Часть II. Королевская Гавань. Глава 6. На крючок.

203 год от З.Э.

      Солнце стояло в зените, и сад королевского замка утопал в тяжёлом, почти осязаемом мареве, которое поднималось от раскалённых каменных дорожек и стекало по стриженым кустам роз, заставляя воздух дрожать и плавиться, точно воск над свечой. Эйрион с силой обрушил тренировочный меч на соломенное чучело, и удар вышел таким яростным, что зелёная ткань лопнула, выпустив наружу облако трухи и пыли, которое тут же осело на его вспотевших лице и рубахе, смешиваясь с потом. Внутри кипело раздражение. Оно жгло его изнутри после разговора с отцом, который в очередной раз назвал его «слишком горячим» и «недостойным крови дракона». Отец никогда не скупился на слова, в отличие от своего брата Бейлора, к примеру, — тот был слишком сдержан для прямых оскорблений.       Он замахнулся снова, целясь в то место, где у чучела должна была быть голова, и деревянный клинок со свистом рассёк воздух, снёс соломенную башку с плеч, так что та отлетела в кусты жасмина, распугав маленьких оранжевых птиц, которые с возмущённым щебетанием взметнулись вверх. Эйрион проводил их взглядом и сплюнул на землю горькую слюну, а потом опустил меч и просто стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пот течёт по вискам и щекочет шею, собираясь в воротнике промокшей рубахи, которая противно липла к лопаткам.       — Мой брат сказал бы, что вы держите меч неправильно, мой принц, — звонкий голос раздался у него за спиной, и фраза явно была сказана с улыбкой, которая не была насмешкой, но и не была уважением, а находилась где-то посередине, в той опасной зоне, где обычно начинались неприятности.       Эйрион замер, чувствуя, как желваки на скулах напрягаются сами собой, и медленно, очень медленно, чтобы не показать, как сильно его задело это внезапное вторжение в его личное пространство, развернулся к источнику звука.       Солнце ударило в глаза, и он прищурился, сдувая со лба мокрую серебристую прядь, которая лезла в лицо, и первым, что он увидел, был свет, словно сгустившийся в женский силуэт: золотое платье, расшитое мелкими речными жемчужинами по корсажу и широким рукавам, вспыхивало сотнями маленьких бликов, а волосы, уложенные в высокую причёску, перевитую такими же золотыми лентами, сияли так, что на них больно было смотреть, и Эйрион на мгновение почувствовал себя слепым котёнком, которого вытащили из тёмного чулана.       Она стояла в трёх шагах от него, придерживая рукой подол, чтобы тот не волочился по пыльной дорожке, и смотрела на него зелёными глазами, в которых плясали солнечные зайчики. Да, он был прав — это была не улыбка даже на её губах, а так, намёк на неё, лёгкое приподнятие уголка рта, от которого Эйриону захотелось или прикрикнуть на неё, чтобы стёрла это дурацкое выражение, или, наоборот, подойти ближе, чтобы разглядеть.       — А твоего мнения никто не спрашивал вообще, — бросил он грубо, складывая руки на груди, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы, потому что горло пересохло после тренировки, а флягу с водой он оставил в покоях. — Иди отсюда, пока я не позвал стражу.       Леди, — а по платью, по украшениям, по этой манере держать голову так, словно на ней была корона, он понял, что перед ним точно не служка и не дочка какого-нибудь торговца, — не испугалась и не покраснела, как делали девушки при дворе, когда он повышал на них голос. Вместо этого она чуть склонила голову набок, и золотая серёжка с алым камнем качнулась, сверкнув на солнце кровавой каплей.       — Негоже так с дамой говорить, — произнесла она вкрадчиво, и в этом её тоне было что-то от взрослой женщины, которая привыкла ставить на место наглых мальчишек, а не от девочки, которую только что представили ко двору. — Или вы дурно воспитаны, мой принц? Неужели в Красном замке не учат правилам приличия?       Эйрион моргнул, и в груди у него шевельнулось что-то странное. Это было точно не гневом, потому что гнев он узнал бы сразу, а что-то очень похожее на любопытство, разбавленное раздражением на самого себя за то, что он вообще позволил себе заинтересоваться какой-то выскочкой в золотом платье. Он окинул её взглядом с ног до головы, демонстративно медленно, чтобы она почувствовала себя неуютно, заметил тонкие пальцы, сжимающие подол, маленькую изящную щиколотку, мелькнувшую из-под юбки, когда она переступила с ноги на ногу, и снова поднял глаза к её лицу, на котором не было и тени смущения.       — А ты самая умная здесь, что ли? — усмехнулся он, прищурившись, и позволил себе шаг вперёд, сокращая расстояние, чтобы она поняла, что он здесь хозяин. — Иди таскай моей бабке воды или что ты там делаешь, золотая рыбка. Фрейлины для того и нужны.       Он ожидал, что она вспыхнет, опустит глаза, прикусит губу и поспешит удалиться, потому что так всегда и бывало: стоило ему показать когти, и все эти благородные девицы, которые мнили себя не пойми кем, тут же превращались в перепуганных мышек. Но эта… эта надула розовые, чуть припухшие, губы, и Эйрион вдруг заметил, как смешно она выглядит, когда обижается: брови сдвигаются к переносице, нос морщится, а в зелёных глазах загорается холодный, упрямый огонек.       Она буравила его взглядом ещё несколько долгих мгновений — Эйрион даже замер, не зная, чего ждать: то ли она сейчас заплачет, то ли бросит в него чем-нибудь тяжёлым, — а потом она резко развернулась, вздёрнув подбородок так высоко, что золотые серьги качнулись вновь, и зашагала прочь по дорожке, не оглядываясь, да ещё и с таким достоинством, словно только что одержала победу. Подол её платья волочился по пыли, оставляя за ней неровный след мятой травы.       — Глупая курица, — бросил он ей вслед, но голос его прозвучал не так уверенно, как хотелось бы, и сам он почувствовал, как внутри заскребло что-то похожее на досаду.       Он поднял меч с земли, перехватил рукоять покрепче и снова обрушил его на несчастное чучело, которое и без того уже рассыпалось на части, да так, что солома полетела во все стороны, оседая на кустах роз и на дорожке, по которой только что ушла золотая девочка с зелёными глазами и надутыми губами. Эйрион бил и бил, пока рука не заныла от напряжения, а в груди не осталось ничего, кроме пустоты и этого странного, въедливого чувства, которое никак не хотело отпускать.       Она ведь даже не назвала своего имени.       Принц перевёл взгляд туда, где была только что глупая маленькая Леди, словно надеялся, что она материализуется перед ним ещё раз, но нет — никого не было. Эйрион хмыкнул, шумно выдохнул и, только потом, уловил блеск в траве. Солнечный луч падал на что-то блестящее и, он, ведомый странным чувством, подошёл ближе, присаживаясь на корточки. В траве лежала брошь из золота в форме розы, усыпанной драгоценными рубинами. Пальцы мальчишки ловко перехватили украшение, рассматривая его.       Первым порывом было выбросить эту ненужную ему безделушку, но он отбросил эту идею и запихнул украшение к себе в карман.

