, наверное, можно было и убить.       Она набрала в грудь побольше воздуха, чувствуя, как лёгкие наполняются холодом, и открыла рот, готовая закричать что есть силы.       В то же мгновение он оказался рядом.       Она не поняла, как это произошло, но в следующий миг его ладонь зажала ей рот. Аурелия дёрнулась, пытаясь вырваться, но его рука держала крепко, пальцы впивались в щёки до боли. В глазах потемнело от ужаса, сердце пропустило удар, и тогда, не думая, повинуясь одному только инстинкту, она укусила его.       Зубы сомкнулись на мякоти ладони изо всех сил.       — Ты что делаешь?! — Эйрион отдёрнул руку так же резко.       Аурелия замахнулась для пощёчины, рука взметнулась, но в этот раз он оказался проворнее. Его пальцы сомкнулись на её запястье, сжимая так, что свело от боли её лицо.       — Понравилось бить меня? — выдохнул он ей в лицо, и от его дыхания у неё подкосились колени.       Аурелия попыталась ударить его свободной рукой, но и то запястье он перехватил, прижимая её руки к груди так, что она оказалась в ловушке, лицом к лицу. Между ними не осталось ни дюйма. Только мокрая ткань, его тепло и запах.       — Отпусти, — прошипела она, глядя ему в глаза. — Отпусти немедленно, или я…       — Или ты что? — перебил он тихо. — Закричишь? Позовёшь братцев? Валарра? — Он усмехнулся уголком разбитой губы.       Аурелия замерла. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые она даже не заметила. Она смотрела в его глаза и видела в них то, от чего хотелось провалиться сквозь землю.       — Эйрион, — выдохнула она, и имя его прозвучало как мольба. — Пожалуйста…       Он склонил голову набок, изучая её лицо, и его хватка на мгновение ослабла, но этого промедления ей хватило.       Аурелия оттолкнулась изо всех сил, выворачивая запястья, и на секунду ей даже показалось, что она вырвется, но он снова сжал пальцы, притягивая её ближе, и его губы оказались слишком близко у её губ.       — Не надо, — шепнул он. — Ты пьяная. Упадёшь, сломаешь себе ещё что-нибудь.       — Отпусти меня, Эйрион, — она дышала тяжело, понимая, что не вырвется из стальной хватки. — Перестань. Просто… просто уйди. Пожалуйста.       — Не хочу. — Он усмехнулся, касаясь носом ее щеки. — Скажи, ты скучала по мне? Хоть немного, Рели?       — Нет.       — А я скучал, — выдохнул он, обжигая горячим дыханием. — Каждый день. Неужели твоя гордость того стоила?       Аурелия молчала. Смотрела в его глаза, замерев, ведь не могла вырвать рук из его хватки. Он держал крепко, и вдруг перехватил оба её запястья одной рукой, высвобождая другую.       Пальцы принца скользнули по мокрой шее, отчего по спине прошелся свод мурашек.       — Ты думаешь, что нужна Валарру? — голос его стал тише. — Он лишь хочет тебя, потому что я… — Эйрион прикрыл на мгновение глаза. — А ты дура.       — И всё же, — вздохнула она с трудом, заставляя себя звучать твёрдо. — Ты всего лишь избалованный мальчишка. А он наследный принц. — Она вскинула подбородок и сама подалась вперёд, почти касаясь губами подбородка. — Ты думаешь, моё мнение поменялось? — спросила она. — Ты всего лишь второй сын своего отца. Что там тебе достанется? Меч и конь?       Его пальцы на шее дрогнули всего на миг.       Аурелия усмехнулась одними уголками губ, чувствуя, как дождь стекает по лицу.       — Неужели ты считаешь, что я опустилась бы когда-нибудь так низко, чтобы быть с тобой на одном уровне? — Она коснулась носом его щеки, ощущая пальцы Эйриона на талии. Ей надо было выиграть несколько мгновений, ей надо было сделать так, чтобы он отвлёкся и потерял хватку. — Я бы никогда не выбрала тебя, Эйрион. Сложись все обстоятельства иначе, я бы всё равно не выбрала тебя.       Её тошнило. Аурелия думала, что её вывернет прямо сейчас, если она не отстраниться.       Она слышала, как бьется гулко его сердце, как пальцы замирают, переставая двигаться. Она чувствовала, как каждая мышца в его теле напряжена.       — Да что уж там я? Ни одна женщина в здравом уме не выбрала бы тебя, пока есть Валарр.       Губы Аурелии растянулись в сахарной до тошноты улыбке. Настолько искусственной, что челюсть свело судорогой.       Её пальцы сжались в кулаки до белизны костяшек, чтобы хоть немного унять огонь внутри, которым он её в своем безумии заразил.       — Врёшь, — прошептал он, но наглости и высокомерия в его глазах немного поубавилось.       — Это ты врёшь самому себе, пытаясь убедить в первую очередь себя в своей ценности, — усмехнулась Аурелия ему в лицо, ощущая как пальцы, уже сжимавшие ее талию, скользнули выше по телу, огибая грудь, едва касаясь кончиками. Он прошёлся по ключицам, не сводя с неё взгляда. — Что ты кому-то нужен, хотя даже в собственной семье ты пустое место.       