Глава 9. Не те воспоминания

Маленькая Мисс странно на него посматривала уже несколько дней, неловко заминалась в разговоре, отводила глаза и оттягивала процедуру возвращения памяти. Драко, конечно, воспоминания потерял, но идиотом не был. Девушка пыталась что-то скрыть или на что-то решиться, и это что-то явно было связано с его воспоминаниями. Они только недавно подобрались к его одиннадцатилетию, и дальше, как пояснила Гермиона, их ждал самый «интересный» период — Хогвартс. В его душе встрепенулась странная грусть. Он понял, что переживает эмоции из воспоминаний, понимал, что будет скучать по дому, по матери и по отцу. Отца в своих ранних воспоминаниях он обожал, но было несколько моментов, которые его настораживали. Однако он решил не придавать им значения и даже не поведал о них Гермионе, решив, что это не важно. Но к этой щемящей грусти примешалось какое-то предвкушение как в воспоминаниях, так и в реальности. Что-то в поведении Грейнджер говорило о том, что они близки к важному этапу. — Нам нужно поговорить, — выдала маленькая Мисс, когда они проводили тихий вечер за книгами, и Драко уже с час наблюдал, как обычно спокойная девушка ёрзает в кресле и минутами смотрит на одну и ту же страницу. Наконец-то решилась. Малфой не был уверен, что хочет говорить о чём-то неприятном, но эта неопределённость заставляла его ёрзать не хуже Грейнджер и нервничать. Он не хотел прекращать эту уютную рутину между ними и нарушать хрупкое равновесие и взаимопонимание, но её перепуганный взгляд и дёрганье уже порядком нервировали. — Слушаю, — подтолкнул Драко, всматриваясь в перепуганные карие глазища. — Как я уже говорила, мы были знакомы. Она так тяжело вздохнула, что, казалось, выпустила из себя весь имеющийся в лёгких воздух и почему-то визуально стала ещё мельче, чем обычно. — Да, я помню. Драко было странно примерять на себя роль человека, который успокаивает, она всегда была тем, кто стабилизировал ситуацию. Теперь настал его черёд её приободрить. Он старался оставаться безэмоциональным, хотя какой-то небольшой кусочек страха неприятно подёргивал мышцы живота. — Грейнджер, я тебя слушаю. Что бы ты ни сказала, всё будет нормально. — Я не уверена... — как-то неопределённо прошептала Грейнджер и поджала губы. Он стал замечать за ней эту привычку, когда её что-то раздражало или она в чём-то сомневалась. Гермиона так делала, когда он не хотел рассказывать, что увидел в воспоминаниях, или когда у неё подгорал ужин. — Я уверен, — отчеканил Малфой. Он просто хотел, чтобы она уже всё высказала и перестала дёргаться. — Мы не были друзьями в школе, — выпалила она. Драко кивнул. Не нужно быть гением, чтобы это понять по реакции её очкастого «друга». — Всё было очень сложно, и сейчас я верну тебе воспоминания о школе, о вражде, о том, что между нами происходило вплоть до начала войны, и я не понимаю, как будут дальше развиваться наши взаимоотношения. Я не знаю, как ты будешь себя вести со мной, когда эта часть воспоминаний восстановится. Всё было очень сложно. — Я обижал тебя? Неприятный холодок пробежал по спине. Страх разгорался, заставляя колено нервно подёргиваться. Не хотелось думать, что он был злобным ребёнком. В воспоминаниях о детстве он выглядел достаточно счастливым, за исключением нескольких моментов, которые всё ещё не мог до конца понять. Да, его воспитывали достаточно строго, но мать была доброй и любящей, отец — гордым и интересным. Драко не обижали и давали достаточно пространства для проказ. Что же могло случиться с мальчиком, который босиком бегал по огромным садам с кучерявым другом, летал на метле с головокружительной скоростью, в нужный момент сменял домашнюю одежду на детскую мантию и занимался с преподавателями всевозможными науками и этикетом, что он стал злобным подлецом, который обижает милых девочек? Он был уверен, что Маленькая Мисс была симпатичной и сообразительной, такой же, как она сейчас, а главное — доброй и сострадательной. — Можно и так сказать, но я сейчас не держу на тебя зла. Мы выросли, пересмотрели свои поступки и изменились. Она так проникновенно смотрела ему в лицо, что колено непроизвольно задёргалось