***

      Медовые лучи закатного солнца, уже не такие жгучие, как днём, просачивались сквозь кроны старых дубов и вязов, ложась на траву длинными золотыми полосами. Воздух, остывший после дневного зноя, пах влажной землёй и цветущим жасмином, который густо разрастался вдоль дорожек, оплетая каменные скамьи и беседки. В этом вечернем покое, нарушаемом лишь редкими всплесками воды да далёкими голосами стражников, было что-то обманчивое, будто сам сад затаил дыхание, ожидая чего-то.       Эйрион вышел из замка через боковую дверь, ведущую в старую часть сада, которую редко посещали гости, и остановился на мгновение, прислушиваясь к собственному дыханию. Он сунул руки в карманы и побрёл вдоль дорожки, сам не зная куда, просто чтобы отдалиться от этих стен, взглядов и глупого чувства, что он везде лишний, даже в собственном доме.       Принц уже почти дошёл до старого пруда, где в тени ив плавали белые лебеди, оставляя за собой на гладкой, тёмной воде длинные серебряные дорожки, когда заметил у воды фигуру, и его шаг замедлился сам собой, а сердце сделало то странное движение.       Она сидела на плоском камне у самой воды, поджав под себя ноги. Та самая девчонка, которая наговорила ему дерзостей сегодня днём и исчезла, оставив после себя только въевшееся чувство, которое никак не хотело отпускать. Теперь на ней было другое платье — нежно-розовое, почти прозрачное в закатном свете, расшитое серебряными нитями по подолу, и эти нити вспыхивали при каждом её движении, словно звёзды, упавшие на ткань, а волосы, собранные в высокую сложную причёску, были перевиты жемчужными нитями, и даже отсюда, с расстояния в несколько шагов, Эйрион видел, как они переливаются на солнце, создавая вокруг её головы сияние, которое можно было бы назвать нимбом, если бы он верил в богов.       Она читала, склонив голову над книгой в тёмном переплёте, и пальцы её, тонкие и изящные, перелистывали страницы с мягкой небрежностью. Рядом с ней, в двух шагах застыли двое гвардейцев в белых плащах — королевская стража, приставленная, видимо, к новым фрейлинам, чтобы те не заблудились и не натворили глупостей. При виде них Эйрион поморщился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение от того, что даже здесь, в этом укромном уголке, он не может побыть один, и от того, что эти двое стоят между ним и Аурелией, чьё имя он всё-таки узнал за ужином от кузена Валарра.       Он подошёл ближе, и гвардейцы, узнав принца, вытянулись по струнке. Эйрион взмахнул рукой, даже не глядя на них, приказывая удалиться. Стражники колебались лишь мгновение — один из них перевёл взгляд на девочку, словно спрашивая разрешения, но Эйрион повторил жест на этот раз резче, и они, наконец, повиновались, растворяясь в аллеях сада так быстро, словно их и не было здесь вовсе.       Аурелия продолжала читать, и это нарочитое равнодушие, эта демонстративная погружённость в книгу, которую она, судя по всему, давно уже не видела, потому что взгляд её был устремлён в одну точку на странице, заставили Эйриона усмехнуться, хотя внутри всё сжалось от злости на то, что она так просто игнорирует его присутствие.       — Ты не встаёшь, — сказал он, подходя к камню, на котором она сидела, и останавливаясь в шаге от её колен.       Она медленно, с той же нарочитой неторопливостью, подняла голову, и в её зелёных глазах, в которых плясали отражения вечернего неба, не было ни испуга, ни уважения, а вот её бровки приподнялись едва заметно, словно она видела перед собой надоедливого жука, который в очередной раз забрался на её скамейку. Эйрион вдруг понял, что она сейчас демонстративно отвернётся, что она и сделала, чуть повернув голову в сторону, к пруду, где лебеди бесшумно скользили по воде, оставляя за собой чёрные тени на закатной глади.       Он хмыкнул, чувствуя, как внутри вновь закипает раздражение, а потом запустил руку в карман, нащупывая холодный металл броши, которую нашёл в траве сегодня днём и не выбросил, хотя должен был, потому что эта маленькая блестящая вещица, принадлежащая этой наглой девчонке, точно не должна у него хранится. Он вытащил брошь и поднёс её к свету, позволяя последним лучам заката заиграть на алых рубинах, и она засверкала в его пальцах, отбрасывая крошечные красные блики на её розовое платье.       Аурелия заметила это движение краем глаза, и Эйрион увидел, как она замерла, как пальцы её, сжимающие книгу, дрогнули, а потом она медленно, очень медленно повернула голову. В её глазах, которые только что смотрели на него с ледяным безразличием, вспыхнул живой, настоящий огонёк удивления и узнавания, и Эйрион почувствовал удовлетворение от того, что наконец-то пробил эту её дурацкую броню.       — Это моё, — сказала она. Голос её лишился мягкой вкрадчивости, и звучал теперь резче и требовательнее: — Верни мне это, мой принц.       — Что я получу за это?       — Что ты хочешь? — спросила она в ответ.       Теперь в её голосе послышалась усталость, словно она уже знала, что сейчас начнётся этот бесконечный торг, который ей был глубоко противен, но который она была вынуждена вести, потому что он держал её вещь. Ибо он был принцем, а она — никем, только дочерью лорда из Западных земель, которую отправили сюда в качестве залога верности и вежливого напоминания о том, что её отец всё ещё помнит свою присягу.       — Извинись, — сказал Эйрион.       Он уже предвкушал её смущение и вынужденное подчинение, потому что знал, что она сделает это, так как у неё не было выбора.       Аурелия захлопнула книгу с глухим звуком, который разнёсся над прудом, распугав лебедей, и Эйрион увидел, как она сложила руки на груди. Её подбородок чуть приподнялся, словно она уже стояла и смотрела на него сверху вниз.       — Я не буду извиняться за то, чего не делала, — произнесла она очень спокойно. — Знаешь, можешь оставить это себе. Мой отец купит мне новую брошь, и она будет даже лучше этой, потому что он любит меня и не скупится на украшения для своей любимой дочурки. — Аурелия осмотрела его с ног до головы. — А тебе она, видимо, нужнее, — она выждала небольшую паузу, — так что не забудь прикупить себе платье в добавок к ней, мой принц. Розовое тебе бы очень пошло, я уверена.       Эйрион почувствовал, как земля уходит из-под ног и внутри него что-то оборвалось и рухнуло в пропасть, превратившись в глухую, жгучую ярость, которая застилала глаза красной пеленой и мешала дышать. Он шагнул вперёд, и рука его, прежде чем он успел подумать, выхватила у неё книгу из ослабевших пальцев. Он занёс её над головой, чувствуя, как переплёт касается его волос, и видя, как её лицо на мгновение исказилось страхом, который Аурелия пыталась спрятать за маской надменного безразличия.       — Если ты не извинишься… — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. Он сам не был уверен, шутит ли или говорит всерьёз. — Я убью тебя за такую дерзость. И никто не посмеет меня осудить, потому что я принц, а ты всего лишь дочь лорда.       Аурелия поднялась на ноги, и он с удивлением заметил, что она оказалась не такой низкой, как ему казалось, — макушка её доходила ему до подбородка, и теперь она смотрела на него не снизу вверх, а почти прямо. В её взгляде, полном вызова и злости, было что-то прекрасное и пугающее одновременно. Она потянулась за книгой, встав на цыпочки, и пальцы её коснулись переплёта, но Эйрион отшатнулся назад, поднимая руку ещё выше, туда, где его ладонь почти касалась низко нависшей ветки старой ивы. Он видел, как она пытается дотянуться, как её платье натягивается на груди, а жемчужные нити в её волосах дрожат и переливаются в закатном свете. От недовольства и возмущения в её взгляде он чувствовал странное, почти болезненное удовлетворение.       Он сделал ещё шаг назад, чтобы она не могла достать, и в этот момент его пятка зацепилась за камень, торчащий из земли у самого берега, и мир перевернулся в мгновение, которое длилось вечность. Эйрион почувствовал, как теряет равновесие, как ноги скользят по мокрой траве и руки взлетают вверх, пытаясь ухватиться хоть за что-то, но всё было тщетно, и он рухнул в воду. Лебеди с криком взметнулись в небо, а вода сомкнулась над его головой.       Он вынырнул через мгновение, кашляя и отплёвываясь, и первым, что он увидел, была её фигура на берегу, застывшая в испуге. На секунду ему показалось, что она сейчас бросится к нему. Аурелия только вздрогнула, от осознания того, что она теперь без книги, но зато он весь в грязи, и всё её беспокойство в одно мгновение перетекло в смех, который вырвался из неё звонко и задорно. Она сложила руки на животе, запрокинув голову, и её хохот разносился над прудом и садом, заглушая плеск воды и шум ветра.       Эйрион стоял по пояс в воде, мокрый, грязный, с водорослями, застрявшими в его прекрасных серебристых волосах, и смотрел на неё. В груди его кипела такая ярость, что он на миг ослеп, а потом, его рука метнулась к ней, хватая подол её розового платья, и она, не ожидая этого, потеряла равновесие, покачнулась и упала в воду прямо к нему с визгом, в котором слышалось возмущение и детская обида.       Теперь уже смеялся он, глядя на то, как она сидит в воде, и её роскошное платье, набухшее и тяжёлое, облепило её фигуру, как вторая кожа, а причёска, над которой она, наверное, провела не меньше часа, превратилась в спутанную, мокрую массу, из которой торчали жемчужные нити, запутавшиеся в прядях. Она попыталась встать, но платье стало тяжёлым, и она рухнула обратно с таким отчаянием, что Эйрион, который уже почти перестал смеяться, снова расхохотался.       — Ты… Ты! — Аурелия тяжело дышала.       