Дойдя до шеи, он обвил её пальцами, но лишь раззадорил Аурелию. Инстинкт самосохранения куда-то окончательно пропал, потому что рядом с ним она чувствовала себя больной на голову.       — Это и есть вся твоя сила, Эйрион? — Но Эйрион тут же надавил, заставляя её приоткрыть рот, в попытке поймать губами уходящий кислород. — Это все? Всё, на что ты способен? — прошипела она, пытаясь выдернуть руки.       — Я ненавижу тебя, — Эйрион прошептал, почти выдыхая ей в губы. — Я так ненавижу тебя, Рели, что ты не представляешь, какое усилие я прикладываю над собой, чтобы не свернуть твою прекрасную шею. — Принц тяжело дышал.       — Я тебя тоже.       Аурелия чувствовала, как с каждой секундой воздуха становилось всё меньше.       Она с досадой отметила, что у неё будут синяки от его пальцев, что братья и отец — обязательно увидят. В какой-то степени, она была уверена, что Эйрион сделал это специально.       — А ещё… — Он наклонился ещё ближе, хотя казалось, что это невозможно. — Я ненавижу тебя за то, что не могу перестать о тебе думать.       На этих словах, Эйрион, разжал слегка пальцы, давая ей вдохнуть и впился горячим поцелуев в губы, а глаза Аурелии распахнулись шире.       Его губы оказались жесткими и требовательными, и в то же время такими знакомыми, словно она целовала его тысячи раз во сне, а теперь наяву всё чувствовалось иначе: острее и до дрожи в коленях. Язык, уверенный в своей власти, скользнул внутрь её рта и Аурелия на миг забыла, за что она его ненавидела, зачем она вообще когда-либо сопротивлялась. Он целовал её так, будто пил, не оставляя права на глоток воздуха, и внизу живота предательски вспыхнул жар, который она так долго отрицала.       Она ненавидела его за это. За то, что он делал с её телом одним лишь прикосновением своих губ.       Но она не могла сдаться так, будто ничего не было. Просто не могла.       Тогда Аурелия с силой сжала зубы, кусая его язык.       Вкус крови заполнил рот в тот же миг, когда Эйрион дёрнулся, но не отстранился. Наоборот, его пальцы, только что отпустившие её руки, вцепились в волосы на затылке, запрокидывая ей голову, и он впился в неё с новой силой, будто вкус собственной крови лишь распалил его сильнее. Язык скользил по её языку, оставляя солоновато-металлический привкус, и Аурелия застонала то ли от отвращения к себе, то ли от того, что где-то в самой глубине это нравилось ей до помутнения рассудка.       Её руки оказались свободными и она ударила его.       Звук пощёчины потонул в шуме дождя и гуле голосов. Голова Эйриона мотнулась в сторону, но он лишь усмехнулся, облизывая окровавленные губы, и снова припал к её губам, кусая в ответ, но тут же зализывая ранки.       Аурелия ударила снова и сильнее. Ладонь обожгло, но он даже не дрогнул, а только прижал её к себе так, что стало трудно дышать. Его ладони уже были везде: на спине, на талии, скользили по мокрой ткани платья, сбившейся складками.       — Ненавижу, — выдохнула она в его рот.       — Знаю, — прошептал он в ответ.       Она хотела оттолкнуть его, хотела вцепиться ногтями в его наглое и красивое лицо, но вместо этого пальцы сами собой скользнули в его мокрые волосы на затылке, короткие, жёсткие, колючие. Она сжала их, притягивая его ближе, хотя ближе уже было некуда. Слёзы наконец хлынули по щекам, смешиваясь с дождевыми потоками, и Аурелия ненавидела себя за эту слабость больше, чем за всё, что было раньше.       — Не плачь, — застонал он в губы, и его язык коснулся её снова, но теперь уже нежно, и она сдалась.       Это ощущалось так, как падение в пропасть с закрытыми глазами. Дикое желание, замешанное на священной ненависти, уже прожигало всё её тело и горячими потоками бежало по венам, так что кончики пальцев покалывали под давлением, а низ живота сладко ныл. Удары сердца били по вискам и точно слышны были обоим.       Она ответила ему с той же жадностью, проводя языком по разбитым губам. Аурелия почти пила его кровь, чувствуя, как кружится голова от недостатка воздуха и того, что происходило между ними.       Эйрион оторвался от её губ на короткое мгновение, чтобы проложить дорожку из поцелуев по подбородку, по шее, кусая нежную кожу, и Аурелия выгнулась, запрокидывая голову, подставляясь под дождь и под его губы. Он впивался в неё снова и снова, оставляя метки, которые завтра превратятся в синяки — такие же, как от его пальцев на шее.       