Глава 2. Сгорая заживо.

      Солнце уже давно опустилось за стены замка, и большой зал, выделенный для королевской семьи и их приближённых, утопал в медовом свете десятков свечей. Воздух был пропитан запахом жареного мяса и пряных соусов, а слуги сновали вдоль столов, подливая вино в кубки и меняя блюда, но Эйрион не чувствовал ни голода, ни жажды.       Он сидел по левую руку от отца, у дальней стены, откуда открывался вид на весь зал, и лениво водил остриём вилки по куску мяса, распластавшегося на серебряном блюде. Золотистый сок вытекал из надрезов, смешиваясь с тёмной подливкой, но Эйрион смотрел сквозь него, не видя.       Перед глазами стояло другое.       Алый бархат платья, светлые волосы, выбившиеся из сложной причёски и упавшие на вспотевший висок. Он усмехнулся, всё ещё ощущая её запах, аромат роз и чего-то такого сладкого, но идеально подходящего только ей. Аурелия пахла божественно — отрицать это было бессмысленно. Как сладкий пирог, но вместо начинки, пропитанный смертельным ядом.       И этот… этот мужик.       Эйрион сжал вилку так, что пальцы побелели, и отложил прибор в сторону, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он помнил всё до мельчайших подробностей: огромные ладони, сжимающие её талию, то, как этот деревенщина смотрел на неё, когда ставил на землю — с обожанием, словно она явилась ему во плоти самой Девы.       Грязные руки на её талии.       Эйрион моргнул, прогоняя видение, и потянулся к кубку с вином. Красное, терпкое, обжигающее горло, оно хоть немного приглушало его ярость, но не могло стереть воспоминание о том, как близко этот нищеброд стоял к ней.       Он должен выйти на ристалище против этого идиота. Эйрион уже представил себе это с пугающей ясностью: копьё, нацеленное ровно в центр щита, удар, от которого противник вылетит из седла и грохнется в пыль, ломая кости. Если этот ублюдок, конечно, вообще не струсит выйти на турнир.       Мысль о том, что парень мог быть её рыцарем, мелькнула в голове и тут же погасла. Если бы он имел отношение к дому Льва, то выглядел бы иначе. Опрятный плащ с гербом, вычищенные сапоги. Она бы сама прицепила ему на рукав свой платок или что там эти леди делают со своими рыцарями.       А этот… заштопанный, обтрёпанный, с обкусанными ногтями.       «Вот же змея», — подумал он.       Пальцы, сжимающие кубок, дрогнули, и вино плеснулось через край, залив скатерть тёмным пятном.       — …говорю тебе, это не может продолжаться! Я не позволю, чтобы из-за твоей дури весь двор судачил о нас!       Эйрион поднял взгляд.       Отец сидел напротив, отодвинув тарелку, и смотрел на него в упор. Тяжёлый взгляд Мейкара Таргариена не предвещал ничего хорошего. Губы его были плотно сжаты, желваки ходили под бледной кожей, а пальцы барабанили по столешнице с раздражающим ритмом.       Эйрион моргнул, пытаясь сообразить, что пропустил.       — Что? — выдохнул он коротко.       Мейкар дёрнулся так, словно сын ударил его по лицу. Он резко поднялся, опрокинув стул, и в три шага оказался рядом. Пальцы отца впились в плечо с такой силой, что Эйрион не сдержал гримасы боли.       — Ты будешь делать вид, что не слышал меня? — прошипел Мейкар, наклоняясь к самому уху, так, чтобы слышал только сын: — Твои братья ещё не доехали, и неизвестно где они, а ты уже втягиваешь нашу семью в скандал. Тебе мало того, что было четыре года назад? Думаешь, лорд Ланнистер забыл? Думаешь, я забыл?       Эйрион сглотнул. Плечо горело огнём под отцовскими пальцами, но он заставил себя не дёргаться и не показывать слабость.       — Валарр преувеличивает, отец, — голос его прозвучал ровно, даже лениво. Он позволил себе короткий смешок, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Мы встретились во дворе случайно. Я поздоровался с леди. Разве это преступление?       — Не лги мне. — Мейкар надавил сильнее, и Эйрион стиснул зубы. — Я знаю тебя. И я знаю, чем заканчиваются твои «приветствия».       Эйрион молчал, глядя отцу в глаза. В них плескалась такая усталость, смешанная с гневом, что на мгновение ему стало почти стыдно. Почти.       — Если я увижу тебя рядом с ней ещё раз, — Мейкар говорил тихо, но каждое слово падало, как удар молота по наковальне, — я лично прослежу, чтобы ты отправился обратно в Летний замок и сидел там, пока я не решу иначе. Ты даже в отхожее место будешь ходить с моего позволения, Эйрион. И не надейся на милость. В этот раз я не отступлю.       Он разжал пальцы и выпрямился, бросив на сына взгляд, полный такого откровенного презрения, что Эйрион на миг забыл, как дышать.       Принц Мейкар отошёл к своему месту, поднял стул и сел, жестом подзывая слугу, чтобы тот сменил скатерть. Больше он на сына не смотрел.       Эйрион сидел неподвижно, чувствуя, как пульсирует боль в плече там, где впивались пальцы принца несколько мгновений назад. Он сжал кубок с вином, но пить не стал. Отца не стоило зря гневить. Мейкар умел держать слово, и «ссылка» в Летний замок была вполне реальной угрозой.       Но он не мог смириться с этими словами.       Она ускользнула от него однажды. Четыре года назад, когда он был молод и глуп, когда позволил себе поверить, что всё под контролем. Он допустил ошибку — дал ей уйти, позволил ей закрыться в Утёсе Кастерли, дал время стереть себя из её памяти.       Он больше не ошибётся.       Эйрион поднял взгляд на Валарра. Кузен сидел через несколько человек от него, спокойный, как удав, и о чём-то негромко беседовал с Бейлором. Свет свечей падал на его каштановые волосы, заставляя серебряную прядь мерцать, и Эйрион вдруг почувствовал, как зубы сводит от злости.       