Глава 5. Именем Воина.

      Солнце наконец пробило утреннюю хмарь, и теперь его лучи косо падали на истоптанное поле, высвечивая каждую кочку и лужу, оставшуюся после ночного дождя. Воздух, сырой и тяжёлый, ещё хранил запах мокрой земли, но сквозь него уже пробивалась другая, более острая вонь конского пота и железа. Аурелия ощутила сладковато-металлический привкус во рту, что всегда предшествовал большой крови.       Толпа за спиной гудела, как огромный улей, и этот гул въедался в виски, так что кровь в них пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу.       Ланнистер сидела, не чувствуя собственного тела.       Пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, давно онемели: она вцепилась в дерево так, будто от этого зависела её жизнь, и, словно разожми она руки, её саму вышвырнуло бы сейчас на это поле под копыта лошадей, удары копий и мечей.       Герольд сидел справа, и его локоть то и дело касался её плеча, но даже это привычное прикосновение не могло согреть. Внутри всё застыло, обратилось в ледяную пустоту, как и она сама.       Она не знала, за кого ей переживать.       Мысль эта пришла и впилась под кожу ядовитой занозой, от которой не было спасения.       Тибольт был там, на поле. Её брат, её защитник, вечно злой, вечно недовольный, но такой родной и любимый, что при одной мысли о том, что сталь может войти в его тело, у неё темнело в глазах. Она видела его алые доспехи ещё до того, как бой начался, — золотой лев на алом поле, гордый и яростный, готовый рвать и убивать.       Валарр тоже был там. Принц, который всегда смотрел на неё с такой мягкой улыбкой, вышел на это поле ради справедливости, ради того, чтобы помочь безродному рыцарю, которого все бросили. Если он погибнет… если его убьют…       Аурелия зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные искры.       Дункан. Он не сделал ничего плохого, только попытался защитить ту несчастную женщину, которую Эйрион калечил на глазах у всех, и теперь его жизнь висела на волоске, потому что Эйрион решил, что имел право распоряжаться чужими жизнями, лишь бы потешить своё эго.       Эйрион.       Она распахнула глаза и уставилась на поле, туда, где в лучах утреннего солнца блестели доспехи той стороны. Она не могла его разглядеть — мешали расстояние и другие всадники, но она знала, что он там. Она чувствовала его каждой клеточкой своего тела и израненной частицей души, которая уже четыре года пыталась забыть его и не могла.       Если он умрёт…       Мысль оборвалась, не успев оформиться до конца, потому что додумать её было слишком страшно и больно. Это ощущалось предательством по отношению к Тибольту, к Валарру, к самой себе.       — Вы дрожите, миледи.       Голос прозвучал откуда-то спереди и снизу, и Аурелия моргнула, с трудом фокусируя взгляд на мальчишке, который вдруг оказался прямо перед ней, на скамье, что шла ниже. Она не заметила, как он подошёл и сел, — слишком погружена была в свой внутренний ад.       Эйгон.       Её губы дрогнули в нервной улыбке. Что он сделал со своими волосами?       Маленький принц сидел, поджав под себя ноги, и смотрел на неё снизу вверх своими тёмными лиловыми глазами, в которых не было той наглости, что у Эйриона, и холодного превосходства Валарра.       Эйгон боялся и, в отличие от неё, не пытался скрыть это.       — Тебя это тоже касается, — ответила она, и голос её прозвучал хрипло, словно она долго кричала, хотя на деле не произнесла ни слова с самого утра.       Эйгон ничего не сказал. Он просто кивнул и отвернулся к полю, вцепившись пальцами в деревянный край скамьи так же отчаянно, как и она — в подлокотники своего кресла.       