Леди зажала между пальцев горсть жидкой, тёмной грязи со дна пруда и швырнула ему в лицо, и липкая масса залепила ему глаз, рот и нос.       Эйрион замер на мгновение, не веря, что она посмела, а потом, повинуясь какому-то дикому, первобытному порыву, зачерпнул грязь в ладонь и швырнул в неё в ответ, прямо в лицо, попав в щёку. Аурелия взвизгнула, и он рассмеялся снова.       Они начали бросаться грязью друг в друга, как двое деревенских детей, забывших, кто они есть, и превратившись в тех, кем они были на самом деле, — обычных детей. Они барахтались в воде, и грязь летела в разные стороны, и смех их звучал всё громче, пока она не навалилась на него, прижимая его спину к мокрой траве на берегу.       Эйрион не сопротивлялся, просто смотрел на неё снизу вверх, чувствуя, как её пальцы впиваются ему в плечи, как она тяжело дышит и её острое колено упирается ему в бедро, когда она устраивается на нём поудобнее.       Аурелия сидела верхом, с победоносным выражением лица, которое было одновременно и детским, и женственным, и таким прекрасным, что он на миг забыл, как дышать.       — Я победила, — объявила она со внутренним облегчением, словно только что выиграла нешуточную битву.       Эйрион вытер грязь с лица тыльной стороной ладони, и его распустившиеся волосы, теперь окончательно спутанные и мокрые, лезли в глаза. Принц просто сложил руки на груди, не пытаясь её столкнуть, потому что внутри него вдруг поселилось странное, тягучее тепло, которое было гораздо приятнее гнева. Тяжесть её бёдер, прижатых к его животу, была странной и непривычной, от чего по его позвоночнику пробегала горячая и колючая дрожь. Дыхание принца, сбитое после борьбы, становилось глубже, хотя он не делал для этого никакого усилия. Он чувствовал сквозь мокрую ткань своих штанов тепло её тела.       Аурелия продолжала ёрзать, довольно улыбаясь, совершенно не осознавая, что делает с его кровью, которая вдруг закипала где-то внизу живота, разливаясь тягучей, сладкой тяжестью. Это ощущение было новым для него: одновременно и пугающим, и манящим, как первый глоток вина, который обжигает горло, но заставляет тянуться за следующим.       Ему вдруг захотелось, чтобы она осталась так сидеть, а её пальцы сильнее впились ему в плечи. Он подумал, что хотел бы, чтобы она наклонилась ближе и он мог вдохнуть запах сладкого аромата, который исходил от её кожи.       Эйрион укусил себя за язык, едва сдерживаясь, чтобы не положить руки на её узенькую талию. Что с ним вообще происходит? Про это ли говорил Дейрон, когда рассказывал про шлюх, с которыми имел половую связь? О, если это то самое чувство, то Эйрион теперь мог понять почему братец так часто пропадает в борделях и развлекается с девицами.       — Я всё расскажу отцу, — сказал он хрипло.       — Рассказывай! — парировала Аурелия.       Голоса, раздавшиеся вдалеке, заставили их обоих застыть. Он увидел, как её лицо на мгновение потеряло всю свою уверенность и она стремительно побледнела. Зелёные глаза расширились от испуга, и Аурелия быстро слезла с него, оставляя после себя только холодный воздух на том месте, где только что сидела. Он вскочил на ноги, чувствуя, как грязь и вода стекают по телу, и вылез на берег, протягивая ей руку, но она не брала её, пытаясь выбраться самостоятельно. Её платье, тяжёлое и мокрое, мешало ей, заставляя скользить и падать обратно. Эйрион, преодолев внутреннее сопротивление, подошёл ближе, наклонился, обхватил её за талию и поднял, прижимая к себе на мгновение, чувствуя, как она замерла в его руках и её горячее тело прижалось к его груди.       Принц усмехнулся, но уже в следующую секунду оттолкнул её в высокие заросли папоротника, шипя на девицу, чтобы та замолчала.       Он стоял перед стражей, которая выскочила из-за поворота, с выражением полного спокойствия на лице, которое он с трудом поддерживал. Эйрион говорил им, что просто поскользнулся и они могут идти, ведь всё в полном порядке. Он старался, чтобы его голос звучал убедительно, а внутренний смех, который так и рвался наружу, принц сдерживал с невероятным усилием.       Стражники, с сомнением переглянувшись, исчезли так же внезапно, как и появились Когда их шаги окончательно затихли, Эйрион выдохнул, обернулся и увидел, как она выбирается из кустов, вся в листьях и грязи, с остатками причёски, которая когда-то была произведением искусства.       — Ты мне должен книгу теперь, — сказала она, поправляя платье.       Аурелия развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Эйрион закатил глаза и уже было хотел уйти, но в последний момент, когда она почти скрылась за поворотом, он хмыкнул и обернулся к ней.       — Что за книга у тебя была? — крикнул он громче, чем рассчитывал.       — «Рыцарские Легенды»! — ответила Аурелия, не оборачиваясь. — Я буду ждать, мой принц!