Конечно. Конечно, Валарр тут же побежал к дяде и отцу, чтобы спасти невинную деву от злого дракона и выглядеть героем в её глазах.       — Кузену стоило бы думать о турнире, а не о чужих разговорах, — произнёс Эйрион достаточно громко, чтобы его услышали. Он растянул губы в лёгкой улыбке. — Потому что я выбью его из седла в первом же поединке.       Валарр перевёл на него взгляд. Спокойный, чуть насмешливый, как у человека, который слышит пустой лай щенка.       — Я обязательно дождусь этого, — ответил он негромко. — О-о, — растянул наследный принц. — Кстати, Ваше Высочество, примите к сведению, что сидеть в седле и владеть копьем ещё надо уметь… Это не то же самое, что трепать языком.       — Валарр. — Бейлор перевёл взгляд на сына. — Будь вежливым. Ты за столом, а не в кабаке.       — Прости. — Наследный принц опустил взгляд в тарелку.       Эйрион усмехнулся. Каким же Валарр был жалким — чуть что, и прятал голову в песок, стоило отцу сделать ему замечание.       Он усмехнулся одним уголком губ и опустил взгляд в тарелку. Мясо окончательно остыло, жир застыл белёсой коркой на подливке, но Эйрион не замечал этого. Принц сложил ладони на коленях, чувствуя в кармане шпильку.       «Оставь себе… не хочу пачкаться после тебя».       Её слова жгли сильнее пощёчины, что Аурелия влепила ему. Она сказала, что испачкалась о него. О него! О принца, о дракона! Она предпочла бы выбросить вещи, только бы не хранить ничего, к чему он прикоснулся.       В груди зашевелилось противное чувство, словно змея, поднимавшая свою голову.       Аурелия смотрела на него так, словно он был чудовищем, выползшим из пекла.       Эйрион моргнул и понял, что всё это время сжимал в пальцах салфетку, превратив её в смятый комок ткани. Он разжал пальцы, откинулся на спинку стула и поднёс кубок к губам, делая большой глоток.       Вино обожгло горло, разлилось теплом внутри.       Она была прекрасна в своём гневе и в этой дурацкой попытке защитить того безродного идиота.       Он допил вино и жестом подозвал слугу, чтобы тот наполнил кубок снова.       Отец что-то говорил Бейлору, не глядя в его сторону. Валарр изредка поглядывал на него с тем выражением, с каким смотрят на припадочного, готового в любой момент начать биться в конвульсиях. Остальные за столом делали вид, что ничего не происходит, но Эйрион чувствовал их взгляды кожей.       Ему было всё равно.       Он снова провалился в воспоминания, прокручивая из раза в раз то мгновение, когда подхватил её у самой земли. Как она врезалась в него, ударившись щекой о брошь, как её волосы щекотнули ему подбородок, как пахло от неё.       Он чувствовал себя больным.       Аурелия тогда замерла в его руках на одно бесконечное мгновение, прежде чем пришла в себя и начала вырываться.       На одно мгновение она была его. Только его.       Эйрион допил второй кубок так же быстро, как первый, и жестом попросил ещё.       В голове начинало приятно шуметь, края предметов смазывались, но мысль о ней не отпускала. Она въелась под кожу, пустила корни глубоко внутрь, и теперь вырвать их можно было только вместе с мясом.       Он думал о её тонкой талии, о прелестной груди, виднеющейся в этом высоком вырезе. Аурелия казалась такой набожной для всех — носила эти дурацкие украшения с семиконечной звездой. Седьмое пекло… Как она могла тогда себе позволять одеваться так, чтобы каждый идиот пялился?       Он видел картины того, как снимает с неё это платье, как разглядывает её тело. От мысли провести языком по её соскам, вжать в себя, укусить за шею и брать так, чтобы каждый слышал стоны удовольствия, в его крови кипел огонь, а внизу живота тянуло. Он ощущал, как твердеет в штанах, и закинул ногу на ногу.       Каждая шлюха, которую он имел в борделе, была поразительно схожа с ней. Золотоволосая и зеленоглазая. И всё же ни одна из них не могла потушить в нём это пламя желания, как если бы была ею.       Эйрион усмехнулся в кубок.       — Ты пьян, — раздался голос отца неожиданно близко.       Эйрион поднял голову и понял, что Мейкар стоит рядом, глядя на него сверху вниз. В глазах отца читалось такое знакомое выражение — смесь брезгливости и усталости.       — Нет, — ответил он коротко.       — Иди проспись немного перед турниром и постарайся не опозорить нашу семью больше, чем уже опозорил сегодня. — Мейкар развернулся и вышел из-за стола, уводя с собой Бейлора.       Как же это было гадко — Мейкар таскался с братом всегда и везде.       Эйрион остался сидеть.       Он смотрел на огоньки свечей, оплывающих в высоких подсвечниках, на слуг, убирающих со столов еду. Где-то вдали играла музыка, доносились смех и голоса — пирушка набирала обороты.       Ему не хотелось ни смеяться, ни пировать.       Он запустил руку в карман и нащупал там тонкий холодный металл украшения. Принц достал шпильку, поднёс к глазам, пытаясь сфокусировать зрение, чтобы рассмотреть её при тусклом свете свечей.       Золото, тонкая работа мастера своего дела и маленький камешек на конце — то ли гранат, то ли рубин, в полутьме он не мог разобрать.       Эйрион сжал её в кулаке так, что острый конец впился в ладонь.       Боль отрезвила на мгновение.       Завтра он выйдет на ристалище, а сегодня эта честь за кузеном. Но пусть Семеро помогут тому, кто встанет у него на пути. Даже если это будет Валарр.       Он пробьёт любой щит.       А потом он найдёт способ снова приблизиться к ней. Отец может грозить ссылкой, Валарр может строить из себя благородного принца, а она может ненавидеть его всеми фибрами своей львиной души.       В голове навязчиво стучало: «Она будет моей».