Внизу зашевелились. Глашатай вышел вперёд, что-то прокричал — Аурелия не слышала слов, только обрывки фраз, которые тонули в гуле толпы. Потом лошади дрогнули, перестраиваясь, и по рядам зрителей прокатился единый напряжённый вздох.       Началось.       Она не понимала, как можно сидеть и просто смотреть. Как можно быть этими людьми на трибунах, которые ждут зрелища, крови, когда боги наконец вынесут свой приговор, чтобы потом обсуждать его за обедом, смакуя подробности, как смакуют дорогое вино. Ей хотелось зажмуриться, заткнуть уши, убежать куда-нибудь, где не будет этого поля, этих криков, этого ужаса.       Но она сидела. Она сидела неподвижно и смотрела, потому что не смотреть было нельзя.       Потому что там был Тибольт. И Валарр. И Дункан. И он.       Всадники разъехались по концам поля, и Аурелия увидела, как дрогнули копья, опускаясь в боевое положение. Солнце блеснуло на острых наконечниках, и этот блеск показался ей насмешкой богов — слишком уж красивое зрелище.       Первыми сошлись те, кто был в центре. Она не успела понять, кто именно, — всё смешалось в один сплошной грохот, лязг металла и конское ржание, от которого кровь стыла в жилах. Копья ломались с отвратительным треском, кони сталкивались, и люди летели наземь, чтобы тут же исчезнуть в месиве из ног и грязи.       Аурелия зажала рот ладонью, чтобы не закричать.       Она искала взглядом Тибольта, но не могла найти — алые доспехи мелькали то тут, то там, смешиваясь с чёрными, серебряными, золотыми. Кто-то уже валялся на земле, пытаясь подняться, кто-то вытаскивал меч, бросая бесполезное копьё.       А потом она увидела их. Дункан и Эйрион.       Они неслись друг на друга с двух концов поля, и даже отсюда, с трибуны, Аурелия видела, как летят комья грязи из-под копыт жеребца Эйриона, как раздуваются ноздри лошадей, как поблёскивают острия копий, нацеленных друг другу в грудь.       Она перестала дышать.       Всё вокруг исчезло. Гул толпы, крики, даже биение собственного сердца — всё осталось далеко позади.       Огромный, нескладный Дункан на своём тяжёлом коне и дракон в чёрном, летящий ему навстречу.       Удар.       Она не поняла, что случилось. Просто в один миг они столкнулись — лязг, треск, конское ржание, и Дункан вылетел из седла.       Аурелия видела, как его конь завалился на бок, увлекая всадника за собой, как огромное тело грохнулось наземь, взметнув фонтан жидкой грязи. Глухой удар донёсся даже до трибун, или ей только показалось?       Она зажмурилась. Не могла больше смотреть. Не могла видеть, как Дункан, который так трогательно краснел при каждом её взгляде, лежит сейчас в грязи, может быть, истекая кровью. Не могла видеть Эйриона, который, наверное, уже разворачивает коня, чтобы добить поверженного врага, торжествующий и страшный в своей ярости.       Слёзы жгли ей глаза, но она не позволяла им пролиться. Нельзя! Львицы не плачут на людях, не показывают слабость и не выдают своих чувств. Но внутри всё кричало. За Тибольта, который сейчас рубился где-то там, в этой мясорубке. За Валарра, который рисковал жизнью ради чужого человека. За Дункана, который, кажется, был единственным истинным рыцарем из всех, кого она встречала.       — Не смотри, миледи, — раздался тихий голос Эйгона. — Если тяжело, не смотри…       Её губы дрогнули, пальцы вцепились в цепочку на шее, сжимая семиконечную звезду.       — Пожалуйста… — зашептала она молитву за того, кто разрывал её сердце на части снова и снова, и кому она, проклиная себя за это, желала остаться в живых.