***

      Эйрион шёл по длинному коридору Красного замка, сжимая в пальцах книгу в тёмном переплёте, которую он нашёл в библиотеке три дня спустя после того памятного вечера у пруда. Принц чувствовал, как терпение его, и без того не отличавшееся крепостью, тает с каждым шагом, потому что он искал эту наглую девицу уже целый час, обойдя, кажется, все доступные ему уголки замка. Внутри него закипало раздражение, и он уже почти решил, что выбросит эту проклятую книгу в ров, как вдруг в конце коридора, за распахнутыми дверями, ведущими на веранду, мелькнуло что-то золотое, и сердце его, против воли, сделало тот странный кульбит. На нём был сегодня тёмно-красный камзол, расшитый золотыми драконами по вороту, и чёрные кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги. Даже волосы его, обычно небрежно собранные в низкий хвост, сегодня были аккуратно зачёсаны назад, и Эйрион не мог бы объяснить, почему вдруг обратил внимание на свою внешность, когда собирался просто отдать книгу и уйти.       Веранда, залитая полуденным солнцем, была похожа на маленький райский сад, вынесенный на каменные плиты: круглый стол, накрытый белой скатертью, был уставлен фарфоровыми чашками и блюдами с пирожными, от которых поднимался тонкий, едва уловимый аромат ванили и персика. В креслах вокруг стола сидели четыре девушки, все в лёгких летних платьях, и их смех, переливчатый и беззаботный, разносился над верандой, смешиваясь с птичьим щебетом и шелестом листвы. Он узнал её сразу, хотя она сидела к нему спиной, по золотым нитям в волосах, которые сегодня были уложены в сложную плетёную корону, и по изумрудно-зелёному платью с золотой вышивкой по лифу и широкому подолу, струящемуся по каменным плитам.       Эйрион, не раздумывая ни мгновения, двинулся к столу, и звук его шагов заставил девушек обернуться. В следующую секунду все они, кроме неё одной, повскакивали со своих мест, торопливо опускаясь в реверансах. Их платья зашуршали, а волосы качнулись, и он услышал, как они зашептались между собой, бросая на него любопытные и испуганные взгляды. Аурелия с грацией, которая, как он уже успел заметить, была свойственна ей во всём, поднялась самой последней. Она лишь учтиво склонила голову, даже не присев, чтобы не дать повода для упрёков, но и чтобы показать, что она не собирается ему кланяться. Он подошёл вплотную к столу, встал прямо напротив неё, протягивая руку с книгой. Пальцы сжимали переплет уверено, хотя внутри него вдруг зашевелилось что-то, похожее на смущение, которое он тут же подавил.       — Держи, — сказал он ровно и безразлично.       Аурелия смотрела на его руку, на книгу, которую он держал, и её зелёные глаза медленно мигали. Эйрион следил за взмахом её длинных ресниц, отбрасывающих тени на фарфоровой коже, и не мог отвести взгляд, хотя понимал, что это глупо, ведь на них смотрят девицы и уже переглядываются, хихикают, прикрывая свои глупые маленькие рты ладонями. Он услышал их приглушённый и любопытный шепот, увидел, как Аурелия, не принимая книгу, медленно вскинула брови, заглядывая ему за плечо, и её лицо на мгновение исказилось досадой.       — Ты это специально? — спросила она шёпотом.       — Что? — переспросил он, не понимая, о чём она говорит.       Снова недовольна! Опять находит повод для упрёков!       — Это! — Она ткнула пальцем в его сторону, обвела рукой его самого и девушек за его спиной.       