***

      Вечер опустился на Эшфорд тяжёлым пологом ночной прохлады, но турнирное поле всё ещё полыхало огнями. Сотни факелов были воткнуты в землю вдоль ристалища, и их пляшущее пламя отражалось в доспехах рыцарей и драгоценностях знатных дам, превращая наступающую темноту в декорацию для последних поединков дня. Воздух, остывший после дневного зноя, пах дымом, конским потом и вином — сладковато-терпкая смесь, от которой у Эйриона слегка кружилась голова.       Он сидел на трибуне, отведённой для королевской семьи, чуть поодаль от отца, и барабанил пальцами по деревянному подлокотнику. Камзол его был тёмно-бордового цвета, расшитый чёрными драконами с распростёртыми крыльями, и нити тускло мерцали в свете факелов. Чёрные кожаные перчатки лежали на коленях, сжатые в кулак, а высокие сапоги из мягкой кожи были плотно стянуты шнуровкой у щиколоток. На груди поблёскивала брошь — золотой дракон с рубиновыми глазами, подарок матери на шестнадцатые именины. Он носил её всегда.       Принц знал: он выглядит достойно своего статуса и многие взгляды задерживаются на нём дольше положенного. Однако, единственный взгляд, который ему был желанен, он никак не мог поймать.       Эйрион обвёл глазами трибуны напротив.       Вот дом Хайтауэров — старый лорд с женой и тремя дочерьми, все в серо-зелёном, как и положено их дому. Вот Редвины, Тиреллы…       Он нашёл её.       Аурелия сидела в третьем ряду, чуть левее центра, рядом с братом. Герольд склонился к её уху, что-то нашёптывая, и она запрокинула голову, смеясь так открыто и звонко, что Эйрион, казалось, услышал этот смех даже сквозь гомон толпы и лязг металла с ристалища.       Она выглядела идеально.       На Аурелии было платье цвета нежной розовой розы, расшитое золотыми нитями по подолу и рукавам. Вырез оставлял открытыми плечи — круглые, гладкие, бледные в свете факелов, и Эйрион поймал себя на том, что не может отвести взгляда от того места, где ключицы сходились в ложбинку у основания шеи. Волосы её были убраны в замысловатую причёску, перевитую золотыми лентами.       Герольд снова что-то шепнул ей, и она толкнула его в плечо, продолжая смеяться. А потом, Эйрион почувствовал, как внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту — Герольд взял с блюда, стоящего между ними, виноградину и поднёс к её губам.       Аурелия открыла рот, принимая угощение, и её зубы на мгновение сверкнули в улыбке, когда она прокусила кожицу, сок стекал по пальцам Ланнистера.       Эйрион замер.       В голове, медленно, словно кто-то намеренно капал чёрный яд в чистую воду, начали расползаться мысли. Таргариены женились на сёстрах испокон веков. Это было их право, их традиция, их чистота крови. Они не видели в этом ничего постыдного. Но Ланнистеры…       А что если Аурелия решила, что это норма для всех? Что если для неё теперь нет ничего запретного в том, чтобы позволять брату кормить себя с рук, спать в одной постели, делить не только трапезу, но и ложе?       Он видел, как Герольд смотрит на неё с обожанием, нежностью и с чем-то таким, от чего желчь подступала к горлу.       Он сидел слишком близко к ней.       «Они же Ланнистеры, — подумал Эйрион. — Золотые львы. Иногда они женятся на кузинах, но братья и сёстры…»       Он отбросил это прочь, стиснул зубы так, что скулы свело судорогой. Глупости. Она не такая. Она не посмела бы. И, все же, его взгляд метался между Герольдом и Аурелией, выискивая новые подтверждения, новые детали, которые могли бы доказать его правоту или, на что он надеялся, развеять подозрения.       Герольд наклонился, поправил выбившуюся прядь у её виска, и она не отшатнулась, лишь улыбнулась ему так нежно, словно это было в порядке вещей.       Эйрион сжал подлокотник так, что дерево жалобно скрипнуло.       — Прекрати, — раздался тихий голос отца рядом.       Эйрион дёрнулся, но не обернулся. Мейкар сидел, не глядя на сына, устремив взгляд на ристалище, где двое рыцарей разъезжались для новой схватки, но Эйрион знал: отец видел всё. Видел, куда он смотрит, и как смотрит.       — Я ничего не делаю, — ответил он так же тихо.       — Ты пока ничего не делаешь, — отрезал Мейкар.       Эйрион промолчал.       Внизу, на ристалище, скрещивались копья. Грохот расколотого дерева прокатился над трибунами, и толпа взревела. Эйрион перевёл взгляд на арену и увидел, как Тибольт Ланнистер, старший брат Аурелии, поднимает руку в победном жесте. Его противник, сир Эндроу, валялся в пыли, пытаясь подняться на разъезжающихся ногах.       Шесть копий. Тибольт сломал шесть копий, прежде чем выбить этого идиота из седла. Эйрион помнил Тибольта четыре года назад — самоуверенного, вспыльчивого, но не настолько злого. Сейчас в том, как старший Ланнистер гарцевал на коне, чувствовалась новая и пугающая агрессия. Словно он вышел на ристалище не славу добывать, а убивать.       Эйрион перевёл взгляд на Аурелию.       