***

      Адреналин кипел в крови, разгоняя её по жилам быстрее, быстрее, ещё быстрее, и мир вокруг сузился до одной-единственной точки — до огромной фигуры, что неслась на него с другого конца поля.       Дункан.       Эйрион улыбался, чувствуя, как губы растягиваются в хищном оскале. Он видел всё до мельчайших деталей: как этот деревенский ублюдок пытается удержать равновесие и как его копьё дрожит в руке. Идиот. Ничтожество, посмевшее прикоснуться к тому, что принадлежит дракону.       Копьё в руке Эйриона было тяжёлым, с отполированным древком, с заточенным наконечником, и, когда расстояние между ними сократилось до десятка ярдов, он чуть опустил остриё, целясь не туда, где дубовые доски и кольчуга прикрывали мягкое тело.       Удар вышел идеальным. Эйрион почувствовал, как копьё входит в плоть, пробивает кожу, мышцы, скользит между рёбрами, и это ощущение — упругое сопротивление, когда наконечник нашёл свою цель, — показалось ему слаще любого вина и любой женской ласки. Он не слышал, как закричал Дункан, но видел, как дёрнулось его огромное тело, выгнулась спина и руки выпустили копьё, пытаясь ухватиться за древко, торчащее теперь из бока.       А потом они разминулись, и Эйрион рванул вперёд, разворачивая коня, чтобы снова зайти на круг.       — Да! — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Да!       Он обернулся, ища взглядом свою жертву, и увидел: Дункан стоял на коленях в грязи, обеими руками вцепившись в обломок копья, торчащий из бока. Из раны хлестала кровь, заливая кольчугу, смешиваясь с грязью, в которую он упал. Рядом валялся щит — дубовый, красивый, с падающей звездой, — и это зрелище поверженного врага наполнило Эйриона такой чистой, первобытной радостью, что хотелось кричать во весь голос.       Но Дункан не умирал. Эйрион видел, как он, стиснув зубы, ухватился за древко, дёрнул и обломок вышел из раны вместе с фонтаном крови. Рыцарь пошатнулся, едва не упал, но устоял и даже нашёл в себе силы вытащить меч, хоть и видно было, что рука его плохо слушается.       — Живучий, как таракан, — прошипел Эйрион, пришпоривая коня.       Вокруг кипела битва. Где-то слева Тибольт Ланнистер, всё ещё с копьём, вышиб из седла одного из королевских гвардейцев, и белый плащ рухнул в грязь под копыта чужих коней. Справа отец уже спешился и рубился с кем-то из людей Дункана, но Эйриону не было до них дела.       Он направил коня прямо на Дункана, целясь сбить его с ног, добить, размазать в этой грязи, чтобы ни одна сволочь больше не смела поднимать на него руку. Эйрион видел, как расширяются глаза Дункана, как он пытается развернуться, подставить меч, но слишком медленно и неуклюже.       Удар.       Эйрион пронёсся мимо, разворачиваясь, и увидел, как Дункан пытается подняться на четвереньки, шарит рукой по земле в поисках меча, ведь грязь залепила ему забрало, и он ничего не видит.       Это было прекрасно.       Принц спешился, чувствуя, как ноги утопают в жидкой грязи, и поднял булаву. Он подошёл ближе, наслаждаясь каждым мгновением.       Дункан наконец поднялся, почти на ощупь.       — Жив ещё, межевой рыцарь? — спросил Эйрион, и голос его звучал обманчиво ласково. — Проси пощады и признай свою вину — тогда я, быть может, ограничусь рукой и ногой. Да, ещё зубы — но что такое зубы? Такой, как ты, годами может жить на гороховой похлёбке.       