Его ладони уверенно скользнули под мокрую, тяжёлую, противно липнущую к ногам, юбку, словно он представлял это себе сотню раз. Пальцы сжали её бёдра с такой силой, что Аурелия вскрикнула. Он дёрнул резко ткань вверх, прижимая её к себе так плотно, что она чувствовала каждую пуговицу его камзола сквозь тонкую сорочку, каждый дюйм его горячего, даже под ледяным дождём, тела.       Возбуждение, которое Эйрион, вовсе не скрывал, прижалось к её бедру.       Она царапнула его затылок, оставляя алые полосы на коже от ногтей, прижалась сама ближе, чтобы создать восхитительное трение, которое было так необходимо. Дождь лил как из ведра, стекая по сплетённым телам, но им обоим было всё равно.       Вестерос мог рухнуть в пекло прямо сейчас — они бы и не заметили.       Вкус его крови на губах, его дыхание, срывающееся на хрип, его пальцы, сжимающие её плоть до синяков, которые будут ныть завтра при каждом движении — вот что было для неё реальностью. Всё остальное исчезло, растворилось в ночи, в дожде, в этом безумии, которое он привнес в её жизни.       Аурелия всхлипнула ему в губы и движения Эйриона стали чуть нежнее, пальцы перестали стискивать плоть, просто удерживая на месте. От этого контраста у неё кружилась голова.       Его губы скользили по шее тягуче, смакуя каждый дюйм мокрой кожи. Он облизывал ключицы, размазывая свою кровь, прикусывал, и Аурелия выгибалась, вцепившись пальцами в его плечи, чтобы не упасть.       Дождь стекал по её груди, и Эйрион проследил за каплями губами ниже, к самому краю корсажа, где мокрая ткань облепила тело.       Он слегка куснул нежную кожу у самого выреза, и Аурелия закусила губу, чтобы не застонать слишком громко.       — Выходи за меня, — прошептал он, зализывая укус. Голос его сорвался на стон, он звучал так умоляюще, каким она не слышала его очень давно: — Исправь всё. Выходи за меня и исправь всё, Рели…       И мир рухнул.       Аурелия замерла. Сердце, которое только что готово было выпрыгнуть из груди, пропустило удар, а потом забилось так сильно, что ей стало физически больно. Что она делала? Где она стояла? Её юбка была задрана почти до пояса, на шее горел каждый его укус, а губы распухли и саднили, доказывая реальность происходящего.       Они стояли на улице. Их могли увидеть.       И она позволила ему всё это.       — Урод, — прошептала она, дёргая его за волосы.       Она ударила его в грудь, толкнув со всей силы, на которую только была способна. Эйрион качнулся назад, не ожидая, а Аурелия едва не упала, поскользнувшись на мокрой земле. Юбка, тяжёлая от воды, с глухим шлепком упала вниз, скрывая от него то, что он уже видел, но не имел на это право.       — Ты просто ублюдок, Эйрион! — крикнула она, и голос её сорвался на визг. — Ты… ты…       Слов не было. Не осталось ничего, кроме стыда и желания бежать.       Она подхватила подол юбки обеими руками и рванула прочь, не разбирая дороги. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с новыми слезами, ветер путал мокрые волосы. Она бежала к своему шатру. Прочь от него, от себя, от того, что едва не случилось и не испортило ей жизнь.

***

      Где-то в углу догорала свеча, отбрасывая дрожащие тени на плотную ткань стен, но Аурелия не видела ничего. Она лежала ничком, уткнувшись лицом в подушку, и плечи её ходили ходуном от беззвучных рыданий, которые она пыталась сдержать и не могла. Слёзы пропитывали ткань, делали её горячей и влажной, но Аурелия не двигалась, лишь вцепилась пальцами в край подушки так, что костяшки побелели.       Джейн сидела рядом на краю постели, и её тёплая рука робко и неуверенно гладила Аурелию по спине. Она словно боялась, что госпожа её рассыплется от одного прикосновения.       — Тише, миледи, тише… — шептала Джейн, но слова не помогали.       Аурелия не могла остановиться. В горле стоял слёзный ком, вырываясь наружу всхлипами, от которых сотрясалось всё тело. Она ненавидела себя за эту слабость, ненавидела за то, что не может взять себя в руки, но слёзы текли сами по себе в бесконечном потоке, обжигая мягкую кожу.       — Аурелия.       Голос отца прозвучал тихо, но в тишине шатра он показался ей ударом грома. Она замерла, затаив дыхание, подняла голову и сквозь пелену слёз увидела у входа силуэт. Дамон Ланнистер стоял на пороге, не решаясь войти, и даже в полумраке она видела, как напряжено его тело.       — Папа? — позвала она. — Стой… Не входи, — выдохнула она, и голос её сорвался в хрип: — Пожалуйста, не входи.       Отец медлил. Секунда, другая, третья — время тянулось, как патока. Она чувствовала его взгляд на себе через плотную ткань, чувствовала его беспокойство, и от этого хотелось провалиться сквозь землю.       — Всё хорошо? — спросил он наконец, и в этом коротком вопросе было столько боли, сколько она не слышала в его голосе годами.       — Да, — солгала Аурелия, уткнувшись лицом в подушку. — Просто… просто сон плохой приснился. Иди, папа. Я в порядке.       — Аурелия…       Она слышала шорох, когда её отец-лорд переступал с ноги на ногу, кожа его сапог скрипела. Он не верил ей, она знала. Но Дамон всегда уважал её просьбы.       — Дочка, — он сказал спокойно. — Ты же… Ты знаешь, что всегда можешь рассказать мне всё?       — Да, — кивнула она. — Всё хорошо, пап.       — Хорошо, — произнёс Дамон. — Отдыхай. Я найду твоих братьев.       Шаги затихли, а полог шатра колыхнулся и опустился.       Аурелия позволила себе вдохнуть воздух со свистом, и снова разрыдалась, будто силы оставили её совсем.       — Миледи, — прошептала Джейн, всё ещё гладя её по спине. — Миледи, что случилось? Кто вас обидел?       Аурелия медленно, с трудом перевернулась на спину. Волосы разметались по подушке спутанными мокрыми прядями, глаза опухли и покраснели, но не это заставило Джейн побелеть как полотно.       Следы от укусов на её коже.       Джейн ахнула, прижав ладонь ко рту. Глаза её расширились от ужаса, и девушка быстро-быстро заморгала.       — Кто… кто посмел, миледи? — Пальцы служанки дрожали, когда она протянула руку, чтобы коснуться кожи Аурелии, но замерла в дюйме, боясь причинить боль. — Кто вас обидел?       Аурелия посмотрела на неё пустыми глазами.       — Нет… Я сама себя обидела, — прошептала она с горечью. — Найди мне платье с высоким воротом, Джейн. — Та кивнула, но не двинулась с места. — Иди, — тихо приказала Аурелия, отворачиваясь к стене и снова зарываясь лицом в подушку. — И никому ни слова.       Она услышала, как служанка поднялась, зашуршала юбками и сделала шаг к выходу.       — Миледи, — раздался тихий голос у самого выхода, — я никому не скажу. Клянусь.       Аурелия осталась одна. Дождь всё ещё барабанил по крыше шатра, и с этим монотонным стуком её нервы натягивались всё сильнее. Она зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры, и прикусила подушку, чтобы не закричать.

***

      Внутри шатра было тихо, только дождь всё так же монотонно барабанил по плотному брезенту стен, да где-то в углу потрескивал огонёк свечи, догорая последними мгновениями. Аурелия лежала, не шевелясь, вцепившись пальцами в подушку, и смотрела в темноту широко раскрытыми глазами. Слёзы высохли, оставив после себя лишь солёную корку на щеках и саднящее чувство пустоты внутри. Она не спала. Она боялась закрыть глаза, потому что стоило ей сделать это, и перед взором тут же всплывало его лицо, его губы, его пальцы на её шее, и эта треклятая просьба, повисшая в воздухе между ними:       «Выходи за меня».       Она зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные искры, и перевернулась на спину, уставившись в потолок, где плясали тени от умирающего пламени. Платье с высоким воротом, которое принесла Джейн, висело на спинке стула, и один только взгляд на него заставлял шею болеть с новой силой.       Мысли путались, натыкались друг на друга, как пьяные гости на пиру, и Аурелия не могла поймать ни одной. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он сделал, за то, что он сказал, за то, что он посмел прикоснуться к ней так, словно имел на это право. Но где-то в самой глубине, там, куда она боялась заглядывать даже в мыслях, жило другое, липкое и постыдное: память о том, как её пальцы сами скользнули в его мокрые волосы, как она притянула его ближе, как отвечала на поцелуй с той же жадностью, с какой он терзал её губы.       — Дура, — прошептала она в темноту одними губами. — Какая же ты дура, Аурелия.       Голоса донеслись не сразу. Сначала она подумала, что ей почудилось, — слишком густо замешаны были в голове вино, слёзы и усталость, — но звуки повторились, и Аурелия приподнялась на локте, прислушиваясь. Говорили в соседнем отделении шатра, там, где обычно сидели братья и отец, обсуждая дела допоздна.       Она не разбирала слов, но в интонациях Тибольта слышалась такой гнев, что у неё похолодело внутри. Тибольт всегда был вспыльчив, но таким злым она не слышала его давно.       Аурелия села на постели, свесив босые бледные ноги на медвежью шкуру, постеленную поверх соломы. Джейн спала в углу, свернувшись калачиком на своей кровати, и даже не шевелилась. Девушка помедлила мгновение, борясь с желанием зарыться обратно в подушки и заткнуть уши, но голоса становились громче, и в их интонациях слышалось такое, отчего сердце начинало биться быстрее.       