Она вскочила со своего места, прижимая ладони к груди, и когда Тибольт, сняв шлем, поклонился в сторону Ланнистеров, она восторженно закричала. Она хлопала в ладони, сияя ослепительной улыбкой, и Герольд рядом с ней делал то же самое.       Эйрион до боли хотел, чтобы она так кричала для него. Чтобы вскакивала, когда он выбивает противника из седла и смотрела на него с этой безумной гордостью, с этим обожанием и восторгом.       Он сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло.       Тибольт уехал с ристалища под оглушительный рёв толпы, и глашатай вышел вперёд.       — Следующий поединок! — голос его прокатился над полем. — Валарр Таргариен, принц Семи Королевств, против сира Абелара Хайтауэра!       Эйрион выпрямился, впиваясь взглядом в ворота, откуда должен был появиться кузен.       Конь Валарра был чернее ночи. Доспехи кузена, искусно подогнанные по фигуре, горели воронёной сталью, щит также покрывала чёрная эмаль, из которой словно вырастал трёхглавый дракон, выложенный алым цветом так ярко, что он будто светился изнутри. Копьё в руке Валарра было длиннее обычного, и по древку его вилась алая лента. На шлеме принца, закрывавшем всё лицо, распростёр крылья тот же дракон — символ их дома. Теперь он и вправду напоминал настоящего дракона, парящего над ристалищем.       Эйрион смотрел, как кузен занимает позицию, и внутри закипала чёрная, липкая ненависть к нему. К этому благородному принцу, которого все любили и восхищались.       Сир Абелар Хайтауэр, опытный рыцарь, выглядел жалко на фоне Валарра. Копья сшиблись раз, другой, третий. На четвёртом заходе Валарр выбил Хайтауэра из седла, и толпа взревела, приветствуя принца.       Эйрион стиснул зубы, готовясь к тому, что кузен сейчас уедет, как и положено, скромно принимая победу. Он делал так всегда.       Но Валарр не уехал.       Он развернул коня и медленно, торжественно, словно на параде, направился вдоль трибуны.       К Ланнистерам.       Эйрион замер.       Валарр остановил коня прямо напротив того места, где сидела Аурелия. Он снял шлем — медленно, давая всем рассмотреть своё лицо. Каштановые волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу, серебряная прядь горела в свете факелов, как расплавленное серебро.       — Леди Аурелия! — голос Валарра прозвучал громко, перекрывая гул толпы. — Я знаю, что турнир посвящён леди Гвин, но позвольте мне сделать выбор заранее. Если судьба позволит мне остаться среди защитников, я хотел бы преподнести свою победу вам.       Он протянул руку в стальной перчатке, разжав поводья.       — Не окажите ли вы мне знак своего внимания?       Эйрион перестал дышать.       Он видел, как Аурелия замерла, как расширились её глаза, как она растерянно оглянулась на отца, Дамона Ланнистера, Старого Льва, сидящего в первом ряду с непроницаемым лицом.       Дамон коротко кивнул.       Аурелия поднялась, и в свете факелов Эйрион увидел, как дрогнули её губы то ли от волнения, то ли от смущения. Она подошла к ограде, перегнулась через неё, и Эйрион заметил, как вырез платья чуть сместился, открывая ещё больше бледной кожи.       Она запустила руку за корсаж платья, прямо туда, где ткань плотно облегала грудь, и достала белый платок, бросая принцу.       Валарр поймал ткань, сжал в кулаке, поднёс к лицу, словно вдыхая запах или целуя, и поклонился.       — Благодарю вас, миледи. Вы сделаете меня счастливейшим из рыцарей.       Аурелия мягко, смущённо и чуть растеряно улыбнулась ему, а потом вернулась на своё место.       Эйрион вскочил.       Он не помнил, как это произошло, просто ноги сами подняли его вверх, а руки сжались в кулаки, готовые придушить кузена прямо сейчас. В глазах потемнело от ярости, и единственное, что он видел, — это то, как Валарр убирает её платок за пазуху, как касается ткани, которая только что касалась её тела.       Тяжёлая рука отца впилась ему в плечо с такой силой, что Эйрион едва не рухнул обратно на скамью.       — Сядь, — прошипел Мейкар, вдавливая его на место. — Сядь немедленно, идиот.       Эйрион дёрнулся, но отец держал крепко, не давая сорваться с места. Он перевёл взгляд и встретился глазами с Бейлором. Десница смотрел на него прищурившись, словно прикидывал, насколько опасен этот взбесившийся щенок.       Эйрион опустился на место.       Плечо горело от отцовской хватки, в висках стучала кровь, а перед глазами всё ещё стояло то, как Валарр берёт платок, как касается его, как улыбается.       Он заставил себя дышать глубоко через нос и снова поднял взгляд на трибуну Ланнистеров.       Аурелия смотрела прямо на него.       Их взгляды пересеклись через всю ширину ристалища, через пляшущие огни факелов, через сотни людей, заполнивших трибуны. Он видел, как она плотно поджала губы и резко отвернулась к своему ненаглядному брату.       Эйрион усмехнулся одними уголками губ и откинулся на спинку скамьи, наблюдая, как слуги готовят ристалище к следующему поединку.