Дункан молчал, только смотрел на него с этим своим дурацким, упрямым выражением, и Эйрион вдруг понял, что даже сейчас, стоя на краю гибели, истекая кровью, этот человек не попросит пощады. Это было так глупо, так по-идиотски благородно, что у Эйриона внутри всё перевернулось от злости.       — Не хочешь? — переспросил он. — Тогда отведай вот этого.       Булава взвилась в воздух, описывая дугу, и обрушилась на шлем Дункана с такой силой, что металл жалобно застонал. Тело рыцаря дёрнулось, колени подогнулись, и он рухнул в грязь лицом вниз, даже не вскрикнув.       Эйрион занёс булаву для второго удара, чтобы добить уже окончательно, раскрошить этот глупый череп, как переспелую тыкву, и покончить с этим фарсом раз и навсегда, и в этот момент мир обрушился ему на голову.       Конь, вылетевший из ниоткуда, ударил его грудью, сбивая с ног. Эйрион покатился по грязи, чувствуя, как булава выскальзывает из руки, как грязь набивается в рот, в нос и за воротник доспехов. Он перевернулся, вскидывая голову, и увидел над собой алый цвет: золотой лев на нагруднике и лицо Ланнистера.       Эйрион вскочил на ноги, выхватывая меч, и в этот момент конь Тибольта мотнул головой и оказался прямо перед ним. Решение пришло мгновенно: принц просто полоснул клинком по натянутому брюху, и тёплая, скользкая волна хлынула ему на руку, когда лезвие вспороло плоть. Эйрион завалился вновь, когда ему прилетело копытом прямо в грудь, но он слышал дикое ржание.       Это был страшный звук, полный такой агонии, что у Таргариена на миг заложило уши. Животное рухнуло на бок, подминая под себя ноги, и Тибольт, только что заносивший меч для нового удара, дёрнулся, но спешился с такой скоростью, что Эйрион едва успел откатиться в сторону, уходя от лезвия с рукояткой золотого дракона, которое вонзилось в грязь там, где только что была его голова.       Тибольта сбил с места гвардеец.       Эйрион бросился к Дункану, всё ещё лежащему без сознания, и снова занёс булаву, которую успел подхватить с земли. Второй удар пришёлся по шлему — глухой, тяжёлый, от которого голова рыцаря мотнулась в сторону, как у тряпичной куклы. Дункан даже не шевельнулся, только кровь потекла из-под забрала, смешиваясь с грязью.       Это надо было закончить быстрее.       Эйрион шумно выдохнул, замахиваясь для третьего удара. Сталь звякнула о сталь.       Принц дёрнулся, чувствуя, как вибрация от удара отдаётся в руку, и увидел, что Тибольт перехватил его булаву своим мечом, отводя удар в сторону. Ланнистер стоял над телом Дункана, широко расставив ноги.       Они замерли на мгновение, сцепившись взглядами.       Удар пришёлся сбоку, и Эйрион не успел его парировать. Рядом оказалась тень.       Клинок Кайдена Хайтауэра вонзился ему в плечо, и Эйрион закричал не столько от боли, сколько от неожиданности и злости на самого себя. Нога подкосилась, он едва не упал, но устоял, разворачиваясь к новому врагу с булавой наготове.       Хайтауэр уже заносил меч для второго удара, но не успел.       Чей-то чужой конь врезался в него с такой силой, что Кайден вылетел из седла и исчез где-то в месиве из тел и грязи. Эйрион мельком узнал герб на всаднике — яблоко Фоссовея, чёрт бы его побрал, — и тут же забыл о нём, потому что Тибольт снова был рядом.       Они сошлись. Эйрион бил булавой, Тибольт отбивал мечом, и сталь звенела так, что закладывало уши.       Удар, ещё удар, ещё.       Ланнистер был силён, опытен, и каждое движение его меча было выверенным. Эйрион чувствовал, как плечо горит огнём и силы уходят с каждой секундой.       