Она поднялась, накинула поверх ночной сорочки тонкую шаль и, стараясь ступать бесшумно, двинулась к выходу из своего закутка. Пальцы сами собой коснулись ворота сорочки, проверяя, прячет ли кружево то, что должно оставаться скрытым.       В общей части шатра горело больше свечей — отец не любил сидеть в темноте.       Дамон Ланнистер стоял у походного стола, заваленного картами и свитками, и устало потирал виски кончиками пальцев, словно у него раскалывалась голова. Герольд нашёлся у входа — он был заспанным, в одной рубахе, наспех заправленной в штаны, и светлые волосы его торчали в разные стороны, точно он только что вскочил с постели. Тибольт уже натянул куртку и теперь застёгивал перевязь с мечом, движения его были резкими, нервными, полными едва сдерживаемой злости.       — Я должен, — процедил Тибольт сквозь зубы, даже не глядя на отца. — Клянусь Семерыми, отец, я сделаю это.       — Ты никуда не пойдёшь, — голос Дамона прозвучал устало, но твёрдо, как камень. — Ты понял меня, Тибольт? Я запрещаю.       Тибольт резко обернулся, и в свете свечей лицо его казалось высеченным из гранита — жёстким, злым, с хищным прищуром глаз. Золотые локоны спадали по его плечам, завиваясь на концах.       — Запрещаешь? — переспросил он с насмешкой, и у Аурелии мурашки побежали по спине. — Этот бешеный ублюдок должен получить по заслугам.       — Я запрещаю тебе лезть в то дерьмо, из которого ты можешь не выйти живым. — Дамон поднял на сына тяжёлый взгляд. — Эйрион принц крови. А ты… ты мой наследник, Тибольт.       Тибольт повёл головой и ничего не ответил. Он только дёрнул полог шатра и вышел в ночь, даже не оглянувшись.       Герольд проводил брата взглядом, потом перевёл глаза на отца, и в этом взгляде читалась усталая обречённость, словно он уже знал, чем всё кончится.       — Иди за ним, — сказал Дамон, и голос его дрогнул всего на миг, но Аурелия услышала эту дрожь. — Не дай ему наделать глупостей, Герольд.       Герольд кивнул и шагнул к выходу, но в этот момент Аурелия выскользнула из своего укрытия.       — Стой!       Голос её прозвучал хрипло и сорвано от слёз и от страха, который комом встал в горле. Она не знала, о чём они говорят, но одно имя, сорвавшееся с губ отца, полоснуло по сердцу острее ножа.       Эйрион.       Неужто они узнали? Не могли! Не могли…       Она перехватила брата за руку чуть выше локтя, вцепившись пальцами в тёплую ткань рубахи. Герольд замер, обернулся, и в глазах его мелькнула смесь удивления и тревоги.       — Что произошло? — выдохнула Аурелия, глядя то на брата, то на отца. — Вы говорили про Эйриона? Что он сделал?       Герольд не ответил. Он смотрел на неё, и взгляд его медленно скользил по лицу, опускаясь ниже, к шее, прикрытой кружевом сорочки. Аурелия почувствовала, как холодеет внутри, но не отстранилась. Брат чуть придвинулся ближе, и его пальцы — тёплые, живые, такие родные — коснулись её щеки. Он убрал прядь волос, упавшую на лицо, завёл её за ухо, и это движение вышло таким бережным, таким привычным с детства, что у неё защипало в глазах от новых, непрошенных слёз.       Но потом его пальцы скользнули ниже, коснулись ворота сорочки, ткани на шее, и Аурелия замерла, боясь дышать. Она видела, как Герольд хмурится, как взгляд его темнеет, становясь жёстче, и в этом взгляде читалось всё: он понял. Он не мог знать наверняка, но догадывался, чувствовал, видел больше, чем она хотела бы показывать.       — Что случилось? — повторила она шёпотом, и в голосе её звучала мольба:       «Не спрашивай сейчас ничего. Пожалуйста».       Герольд молчал. Он только сжал её пальцы в ответном жесте, поднес к губам, целуя тыльную сторону ладони, и перевёл взгляд на отца.       Дамон стоял у стола, и лицо его в полумраке казалось холодным и чужим. Он смотрел на дочь, и Аурелия вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которую застали за чем-то постыдным.       — Что произошло? — спросила она в третий раз, и голос её сорвался. — Вы говорили про него. Я слышала имя.       Дамон выдержал паузу. Потом опустился на складной стул и снова потёр виски — жест усталого человека, который слишком много думает и слишком мало спит.       — Принц Эйрион, — начал он медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, — устроил сегодня показательную расправу. В лагере была кукольница. Молодая девица, из Дорна, кажется. Они ходили по ярмаркам с представлениями. Она показывала историю про убийство драконов.       Аурелия моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.       — Кукольница? — переспросила она, не понимая. — И что?       — А то, — Дамон усмехнулся, — что драконы для Таргариенов священны. Особенно сейчас, когда у них нет ни одного живого. Эта женщина имела глупость показать, как гибнет дракон. А Эйрион, видите ли, счёл это оскорблением своего дома.       — И что он сделал? — голос Аурелии прозвучал глухо, ей казалось, что она провалилась под лед, в воду, сковавшую ее с ног до головы.       — То, что умеет лучше всего, — Дамон посмотрел на неё в упор. — Он приказал своим людям схватить её. А потом, прямо при всех, начал ломать ей пальцы.       Аурелия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за руку Герольда, чтобы не упасть, и брат тут же поддержал её, придерживая за талию.       — Боги, — выдохнула она. — Боги милостивые…       — Это ещё не всё, — Дамон говорил ровно, раздражённо сминая пергамент. — Какой-то межевой рыцарь, дурак, каких свет не видывал, решил, что может защитить эту глупую женщину. Он набросился на принца.       Сердце Аурелии пропустило удар, а потом забилось раненной птицей в груди.       — Он мёртв? — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Эйрион? Он… он убил его?       Дамон напрягся. Весь, с головы до ног — Аурелия видела, как каменеют его плечи, как сжимаются челюсти, как взгляд становится острым, пронизывающим её насквозь.       — Нет, — сказал он после долгой паузы. — Идиот этот жив. Вмешались принц Бейлор и Валарр. Они отправил его в темницу. Завтра будет суд.       — Нет! — Аурелия мотнула головой, и жест вышел резким и истеричным. — Я не про него. Эйрион? Он жив?!       Тишина повисла в шатре такая густая, а напряжение искрилось — чиркни спичкой, и начнёт полыхать всё адским пламенем. Герольд замер, вцепившись пальцами в её плечо. Дамон смотрел на дочь долго и пристально, словно видел впервые.       — Жив, Аурелия, — ответил он наконец ровным голосом, но от этого, почему-то, у неё заболело сердце. — Может, только зуб потерял. Жаль, правда, что не все.       — Верно. — Герольд усмехнулся. — Ему было бы полезно поесть через трубочку.       Она отпустила руку брата. Сделала шаг назад, потом другой, пока спиной не упёрлась в деревянный столб, поддерживающий шатёр. Дождь всё так же барабанил по крыше, свечи догорали, роняя тени на усталые лица родных, а Аурелия стояла и смотрела в одну точку, не видя ничего.       Живой.       Он живой.       Она должна была чувствовать облегчение? Или злость? Или презрение к человеку, который способен на такую жестокость? Вместо этого внутри, в самой глубине, шевельнулось тёмное и постыдное облегчение. Такое сильное, что на миг потемнело в глазах.       Он жив.       А калека-кукольница, лишившаяся пальцев, уже не имела значения. И межевой рыцарь, гниющий в темнице, тоже не имел значения.       Аурелия закрыла глаза, и перед взором снова всплыло его лицо — мокрое от дождя, с разбитой губой и безумным блеском в лиловых глазах.       Она ненавидела его. Боги, как же она его ненавидела. От этой ненависти, горячей и липкой, не оставалось спасения даже здесь, в тишине шатра, под защитой отца и братьев.       — Подожди… — Аурелия распахнула веки. — Причем тут Тибольт?!       — Он попросил суда поединком. — Герольд моргнул.       — Против Эйриона?       — Да, Аурелия… Против кого ещё? — Дамон смотрел на дочь нечитаемым взглядом.       — Хорошо. — Она кивнула. — И всё же, причем здесь, седьмое пекло, Тибольт?       — Эйрион отказался. — Герольд презрительно хмыкнул. — Он… Он решил устроить Суд Семерых, Рели.       Аурелия не сводила зелёных глаз с брата, сложив руки на груди, а потом, медленно, словно камешки складывались, она начала понимать. Перед глазами вновь потемнело, а воздуха в груди стало критически не хватать. Она не понимала, что с ней происходит. Лёгкие будто горели, каждый звук звучал слишком громко и одновременно, словно издалека. В ушах шумела кровь.       — Рели? — Герольд поймал её за талию, удерживая на месте. — Семеро! Дыши, Рели! Дыши!       Отец поднялся следом, быстро наливая воды в кубок.       — Аурелия! Девочка моя, посмотри на меня!       Она даже не видела чётко их лиц, всё перед глазами плыло, словно кто-то со всей дури приложил её головой о каменную стену.       — Тибольт… — Она вцепилась пальцами в руку брата. — Он собирается… Он… он…       — Тебе надо успокоиться! — Герольд паниковал с каждой секундой все больше. — Отец!       Дамон брызгал на её лицо воду.       — Нет! — Она яростно замотала головой. — Нет… нет-нет-нет.       Если бы она осталась с Эйрионом, если бы задержалась с ним, то он бы не пошёл никуда, не узнал об этой кукольнице, ничего не было бы!       — Мне надо к брату, — она отмахнулась от них. — Сейчас же!       Герольд кивнул, но обнял сестру, прижимая к себе. Его сухие губы коснулись её макушки.