***

      Покои принца Эйриона были самыми дальними и, наверное, самыми маленькими — Мейкар распорядился так, чтобы держать сына подальше от лишних глаз и лишних искушений. Внутри было тихо, только ветер изредка шевелил тяжёлую ткань штор, да где-то вдалеке слышались пьяные голоса рыцарей, всё ещё празднующих первый день турнира.       Эйрион лежал на спине, уставившись невидящим взглядом в потолок, где плясали тени от одинокой свечи. В пальцах правой руки он машинально крутил шпильку — она давно нагрелась от его тепла.       Аурелия.       Мысль о ней не отпускала ни на мгновение. Он перебирал в памяти каждую деталь сегодняшнего вечера: как она смотрела на Валарра, как улыбалась ему, как запустила руку за корсаж и достала этот проклятый платок.       Она знала, что он сидит на трибуне. Знала, что видит всё это. Знала и всё равно сделала это.       Почему?       Эйрион сжал шпильку так, что острый конец впился в подушечку пальца, но боли не почувствовал. Она ведь должна была понимать. Должна была помнить, что он здесь, что он смотрит, что он не потерпит… А она улыбалась этому ублюдку.       Он хотел стереть эту улыбку с её лица. Он желал сжать пальцами её щёки так, чтобы губы сложились в бантик, и смотреть в эти зелёные глаза, пока она не поймёт свое место, не признает себя подле него…       Мысли текли медленно и вязко, как мёд, и сами собой сворачивали куда-то в сторону, где пахло её кожей и розовым маслом.       Эйрион вспомнил, как вырез её платья сместился, когда она перегибалась через ограду к Валарру. На одно мгновение ткань приоткрыла больше, чем следовало, — край груди, округлый и бледный, на который он не мог не смотреть. Он представил, как эта грудь выглядит полностью. Тяжёлая, наверное, и мягкая, с тугими сосками, которые так и хочется сжать губами.       Внизу живота привычно потянуло, разливаясь тяжестью.       Эйрион прикрыл глаза и позволил руке скользнуть вниз, под тонкую ткань ночных штанов. Его пальцы сомкнулись на члене — твёрдом, горячем и пульсирующем. Он представил, что это не его рука, а её — маленькая, с аккуратными пальчиками, которые дрожат от страха и желания одновременно.       Она стояла бы перед ним на коленях.       Да, именно так.       В этом дурацком розовом платье, спущенном до талии, с распущенными волосами, падающими на плечи золотым водопадом. Она смотрела бы на него снизу вверх этими своими зелёными глазами, и в них не было бы той ненависти, что он видел во дворе, а только покорность и желание угодить.       — Попроси, — шепнул он в темноту, двигая ладонью медленнее. — Попроси меня, Рели.       О да… Она бы попросила. Голосом, дрожащим от смущения и возбуждения. Она бы сказала, что хочет его, что сходит с ума, что готова на всё.       Эйрион закусил губу, ускоряя ритм.       Вот он сжимает её грудь — обе сразу, потому что ладони у него большие, а она такая маленькая, что помещается целиком. Кожа под пальцами нежная, горячая, сосок твердеет мгновенно, стоит только провести по нему подушечкой большого пальца. Она выгибается, запрокидывает голову, и он наклоняется, чтобы лизнуть — сначала осторожно, дразня, а потом вбирает в рот целиком, посасывая, покусывая, слушая, как она стонет.       Эйрион бы впитывал в себя её стоны, как самую лучшую мелодию.       — Ещё, — шепчет она. — Пожалуйста, ещё…       Эйрион застонал сквозь стиснутые зубы, двигая рукой быстрее. Он уже почти видел, как раздвигает её бёдра, как входит в неё одним плавными движением, как она вскрикивает и впивается ногтями ему в спину, царапая до крови. Он чувствовал это почти наяву — жар её тела, запах, вкус, слышал, как она выдыхает его имя…       Он был на грани. Ещё мгновение, и…       В его воспаленном разуме возникло совсем другое изображение.       Аурелия целовалась с Валарром.       Не так, как он только что представлял, покорно и нежно. Нет. Страстно, жадно, прижимаясь к нему всем телом, запустив пальцы в его каштановые волосы, перебирая пряди. Она стонет ему в рот, и Валарр сжимает её грудь — ту самую, которую Эйрион только что ласкал в своих мыслях.       Эйрион дёрнулся, словно на него резко вылили ведро ледяной воды, пытаясь сбросить гадкое наваждение.       Картинка не исчезала. Наоборот, она сменялась другой, ещё более противной.       Герольд, кормящий её виноградом, целует её в губы, вытирая сок с подбородка.       Рыцарь, тот самый ублюдок, который имел наглость прикасаться к ней, теперь держит её на руках, а она смеётся, запрокинув голову, и целует его в щёку, пока он сжимает её бёдра.       Эйрион отдёрнул руку так резко, словно обжёгся от самого себя.       Член всё ещё стоял каменным колом, пульсировал, требуя разрядки, но внутри всё кипело от злости, от отвращения к самому себе и к своему воображению, которое он не мог контролировать.       — Седьмое пекло, — выдохнул он хрипло.       Он сел на кровати, сжимая и разжимая кулаки. Принц тяжело дышал, остро чувствуя, как комната сжимается вокруг, начиная душить его.       Он встал.       Первый удар пришёлся по прикроватной тумбе — дерево жалобно хрустнуло, лампа слетела на пол, залив маслом ковёр. Эйрион даже не заметил. Второй удар — по высокой вазе с засохшими цветами, которую слуги забыли убрать. Осколки разлетелись по ковру.       Он не чувствовал, как острые края впиваются в босые ноги. Перед его глазами стояла пелена ярости, и единственное, что он видел, — это её насмешливое лицо.       Она смеялась над ним. Всегда смеялась.       В углу шатра стояло высокое зеркало в тяжёлой деревянной раме — подарок какого-то лорда, который надеялся выслужиться перед принцем. Эйрион подошёл к нему и замер.       Из зеркала на него смотрела Аурелия.       В этом своём дурацком розовом платье, с этой глупой улыбкой, с этими глазами, которые смотрели на него с презрением и превосходством.       — Сучка, — прошептал он и ударил кулаком в стекло.       Зеркало разлетелось с оглушительным звоном, осколки разметало во все стороны, порезав его руку, запястье и щёку. Эйрион замер, глядя на своё отражение в осколках — разбитое и искажённое на сотни частей.       Горячая кровь текла по его костяшкам, капая на пол, оставляя лужицы.       Он смотрел на неё.       Там, в осколках, она всё ещё была и ухмылялась ему со всех сторон сразу.       Эйрион сполз по стене, садясь прямо на пол, среди битого стекла и мусора. Рука пульсировала болью, кровь заливала штанину, но он не замечал. Он смотрел на свои окровавленные пальцы и не переставал думать о ней.       — Ведьма, — прошептал он в пустоту, закрывая глаза. — Чтоб ты сгорела в аду, Рели.

***

204 год от З.Э.