Если так пойдёт дальше, Тибольт его зарубит. На мечах, в ближнем бою, Ланнистер был лучше, намного лучше. Это Эйрион понимал с холодной, отрезвляющей ясностью.       Он отскочил назад, на мгновение разрывая дистанцию, и увидел в грязи щит — дубовый, облепленный грязью. Эйрион подхватил его, вскидывая на руку, и в тот же миг меч Тибольта обрушился на него с такой силой, что рука онемела от локтя до плеча. Дерево затрещало, но выдержало.       Эйрион ударил щитом, целясь в руку Тибольта, в ту самую, что сжимала меч. Удар пришёлся плашмя, и принцу показалось, что он услышал, как хрустнули кости.       Меч выпал из разжавшихся пальцев и упал в грязь. Тибольт отшатнулся, прижимая правую руку к груди, и на лице его, перекошенном болью и яростью, читалось непонимание того, что только что произошло. Рука висела плетью, бесполезная, сломанная, и Эйрион смотрел на это с таким наслаждением, что на миг забыл обо всём на свете.       Он ударил щитом снова, целясь в голову.       Тибольт рухнул на колени, потом завалился на бок, пытаясь заслониться здоровой рукой, но Таргариен уже стоял над ним, тяжело дыша, чувствуя, как кровь струится по руке, смешиваясь с грязью и потом. Булава в руке была тяжёлой, очень тяжёлой, и один удар — всего один удар — мог покончить со всем этим.       Он занёс оружие. Тибольт смотрел на него снизу вверх, и в глазах его не было страха. Только ненависть. Чистая, выжигающая всё вокруг ненависть, от которой Эйриону вдруг стало почти жарко.       «Добей его».       Мысль пришла и впилась под кожу раскалённым клеймом. Добить. Одним ударом. И не будет больше самодовольного льва, который смотрит на него с презрением, который стоит между ним и Аурелией.       «Она никогда тебя не простит».       Вторая мысль была сильнее первой. Она пришла откуда-то изнутри, из самой глубины, где ещё жило что-то, кроме ярости и желания убивать. Аурелия. Её лицо, её глаза, её губы, её пальцы, впившиеся ему в волосы под холодным дождём. Если он убьёт Тибольта, она возненавидит его так, что никакая сила в мире не сможет это изменить.       Булава дрогнула в руке.       Эйрион смотрел на Тибольта, на его сломанную руку, кровь, текущую из-под доспехов, и видел во взгляде дурацкую гордость, которая не позволяла даже сейчас, лёжа в грязи, попросить пощады. И вдруг понял, что не может. Не здесь, не так и не сейчас.       — Живи, — выдохнул он сквозь зубы. — Живи и помни, что я тебя пощадил, щенок.       Он толкнул Тибольта носком сапога, переворачивая на спину, и Ланнистер застонал, пытаясь прикрыться здоровой рукой от нового удара, которого не последовало. Эйрион уже отвернулся, разворачиваясь к телу Дункана, которое так и лежало в грязи, безвольное и беспомощное.       Осталось совсем немного.

***

      Она не поняла, когда именно поднялась на ноги.       Герольд рядом дёрнулся так резко, что едва не опрокинул скамью позади них — Аурелия слышала глухой стук дерева и чей-то возмущённый возглас, но звуки эти доносились словно сквозь толщу воды, приглушённые, далёкие и не имеющие значения. Всё сжалось сейчас до одной-единственной точки — до того места на поле, где в грязи, среди конских трупов и обломков копий, лежал её брат.       Тибольт.       Он лежал неподвижно, раскинув руки, и Аурелия видела только алый доспех и голову, запрокинутую так неестественно, словно шея у него была сломана. Рядом, в каком-то шаге, стоял Эйрион.       