***

      Аурелия почти выбежала из отцовского шатра, не дожидаясь ответа, — шаль соскользнула с плеч и упала на мокрую землю у входа, но она даже не обернулась. Джейн принесёт потом, если надо будет. Сейчас каждая минута, каждое мгновение, проведённое здесь, в тепле и безопасности, казались предательством. Тибольт там один, злой, как тысяча демонов, с этим его мечом и с этой его дурацкой гордостью, которая вечно тащит его в самое пекло.       Герольд нагнал её в два шага, схватил за локоть, разворачивая к себе. В свете факелов, что горели у входа в их шатёр, лицо его казалось бледным и встревоженным, светлые волосы всё ещё торчали в разные стороны, и от этого он походил на большого взъерошенного птенца, который никак не может понять, куда подевалась мать.       — Рели, стой. Ты в чём собралась идти? — Он кивнул на её сорочку, на босые ноги, на тонкую ткань, которая уже на глазах пропитывалась влагой от мороси, всё ещё висящей в воздухе. — Тибольт никуда не денется за пять минут, пока ты оденешься.       — Я не могу ждать, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку. — Ты слышал его. Он же… он же убьёт кого-нибудь, Герольд. Или убьют его.       — Именно поэтому я иду за ним, — брат не отпускал, — и именно поэтому ты сейчас пойдёшь и наденешь что-нибудь приличное, а не это… — Он повёл подбородком, окидывая взглядом её ночной наряд. — Рели. Пожалуйста. Две минуты.       Она хотела возразить, хотела закричать, что каждая секунда на счету, что Тибольт уже ушёл, что она чувствует, как внутри всё разрывается от страха, — но вместо этого почему-то кивнула. Герольд смотрел на неё так, как смотрел, когда они были детьми, а она падала и разбивала коленки. Ей хотелось плакать.       — Жди здесь, — приказала она и нырнула обратно в шатёр, проскочив мимо отца, который так и сидел у стола, уронив голову на руки.       Джейн уже не спала — стояла у постели, прижимая к груди то самое платье с высоким воротом, тёмно-зелёное, почти чёрное в полумраке, расшитое серебряной нитью по манжетам и вороту. Глаза у служанки были красные, но слёз уже не было, только преданность и испуг.       — Миледи, — выдохнула она, подавая платье. — Я помогу.       Аурелия не ответила. Она стянула через голову мокрую сорочку, бросила её на пол, даже не глянув, и шагнула в шуршащий шёлк, который Джейн уже держала раскрытым. Ткань скользнула по телу холодом, прильнула к влажной ещё коже, и Аурелия вздрогнула.       — Застегни, — велела она, поворачиваясь спиной.       Пальцы Джейн, ловкие и быстрые, побежали по ряду мелких пуговиц, затягивая шёлк на спине. Аурелия смотрела в темноту шатра, на тени от свечей, на силуэт отца, замерший у стола, и думала только об одном: Тибольт не должен узнать. Никто не должен узнать. Если Тибольт узнает, он убьёт Эйриона. Или Эйрион убьёт его. Или они убьют друг друга, и тогда…       Мысль оборвалась, потому что додумать её было слишком страшно.       — Готово, миледи, — прошептала Джейн.       Аурелия повернулась, взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце, что стояло на сундуке. Ворот сидел высоко, скрывая все следы. Усталые зелёные глаза, опухшие от слёз, смотрели на неё из тёмного стекла, да губы, всё ещё припухшие после его поцелуев, алели ярко, как маков цвет.       — Хорошо, — сказала она тихо. — Будь здесь.       Герольд ждал там же, где она его оставила. При виде сестры он облегчённо выдохнул и протянул ей руку.       — Идём, — сказал он просто. — Я знаю, где его искать.       Они двинулись через лагерь, и ночь обступила их со всех сторон. Дождь и правда затих, только редкие капли срывались с пологов палаток да с ветвей деревьев, что росли неподалёку, разбиваясь о лужи с тихим звоном падающих капель. Воздух, чистый и свежий после ливня, пах мокрой землёй, прелой листвой и дымом от костров, что всё ещё тлели кое-где, разбрасывая вокруг рыжие искры.       Лагерь спал. Точнее, не спал, но затих — после турнира, после пира, после всего, что случилось сегодня, люди попрятались по палаткам, залечивая раны и переваривая выпитое. Только стража попадалась на пути, и редкие пьяные, что не могли найти дорогу к своим шатрам и брели наугад, распевая старые песни.       Герольд вёл её уверенно, петляя между палатками, обходя лужи, которые в темноте казались чёрными провалами в никуда. Аурелия молчала, только сжимала его руку и считала шаги, чтобы не думать о том, что будет, если они не успеют.       — Фоссовей припёрся к нам, — сказал вдруг Герольд, когда они завернули за очередной шатёр и вышли к небольшой поляне, где стояло несколько палаток. На одну из них — тёмно-алую, с вышитым золотым яблоком на пологе — он и указал взглядом. — Значит, Тибольт там.       Он взял её под руку крепче и потянул к входу.       Они вошли без предупреждения, просто отдёрнули тяжёлый полог и шагнули внутрь, даже не спросив разрешения. Каждая секунда промедления стоила бы ей ещё нескольких ударов сердца, и без того колотившегося с тревогой слишком быстро.       Внутри было тепло и натоплено — жаровня в углу дышала жаром, разгоняя сырость, что просачивалась снаружи. Горели свечи, десятка два, расставленные по столам и сундукам, и в их свете Аурелия увидела его.       