      Почти все обитатели Красного замка спали.       По крайней мере, так должно было быть в этот поздний час. Тёмные громады башен, редкие огоньки в окнах стражи и безмолвие, нарушаемое лишь шагами патрульных гвардейцев. Однако, внутри, в лабиринте коридоров и переходов, двое детей крались в темноте, зажимая рты, чтобы не рассмеяться слишком громко.       — Эйрион, если нас увидят… — шипела Аурелия, спотыкаясь в темноте и вцепившись в его руку.       — Не увидят, — отмахнулся он, таща её за собой. — Если ты не будешь визжать на весь коридор.       Она была смешной в этом наряде — тонкое голубое платье, наспех натянутое поверх ночной рубашки, кружево которой выглядывало из-под подола. Волосы её растрепались, выбились из косы и падали на лицо золотыми прядями, а зелёные глаза с большими зрачками в полумраке горели огоньками азарта и страха одновременно.       — Я не визжу. Визжат поросята, — возмутилась она шёпотом. — Но если мой отец узнает, что я шляюсь по ночам с тобой, он тебя…       — Что он мне сделает? — Эйрион дёрнул её за руку, заставляя ускориться. — Я принц! Максимум что, так нажалуется моему отцу, а тому плевать.       Они вбежали на лестницу, и Аурелия ахнула, глядя вверх на бесконечные ступени.       — Ты издеваешься?       — Не ной, львёнок. — Эйрион уже тянул её наверх. — Оно того стоит.       Но Аурелия ныла, хоть и продолжала шагать позади, послушно, как и всегда, когда дело касалось его безумных идей. Эйрион ловил себя на мысли, что ему нравится чувствовать её ладонь в своей, знать, что она идёт за ним, доверяет, не спрашивая лишнего.       На третьем пролёте он споткнулся о собственную ногу и едва не полетел лицом вниз. Аурелия взвизгнула, вцепившись в его рубашку, чтобы он не упал, и они замерли, прислушиваясь, не проснулся ли кто?       Тишина.       — Ты неуклюжий как медведь, — выдохнула она, но тут же хихикнула.       — А ты тяжёлая, как слон, — огрызнулся он. — Тащу тебя наверх почти, а ты ещё и жалуешься.       — Ты не тащишь меня! Нёс бы на руках, то мог бы пожаловаться, а так… — Аурелия закатила глаза. — И вообще, я не просила этого.       — Просила. Вчера. Ты сказала, что хочешь увидеть звёзды.       — Я имела в виду — выйти во двор! — Она толкнула его в плечо. — А не таскаться по лестницам!       Эйрион закатил глаза в ответ, но руку её не отпустил.       Наконец, лестница кончилась. Тяжёлая дверь поддалась с тихим скрипом, и они вышли на узкую веранду, опоясывающую башню.       Аурелия замерла, пытаясь отдышаться. Грудь её тяжело вздымалась под тонкой тканью, щёки раскраснелись, и на лбу выступила испарина.       — Ты… — выдохнула она, упираясь руками в колени. — Ты сумасшедший. Ты знаешь это?       — Знаю. — Эйрион ухмыльнулся. — Но ты же всё ещё здесь.       — Дура, видимо, я. — Она выпрямилась и уже открыла рот, чтобы продолжить ругаться, но он шагнул к ней и закрыл ей глаза ладонями. — Эй! — возмутилась Аурелия. — Что ты…       — Подожди, — сказал он тихо. — Сейчас.       Он развернул её лицом к городу и убрал ладони.       Аурелия замерла.       Королевская Гавань лежала внизу, как на ладони. Тысячи огоньков мерцали в темноте, растягиваясь до самого горизонта. Чёрная лента воды угадывалась вдали, усыпанная отражениями звёзд. Ветер пах морем и ночными цветами из королевского сада.       — Ох, — выдохнула она тихо.       Эйрион смотрел не на город. Он смотрел на неё — на то, как в её зелёных глазах отражаются огни, как губы приоткрывались от восхищения, а ветер трепал её растрёпанные волосы.       — Красиво, да? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       — Очень, — прошептала она.       Принц шагнул ближе, вставая рядом, опираясь локтями на каменное ограждение.       — Я часто сюда прихожу, — сказал он негромко. — Смотрю на город и представляю… Ну, что я лечу над ним. На драконе. Как наши предки.       Аурелия повернула голову, и в её глазах заплясали смешинки.       — На драконе?       — А что такого? — Он дёрнул плечом. — Драконы же были. Я читал про них. Вхагар, Балерион, Мераксес… Представляешь, каково это — рассекать воздух, смотреть на всё сверху, чувствовать, как ветер бьёт в лицо? Я… Я бы хотел себе такую, как Вхагар. Ты знаешь о принце Эймонде Таргариене? Я бы хотел быть, как он…       — Ты идиот, — мягко сказала Аурелия. — Драконов больше нет и никогда не будет.       — Знаю, — огрызнулся он. — И всё из-за этой шлюхи Рейниры.       Аурелия вскинула брови.       — Рейниры? При чём тут она?       — А при том. — Эйрион стукнул кулаком по парапету. — Она была «королевой» тогда, а значит, что должна была беречь драконов, понимаешь? А из-за того, что она развязывала войну, они все сдохли. Стояла бы себе в стороне, как нормальная женщина, и драконы бы жили.       — Стояла бы в стороне? — Аурелия хмыкнула. — А что ей надо было делать, по-твоему? Лично в бой бросаться с мечом во время бунта? Она же королева! И насчет войны… Ты думаешь, что она должна была сидеть и смотреть, как у неё отбирают корону?       — Принцесса она, — поправил он. — Эйгон был королём, а она лишь узурпировала то, что ей не принадлежит. Женщинам не место на троне, — отрезал Эйрион. — Вот лучшее доказательство. Из-за одной бабы полкоролевства сгорело и драконы вымерли.       — А как же Висенья? — Аурелия сложила руки на груди. — Королева Висенья Таргариен. Она была женщиной, и ничего — сидела на троне, и драконы были, и меч у неё был. Или это не считается?       Эйрион замялся, переступая с ноги на ногу.       — Это… Это другое.       — Почему же?       — Потому что она была первой! — воскликнул он. — И вообще, она замужем была за Эйгоном Завоевателем, они вместе правили. А Рейнира…       — Рейнира тоже была замужем, — перебила Аурелия. — Дважды. Почему ты оцениваешь Висенью тем, что она была замужем? Она и без мужа была великолепной!       — Ты специально меня злишь? — Он развернулся к ней, но в глазах его не было злости, а только досада.       Аурелия очаровательно улыбнулась, как делала это всегда.       — Ты сам начал.       Эйрион фыркнул и шагнул к ней. Обнял со спины, положив подбородок ей на плечо, и уставился на город. Она не отодвинулась — только чуть напряглась на мгновение, а потом расслабилась, позволяя ему стоять так.       — И всё же, ты придурок, — прошептала она.       — Знаю.       Они молчали долго. Ветер шевелил волосы, внизу мерцали огни, где-то далеко лаяли собаки и перекликалась стража.       — Ты слишком много времени проводишь с Валарром, — сказал Эйрион наконец, не меняя позы. Аурелия молчала. — Я знаю, что дядя Бейлор присматривает ему партию, — продолжил он, и голос его стал жёстче: — И я знаю, что в списке есть ты.       Он отстранился, шагнул к парапету и со всей силы пнул каменную кладку. Нога отозвалась болью, но он не подал виду. Ещё бы он показывал это перед ней!       — Я поговорю со своим отцом, — сказал он, глядя вниз, на огни. — Чтобы ты стала моей женой.       Между ними воцарилась тишина.       Эйрион обернулся.       Аурелия стояла неподвижно, вцепившись пальцами в каменное ограждение. В свете звёзд и далёких огней её лицо казалось очень бледным, и на нём, впервые за всё время, что он знал её, не было ни улыбки, ни смешинок в глазах, ни тепла.       Светлые брови девочки слегка нахмурились.       — Ты же хочешь этого, да? — спросил он неуверенно.       Аурелия перевела на него нечитаемый взгляд, но всё ещё ничего не ответила.       Эйрион замер, чувствуя, как внутри разрастается холод. Ветер больше не казался тёплым, а огни внизу красивыми.       — Рели? — позвал он тихо.       Она отвернулась к городу.       — Смотри, — сказала она ровно. — Вон там, кажется, звезда упала…       Эйрион не посмотрел в ту сторону. Он не сводил взгляда с её профиля. Принц изучал плотно сжатые губы и пальцы, побелевшие от напряжения.       — Надеюсь, ты успела загадать желание? — тихо спросил он.

***

      Эйрион сидел в седле, чувствуя, как под ним переминается с ноги на ногу его гнедой жеребец. Конь фыркал, тряся головой, и поводья в руках принца слегка подрагивали от его нетерпения. День выдался ясным, с высоким синим небом, на котором не было ни облачка, и солнце палило нещадно, заставляя воздух дрожать над турнирным полем. Толпа на трибунах гудела, как огромный улей, полный возбуждения и предвкушения, — простолюдины теснились внизу, у деревянных заграждений, а знать сидела выше, в тени навесов, обмахиваясь веерами и потягивая вино из кубков. Запах пыли и пота висел в воздухе густым облаком, смешиваясь с ароматом жареного мяса от торговых лотков на краю поля.       Эйрион тронул поводья, выводя жеребца в центр проезда, где солнце падало особенно щедро, и медленно поднял забрало. Толпа взорвалась одобрительным гулом. Серебряные волосы, влажные от пота, упали на лоб, и Эйрион тряхнул головой, откидывая их назад. Его тёмно-лиловые глаза прищурились от яркого света, а тонкие губы тронула лёгкая усмешка, которую можно было счесть за приветствие. Он чувствовал на себе сотни взглядов — восхищённых, завистливых, настороженных. Принц Бейлор, сидевший на королевской трибуне, кивнул ему коротко, с той холодной вежливостью, которую Эйрион ненавидел, — дядя никогда не одобрял его. Принц не ответил на кивок.       Его взгляд уже скользнул дальше, через поле, к противоположной трибуне, где сидела она.       Аурелия. В золотистом платье, её волосы, как и всегда были уложены в высокую и сложную причёску, перевитую лентами. Она сидела прямо, с плотно сжатыми губами, и не смотрела на него — уставилась куда-то в сторону, кажется, на глашатая, объявлявшего следующий поединок. Однако, Эйрион точно знал: она чувствует его взгляд. Чувствует, как он обжигает её кожу, как проникает внутрь, выискивая трещины в этой её броне из глупой гордости. Усмешка на его губах стала шире.       Он не поехал к ней. Ещё не время. Вместо этого Эйрион развернул коня и направил его вдоль ряда шатров, где отдыхали рыцари, готовясь к своим схваткам. Жеребец шагал ровно, копыта взбивали пыль, и принц чувствовал, как внутри него нарастает знакомая ярость, что жгла его всю ночь, после того, как он разбил зеркало и смотрел на свои окровавленные руки.       Он остановился в десятке шагов от алого шатра, увенчанного золотыми головами львов.       Тибольт Ланнистер уже был на ногах. Он стоял, опираясь на копье, и смотрел на приближающегося принца с таким выражением лица, словно заранее знал исход любой схватки. Старший брат Аурелии выглядел свежим, несмотря на вчерашние поединки: золотые волосы были зачёсаны назад, доспехи блестели, как будто только что отполированные. Лицо его раскраснелось от предвкушения, глаза засияла, в каждой линии тела сквозила та самоуверенность, которую Эйрион ненавидел больше всего на свете.       Тибольт перехватил копьё удобнее и ухмыльнулся.       — Ваше Высочество оказали нам честь, — голос его сквозил презрением, привлекая внимание соседних рыцарей. — Не желаете ли скрестить копья в первой же вашей схватке?       Он сказал это так, словно бросал вызов сам. Ланнистер усмехался, глядя на принца снизу вверх, и в этой усмешке не было ни капли почтения. Эйрион почувствовал, как пальцы, сжимающие поводья, дрогнули.       Он хотел вызвать Тибольта прямо сейчас. Хотел стереть с его лица самодовольную ухмылку одним ударом копья.       — Обязательно, — кивнул он. — Но в другой раз.       