Её принц смотрел на Дункана. Разве её? Она не могла думать.       Тибольт остался лежать.       Мёртвый…       Мысль эта ударила под дых с такой силой, что Аурелия задохнулась. Она смотрела на неподвижное тело брата, и внутри неё что-то оборвалось, рухнуло в ледяную пропасть, разбилось вдребезги.       — Нет, — выдохнула она одними губами. — Нет, нет, нет…       В этот момент Тибольт шевельнулся.       Она не поверила своим глазам. Решила, что это наваждение, игра уставшего, измученного страхом сознания, которое отказывается принимать реальность. Но Тибольт шевельнулся снова — приподнял голову, повёл плечами, и Аурелия увидела, как он медленно, с трудом садится в грязи, опираясь на левую руку.       Живой.       Он был жив!       Воздух хлынул в лёгкие со свистом. Герольд, всё ещё стоящий рядом, дёрнулся и схватил её за плечо, но Аурелия не чувствовала его прикосновения. Она смотрела только на брата и на то, как он, морщась от боли, перехватывает правую руку левой, как нащупывает ремни доспеха, затягивая их туже, пытаясь остановить кровь, что текла из-под стальных пластин.       Потом Аурелия увидела, как брат тянется к мечу. Пальцы левой его сомкнулись на рукояти, подняли клинок из грязи, и Тибольт, пошатываясь, начал подниматься на ноги, опираясь на лезвие.       — Семеро… — выдохнула она одними губами, чувствуя, как сердце уходит в пятки, проваливается куда-то сквозь землю, в самое адское пекло. — Семеро милостивых…       Тибольт стоял, широко расставив ноги, чтобы удержать равновесие, левая рука сжимала меч, правая висела плетью, и смотреть на это было страшнее всего, потому что Аурелия знала, что он сейчас сделает. Знала, что ничто в мире не остановит его, пока Эйрион жив и стоит над телом человека, за которого Тибольт поклялся сражаться.       Она перевела взгляд на принца. Эйрион хромал, но она видела не чудовище. Аурелия видела мальчишку, что тащил её ночью на башню смотреть на звёзды, дул ей на разбитые колени и смеялся с её глупых шуток. Булава в его руке качнулась, заносясь для удара.       — Эйрион! — безумие, настоящее безумие сподвигло её на это. — Эйрион!       Он не слышал.       Аурелия рванулась вперёд, едва не перелетев через ограждение, и Герольд чудом успел схватить её за талию, удерживая на месте.       — С ума сошла?! — зашипел он ей в ухо, но она не слушала.       Она смотрела, как Тибольт движется за спиной Эйриона, как лев, крадущийся в высокой траве. Эйрион занёс булаву.       — Эйрион! Сзади! — закричала Аурелия что есть силы, голосом, сорванным и хриплым от слёз и страха. — У него нет ведущей руки!       Он услышал.       Эйрион развернулся так резко, что едва не упал, поскользнувшись на мокрой грязи, но в следующее мгновение меч Тибольта вошёл ему в бок.       Удар был страшен. Аурелия видела, как клинок вошёл в тело, как Эйрион выгнулся, запрокинув голову, и булава выпала из разжавшихся пальцев. Тибольт ударил ещё раз, целясь в шею, но Эйрион уже падал, заваливаясь на бок, и лезвие лишь полоснуло по воздуху.       Он рухнул в грязь, прижимая пальцы к боку. Тибольт стоял над ним, тяжело дыша, опираясь на меч здоровой рукой, и смотрел вниз, на поверженного врага. Кровь — чья-то, Эйриона или его собственная, — стекала, смешиваясь с грязью.       Аурелии показалось, что у неё остановилось сердце. Она не могла вдохнуть и не могла думать.       Только одно билось в голове, пульсировало в такт крови на висках:       Эйрион. Эйрион. Эйрион.