Эйрион всё ещё не понимал, что именно она имела в виду.       — Что «это»? — спросил он резче. — Что тебя опять не устраивает?       — Меня устраивает всё! Но из-за тебя судачить начнут! Ты вообще представляешь, что подумают люди, когда принц приходит так нагло к леди?! — Аурелия скрестила руки на груди.       Эйрион медленно обернулся. Его холодный взгляд скользнул по девицам, которые притихли в одно мгновение, опустив глаза и перестав хихикать. Он смотрел на них с таким презрением, что, казалось, они уменьшились в размерах, вжав головы в плечи. Только когда Таргариен убедился, что они больше не посмеют открыть рта, он снова повернулся к Аурелии.       — Пускай, — он моргнул. — Тебе-то какое дело? — Он протянул книгу снова. — Не хочешь? — хмыкнул принц.       Аурелия медлила, поэтому Эйрион резко развернулся, намереваясь уйти, но она обошла его сбоку, быстрая, как стрекоза, и её пальцы, сомкнувшиеся на переплёте, на секунду встретились с его ладонью. Они были тёплыми. Это мимолётное прикосновение, обожгло его так, словно он прикоснулся к самому солнцу.       — Нет, я хочу, — возразила она. — Спасибо, — добавила тише, и её пальцы, сжимающие книгу, чуть дрогнули.       Аурелия отступила на шаг, возвращаясь к своему месту за столом. Она села в кресло так, словно ничего не произошло.       — И всё? — поинтересовался Эйрион с ноткой разочарования, которую не смог скрыть. — Я искал эту книгу три дня, перерыл полбиблиотеки, нашёл её на самой верхней полке, и всё, что я получаю, — это «Спасибо»?       В её зелёных глазах, которые смотрели на него с непроницаемым выражением, мелькнуло что-то похожее на удивление, а потом на лёгкую насмешку, которая тут же исчезла, когда она взяла со стола маленькое, румяное, с персиковой начинкой, которая проступала сквозь тонкое тесто янтарными каплями, пирожное. Аурелия протянула его ему, держа между пальцев, с видом такой щедрости, что Эйрион усмехнулся.       — Можешь взять это, — сказала она с лёгкой улыбкой.       Эйрион почувствовал, как внутри него поднимается весёлое, безумное чувство. Вместо того чтобы взять пирожное из её рук, как сделал бы любой нормальный человек, принц медленно наклонился через стол, приближаясь к её лицу, и, не сводя с неё глаз, откусил кусочек прямо из её руки, чувствуя, как его губы касаются её пальцев. Аурелия вздрогнула, резко отдёргивая руку, а глаза её расширились от ужаса и смущения, которые она не могла скрыть. Это наполнило всего его таким торжеством, какого он не испытывал, кажется, никогда в жизни.       Эйрион медленно прожевал пирожное, чувствуя сладкий вкус персика на языке. Губы принца, ещё хранящие тепло её пальцев, тронула улыбка.       — Пускай теперь судачат ещё больше! — сказал он, глядя на неё сверху вниз, вкладывая в слова всё своё торжество, которое не собирался скрывать.       Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя на себе её взгляд. На лице Эйриона застыла широкая, очаровательная улыбка, которую он специально адресовал всем этим девицам, смотрящим на него почти с раскрытыми ртами, не веря своим глазам. Он знал, что сегодня вечером эта история облетит весь замок, и предполагал, что Аурелия сидит вся красная от стыда и гнева.       Но также Эйрион теперь был уверен, что будет искать встречи с ней снова и снова, потому что нашёл игру, которая стоила всех свеч.