Он снова взглянул на трибуну Ланнистеров. Аурелия сидела напряжённо, её пальцы сжимали подлокотники. Она смотрела на него теперь — прямо, без улыбки, с холодным блеском в зелёных глазах.       Жеребец шагал вперёд, и Эйрион чувствовал, как толпа затихает, ожидая его выбора.       Он остановился у чёрного шатра с трёхглавым драконом на полотне — у Валарра. Кузен сидел в кресле, уже в доспехах, и беседовал с оруженосцем, но при виде Эйриона поднял голову. Их взгляды встретились, и в этот миг эмоции взяли верх: ярость, ревность, обида — всё, что копилось с вчерашнего вечера, вырвалось наружу, как пламя из пасти дракона. Валарр взял её платок, улыбался ей, касался ткани, которая была на её теле.       Принц сжал челюсти так, что зубы скрипнули.       — Кузен, — произнёс он громко, чтобы слышали все.       Толпа ахнула. Валарр замер, затем медленно встал, лицо его осталось спокойным, но в глазах мелькнула искра то ли удивления, то ли гнева. Эйрион краем глаза увидел, как на королевской трибуне Бейлор прищурился, внимательно следя за ними, а отец вскочил с места, готовый окликнуть сына. Однако, десница положил руку на плечо Мейкара, останавливая его, и что-то шепнул — Эйрион не услышал слов, но понял: дядя позволяет Таргариенам показать на что они способны.       — Коня, — бросил Валарр своему оруженосцу.       Тот подвёл его жеребца — чёрного, как ночь, с блестящей упряжью. Кузен сел в седло спокойно, взял копьё и щит, и они выехали на поле под гул толпы. Эйрион снова взглянул на Аурелию: она сидела вся бледная, не сводя с него взгляда.       «Смотри, Рели. Не смей отводить взгляд», — подумал Эйрион, опуская забрало.       Глашатай объявил поединок, и они разъехались по концам ристалища. Жеребец под Эйрионом фыркал, готовый сорваться с места, и принц сжал копьё. Он не сводил взгляда с черной фигуры на противоположном конце.       Кони сорвались с места и земля летела в разные стороны из-под копыт.       Первый заход: кони рванули вперёд, копья скрестились с оглушительным треском, и оба разлетелись. Толпа взревела. Эйрион развернул коня, чувствуя, как адреналин кипит в крови. Он швырнул обломок на землю, протягивая руку, чтобы оруженосец вложил новое копьё.       Второй заход. Эйрион прищурился через щель в забрале, видя, как Валарр мчится навстречу.       Он оказывал ей внимание. Всё началось из-за него, и спустя столько времени он не унимался никак.       Валарр. Валарр. Валарр.       Он чуть опустил копьё, целясь не в щит, а ниже — в шею коня кузена. Удар вышел идеальным: дерево вонзилось в плоть с хрустом, конь Валарра заржал дико, забил копытами и рухнул, увлекая всадника за собой. Кровь брызнула алым фонтаном, и толпа взвыла от недовольства и презрения. Крики: «Позор!» прокатились по трибунам, но Эйрион не слышал их. Он усмехнулся под шлемом, разворачивая коня.       Сын Бейлора вылетел из седла, грохнулся в пыль, перекатился и… вскочил на ноги. Эйрион не успел даже моргнуть, как услышал скрежет металла — принц обнажил сталь своего клинка.       — Ilībōños! — выплюнул на валирийском Валарр. — Vīlībās! Ynoma vīlībās!       Эйрион отбросил поводья и спешился, обхватывая пальцами эфес меча, чтобы вытащить свой клинок.       Лезвия встретились со скрежетом. Вокруг кричали, гвардейцы пытались пробраться через толпу, которая не пропускала их, явно довольная этим исходом.       Они сошлись в центре поля, и второй удар Валарра пришёлся по щиту Эйриона с такой силой, что рука онемела. Принц ответил, целясь в плечо, но кузен парировал, и сталь зазвенела в очередной раз. Они кружили в вихре, нанося удары без жалости. В их жилах текла одна кровь, но в этот миг они были врагами, хуже, чем на войне.       Валарр был быстрее, чем он ожидал. Меч наследника Бейлора мелькал, как молния, и Эйрион почувствовал жжение в ноге, когда клинок рассёк бедро. Горячая кровь потекла по ноге, но он не отступил: ударил в ответ и попал в плечо. Валарр зашипел, хватаясь пальцами за порез на мгновение, которого хватило Эйриону, чтобы он ударил его по икрам, сбивая с ног.       Они уже не фехтовали, а просто дрались: удары сыпались градом, щиты трещали, доспехи гнулись. Валарр утянул Эйриона за собой, и они покатились по пыли, борясь на земле.       Кузен оказался сверху, его кулак в тяжёлой перчатке врезался в шлем Эйриона, раз, другой — мир закружился, во рту появился вкус крови. Принц дёрнулся, ударил щитом по голове кузена, оглушая его, и перевернул: теперь он был сверху, придавливая Валарра к земле, и бил щитом по шлему, раз за разом, слыша хруст металла и стоны.       — Она моя! Моя! — шипел Эйрион, продолжая наносить удары.       И тут сильные руки рванули его вверх, отрывая от кузена. Эйрион брыкался, пытаясь вырваться, но хватка была железной.       — Kelīs! — заорал Мейкар прямо в ухо, тряся сына. Потом он стянул с него шлем. — Mittys! — Отец заехал рукой ему прямо по лицу.       Эйрион сплюнул кровь, чувствуя, как болит всё тело — нога, челюсть, руки.       Рядом Бейлор поднимал Валарра с земли, удерживая, чтобы сын не бросился обратно в драку. Принц ощутил прилив такого чистого удовольствия от того, что вывел из себя кузена, что его губы растянулись в ухмылке.       — Ты… — выдохнул Валарр, вытирая кровь с лица. — Ты заплатишь! Клянусь, заплатишь!       — Замолчи! — рявкнул Бейлор, встряхивая сына. — Оба замолчите!       Мейкар потащил Эйриона прочь, волоча буквально за собой. Толпа бушевала, крики смешивались в сплошной гул, и в эту последнюю секунду, перед тем как отец затолкнул его в шатёр, Эйрион поймал взгляд Аурелии.       Она стояла на краю трибуны, бледная, как снег, а её глаза были полны ужаса и отвращения.