***

      Золотой лев атаковал неожиданно быстро для человека с перебитой рукой. Меч в его левой руке описывал широкие дуги, и Эйрион едва успевал уходить, отбиваясь, но не имея сил для контратаки. Удары Тибольта были яростными, и принц чувствовал, как с каждым разом его собственная защита становится всё слабее.       Она смотрела.       Мысль пришла некстати, сбивая и без того плохую концентрацию. Эйрион представил её красивое лицо и пропустил удар. Клинок Тибольта полоснул по бедру, туда, где пластины доспеха не прикрывали тело, переходя в таз, и вспыхнула острая боль.       Эйрион зарычал сквозь зубы, отступая назад, и прижал ладонь к ране. Кровь хлынула сквозь пальцы, горячая и липкая, заливая перчатку и штанину.       — Всегда мечтал убить дракона, — выдохнул Тибольт, занося меч для нового удара.       Тибольт ударил снизу, целясь в незащищённый бок, и Эйрион едва успел подставить щит, отводя клинок в сторону.       — Ты слышал её? — спросил он вдруг, рассмеявшись. — Она кричала мне. — Меч Ланнистера мелькал, и каждый удар приходился в щит, который Эйрион едва удерживал онемевшей рукой. — Она предупредила меня о тебе, — продолжал Эйрион, задыхаясь от смеха, чувствуя, как силы покидают его с каждым выдохом. — Потому что я ей нужен. Потому что она…       Нога принца подкосилась — рана в бедре оказалась серьёзнее, чем он думал. Кровь текла, не останавливаясь, и с каждым новым ударом и шагом сил оставалось всё меньше.       Аурелия кричала ему. Это сводило его с ума сильнее, чем любая боль.       Тибольт наседал, не давая передышки. Меч в его левой руке мелькал с пугающей скоростью — Ланнистер явно тренировался владеть оружием обеими руками, и сейчас эта предусмотрительность могла стоить Эйриону жизни.       Удар пришёлся по шлему, и голова мотнулась так, что перед глазами всё поплыло.       — Она моя… Была моей и будет всегда моей… — говорил он, как в бреду. — Я возьму её, разолью семя в её чреве, и ты будешь смотреть, как она рожает мне сыновей…       Эйрион упал на одно колено, поднимая щит для защиты.       — Я убью тебя! — Тибольт уже заносил клинок для решающего удара.       — Эйрион! Мой мальчик!       Принц узнал голос отца. Мейкар, пробившись сквозь месиво из сражающихся тел, обрушился на Тибольта с такой яростью, что Ланнистер едва успел уклониться. Сталь зазвенела, высекая искры, и отец оттеснил противника в сторону.       — Вставай, Эйрион! — рявкнул Мейкар, не оборачиваясь. — Вставай!       Эйрион поднялся, опираясь на меч, и увидел, как к Тибольту на помощь спешит Кайден Хайтауэр. Валарр оказался рядом через мгновение. Наследный принц, покрытый грязью и кровью, встал плечом к плечу с Тибольтом, принимая удар Мейкара на свой щит. Отец принял бой с ними, но даже его мастерства едва хватало, чтобы сдерживать троих. На каждый его удар приходилось сразу три.       — Kepus… — принц попытался двинуться вперёд, но едва вновь не упал.       Эйрион вдруг понял, что сейчас, именно сейчас, пока они заняты отцом, он может закончить то, ради чего всё это началось. Он повернулся туда, где ещё недавно лежало безвольное тело межевого рыцаря, готовое принять его последний удар, и замер.       — Седьмое пекло, — выдохнул Эйрион, и в этот момент мир перевернулся.       Таргариен покатился по земле. Грязь лезла в рот, в нос, в глаза, и Эйрион ничего не видел, только чувствовал, как его колотит о землю и рёбра трещат под тяжестью чужих ударов, которые выбивали из лёгких воздух.       Дункан. Он был сверху, прижимая принца к земле всей своей огромной тушей, и Эйрион слышал его тяжёлое дыхание. Но он был драконом.       Принц дёрнулся, извернулся, чтобы перехватить инициативу, и оказался сверху.       Аурелия. Он не имел права проиграть, когда она смотрела на них.       