Брат сидел в кресле, вальяжно развалившись, закинув ногу на ногу, и жевал яблоко. Не откусывал, как делают приличные люди, а срезал тонкие дольки кинжалом, который держал в левой руке, и отправлял их в рот одну за другой. Лезвие то и дело мелькало в его пальцах, перекатываясь, крутясь, описывая замысловатые петли, — Тибольт всегда так делал, когда нервничал или злился, хотя никто, кроме родных, этого не замечал. Для посторонних это было просто красивое представление, ловкость рук, которой он любил щеголять.       Правая рука его лежала на подлокотнике, сжимая огрызок плода, но взгляд был устремлён куда-то в угол, мимо людей, мимо свечей, в самую глубь собственных мыслей.       Аурелия выдохнула.       Так громко, что Тибольт дёрнулся и перевёл на неё взгляд. В этом взгляде мелькнуло удивление и раздражение, а потом что-то похожее на вину, но он тут же спрятал всё за привычной усмешкой.       — Рели? — протянул он, отправив в рот очередную дольку. Кинжал в руке на миг замер, но тут же снова ожил, закрутился меж пальцев. — Ты чего не спишь?       Она не ответила. Просто стояла и смотрела на него — живого, целого, сидящего здесь с яблоком и ножом, а не валяющегося где-нибудь в грязи с пробитой головой, — и чувствовала, как отпускает. Медленно, со скрипом, но отпускает тот ледяной ужас, что сковал её в шатре отца.       А потом она уловила движение.       Аурелия перевела взгляд и замерла.       У стены, у самого входа, прижимаясь спиной к деревянному столбу, стоял юноша. Высокий, широкоплечий, с простым, чуть глуповатым лицом и руками, которые он сжимал в кулаки, словно не знал, куда их деть. Узнавание пришло не сразу, а через секунду-другую, когда Аурелия вгляделась в его лицо и вдруг вспомнила.       Она почувствовала, как губы её тронула лёгкая, почти невольная улыбка, но зато искренняя, впервые за этот долгий, страшный вечер. Юноша заметил её взгляд, выпрямился, переступил с ноги на ногу, и на лице его отразилось такое смятение, что улыбка стала чуть шире.       — Сир, — Аурелия кивнула ему, и голос её прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё ещё дрожало от пережитого. — Рада вас видеть.       Он моргнул, открыл рот, закрыл, снова переступил с ноги на ногу и в конце концов просто неловко поклонился, как кланяются статуям в септе, а не живым людям.       Аурелия сделала шаг вперёд, к Тибольту, но взгляд её всё ещё был устремлён на юношу. Она остановилась рядом с креслом брата, и Тибольт, не глядя, поймал её запястье. Он поднёс руку к губам, поцеловал ладонь, задержав губы на костяшках на миг дольше, чем следовало, и Аурелия почувствовала, как от этого простого жеста теплеет в груди.       — Не говорите мне только, — произнесла она, все ещё глядя на юношу, — что вы собираетесь тоже участвовать в этой резне?       Она постаралась вложить в голос побольше лёгкости, даже шутливости, чтобы скрыть тот ужас, который охватывал её при одной мысли о завтрашнем дне. Но юноша, кажется, не заметил фальши — он смотрел на неё с таким выражением, будто она говорила на неизвестном языке и он изо всех сил пытался понять хоть слово.       — Вы знакомы? — спросил Тибольт, отпуская её руку и снова принимаясь за яблоко.       Кинжал в левой руке сверкнул в свете свечей, отрезая дольку.       — Да. — Аурелия кивнула. — Имела честь.       Она снова посмотрела на юношу, и тот под её взглядом зарделся, как девица на выданье. Шея под завязками его плаща пошла красными пятнами, и Аурелии вдруг стало его даже жаль: такой большой, такой нескладный, и так явно не привыкший к вниманию благородных дам.       — Как вас зовут? — спросила она мягко. — Я забыла совсем спросить в прошлый раз.       Юноша сглотнул. Кадык дёрнулся на его мощной шее. Он вновь переступил с ноги на ногу, сжал кулаки, разжал и наконец выговорил:       — Я… — голос его сел, и он прокашлялся. — Сир Дунк… Сир Дункан Высокий, моя леди.       Аурелия вежливо кивнула.       — Сир Дункан, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Так что вы делаете здесь? Неужто тоже собираетесь участвовать? — Она помолчала, глядя ему в глаза, и добавила уже тише: — Не стоит, прошу вас. Вы хороший человек. Не рискуйте своей жизнью.       Тибольт вдруг хрипло рассмеялся, откинув голову назад, так что золотые кудри заплясали по плечам. Кинжал в его руке на миг замер, но тут же возобновил свой танец, сверкая в свете свечей.       Аурелия растерянно посмотрела на брата, не понимая, что он нашёл смешного в её словах.       — Моя леди… — подал голос Дункан, и в голосе его звучала такая мука, что Аурелия перевела взгляд обратно на него.       Он смотрел на неё, на Тибольта, снова на неё, и лицо его выражало совершенную безнадёжность человека, который оказался меж двух огней и не знает, в какую сторону бежать, чтобы не сгореть.       — Я бы очень хотел не участвовать, — выговорил он наконец. — Но я не могу… Иначе принц Эйрион отрубит мне ногу и руку… Так принц Бейлор мне сказал.       Аурелия замерла.       Она смотрела на Дункана и внутри неё что-то обрывалось, падало в пропасть, разбивалось вдребезги с осознанием сказанного. Это он тот самый межевой рыцарь, который напал на принца!       — Ваш брат очень благородный человек, моя леди, — сказал Дункан. — Я никогда этого не забуду. — Он моргнул, часто-часто, словно борясь со слезами, и добавил совсем тихо: — Тибольт согласился биться за меня завтра.