Рука принца нащупала клинок, спрятанный за поясом. Эйрион не думал долго. Он просто вонзил лезвие в бок Дункана, прямо туда, где уже была рана, когда древко копья пробило плоть. Пальцы немели, но он приложил усилие и провернул лезвие в плоти. Дункан закричал, выгнулся, и кровь хлынула из его рта, заливая подбородок, шею, доспехи.       «Когда же ты уже сдохнешь?»       Пальцы межевого рыцаря вцепились в плечо принца, разрывая края раны, которую и Эйрион успел получить. Перед глазами поплыло, и принц зашипел, дёрнулся, давая драгоценные секунды Дункану, который воспользовался ими сразу же, чтобы сбросить его с себя.       Они покатились по грязи, и принц потерял нож. Он вскочил, шатаясь, нашарил рукой меч, поднял его. Клинок казался неподъёмным теперь, когда силы стремительно покидали его с каждым мгновением.       Эйрион стоял над Дунканом, занося клинок.       Межевой рыцарь подкатился под ноги, обхватил одетыми в сталь руками его ляжки и дёрнул. Эйрион полетел вниз, ударился спиной о землю так, что из лёгких вышибло весь воздух, и, прежде чем он успел пошевелиться, межевой рыцарь уже был сверху.       — Эйрион! — крик донёсся с трибун, и сердце пропустило удар.       Дункан ухватился за щит принца обеими руками и крутанул так, что крепления порвались. Эйрион попытался ударить его обломком, но Дункан отбил руку и начал бить щитом по шлему. Снова и снова.       — Эйрион!       Эмалевое пламя на шлеме разлетелось вдребезги. Голова гудела, в ушах звенело, и Эйрион чувствовал, как кровь течёт по лицу из рассечённой брови и заливает глаза.       — Пожалуйста, Эйрион! Нет!       Дункан сшиб забрало. Эйрион даже не понял, когда это случилось, — просто вдруг ощутил, как холодный воздух касается лица, и увидел над собой серое небо и силуэт щита, занесённого для нового удара.       Принц перестал сопротивляться. Не потому, что больше не мог, хотя каждое движение действительно давалось с трудом, а тело превратилось в один сплошной оголённый нерв, а потому, что только так, лёжа в грязи под ударами, он слышал её голос.       — Сдавайся! — закричал Дункан, занося щит для нового удара.       Эйрион не ответил. Он был не здесь, а на трибуне, где билась в руках своего брата золотоволосая львица с глазами, полными слёз.       — Эйрион!       — Сдаюсь, — прошептал он, едва шевеля бледными губами. — Я сдаюсь.       Дункан, шатаясь, поднялся на ноги. Он оборвал застёжки своего шлема и отбросил его прочь. Эйрион закрыл глаза, чувствуя, как мир качается и плывёт.       Ублюдок ухватил его за ногу и потащил через поле, как мешок с дерьмом. Грязь набивалась под доспехи и за воротник, но принц не сопротивлялся.       Он слишком устал, чтобы делать хоть что-то.       Драконы не сдаются. Таргариены не просят пощады.       Но что может сделать дракон против собственного сердца?       Его дотащили до павильона, поставили на ноги и встряхнули так, что грязь с его доспехов полетела во все стороны.       — Скажи ему! — закричал Дункан ему на ухо, тряся принца за плечи.       Эйрион открыл глаза. Перед ним был дядя Бейлор, бледный, но с каменным лицом. Рядом — лорд Эшфорд, что-то бормочущий в свою седую бороду. Дальше — другие лорды, которых он не узнавал, и их лица сливались в одно расплывчатое пятно. Эйрион вдруг понял, что совсем не видит на левый глаз.       — Скажи ему! — повторил Дункан.       Эйрион перевёл взгляд туда, где на трибуне, за деревянным ограждением, Герольд держал Аурелию. Он закрывал ей рот рукой, пытаясь оттащить от края, но она вырывалась.       — Я отказываюсь от своего обвинения, — сказал он, сплёвывая кровь.       Дункан отпустил его.       Принц рухнул на колени, уронил голову и выплюнул грязь и траву изо рта. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело, и единственное, что он слышал сквозь этот звон, — её голос, повторяющий его имя.       Он закрыл глаза и улыбнулся разбитыми губами, проваливаясь в темноту.