с удвоенной силой. Он положил на него руку, стараясь утихомирить эту отвратительную привычку, а щёки Грейнджер слегка порозовели, и Малфой понял, что она ещё не всё сказала. — И я ударила тебя на третьем курсе. — Думаю, я это заслужил. Блондин хотел её приободрить. Она выглядела какой-то очень потерянной. Ему не нравилось, что она нервничала и разговаривает с ним как с незнакомцем. Они достаточно сблизились за это время, и он надеялся, что они приблизились к слову «друзья». В конце концов, она меняла ему нижнее бельё, когда он был не в состоянии, готовила ему и беседовала с ним обо всём на свете. — Да, думаю, да. Смешок вырвался из её горла, и на губах растянулась небольшая улыбка. Ничего похожего на тот задорный смех, который он у неё вызывал, когда сокрушался по поводу глупости женских романов, но это уже что-то. — Ладно, я не хочу больше тянуть. Ты всё увидишь сам, и я хочу, чтобы мы потом об этом поговорили. Она вздохнула и взяла палочку с журнального столика, нацелив её ему в голову. Эта процедура была знакомой, ничего нового, но ужасающие картинки, хлынувшие ему в голову, заставили его ужаснуться. Они выглядели до абсурдности неправильными. Он оказался злобным маленьким мстительным кретином, и он обижал Гермиону. Он издевался над всеми, кто попадался ему под руку, кто был немного слабее его или не вписывался в его узкий мирок. И помимо злобного блондинистого придурка, в его воспоминаниях вспыхнуло и объяснение его поведения, объяснение некоторых шрамов на его изувеченном теле, которые появились ещё задолго до лаборатории и войны. Оказывается, он не так далеко ушёл от своего отца в проявлениях жестокости. Его растил злобный ублюдок, помешанный на идеологических взглядах, и ему удалось взрастить эту манию чистоты в озорном мальчике побоями и жестокими наказаниями. Маленького мальчика, который бегал за павлинами в саду, больше не было. Он исчез где-то между тирадами о чистоте крови и проведёнными ночами в холодном подземелье. Сейчас в его голове маячил белобрысый трус в дорогом костюме, который обижает одноклассников и презирает себя и своего отца. Он понимал, что процедура закончилась, но не хотел открывать глаза, анализируя все те ужасные вещи, что он проделывал и что делали с ним. Не было никакого желания смотреть на Гермиону, которой от него перепало больше всех — ей и очкастому придурку. Малфой не мог осознать масштаб всего происходящего в их детстве, но каким-то подсознательным чувством понимал, что это только начало. Она аккуратно подводит его к чему-то большему, к чему-то ужасному. Об этом же говорили всё более разгорячённые с годами фанатичные речи его отца. Гермиона молчала, но он кожей чувствовал, что она хочет задать вопрос, понять его, оценить, поговорить, поддержать — да всё что угодно, лишь бы облегчить его состояние. И эта самоотверженность по отношению к нему, эта странная тихая поддержка вводила его в ступор теперь ещё больше. Он причинил так много боли. Его насмешки и поведение были жестокими и несправедливыми по отношению к ней, что Драко не мог представить, как она вообще сейчас может находиться с ним в одном помещении. Ему стало противно от себя самого. Она не обязана была ему помогать, не обязана терпеть, вытирать его кровь. Она просто могла бы стать его «хозяйкой», вернуть ему память, и он бы остался под её властью, слепо следуя каждому приказу. Так он был устроен. Это в нём взрастили, вбили, вшили ему в кожу. Но она, несмотря на весь ужас, что он творил по отношению к ней и её друзьям, все те жуткие вещи, что он говорил, во что он верил, подтирала ему слюни и спрашивала разрешение, чтобы прикоснуться к нему. И сейчас сидела перед ним и нервничала, ожидая его реакции. Он должен открыть глаза и поговорить с ней, проявить уважение, а не заставлять ждать с мыслями о том, что он назовёт её «грязнокровкой». Даже в голове это слово было произносить мерзко. Его мир раскололся надвое, даже на три части. Грела только мысль, что он был счастливым ребёнком. Ему нравилась его жизнь с Маленькой Мисс в этом оплоте тепла и уюта. И между этими двумя осями вклинился гадкий период его подростковых лет. — Прости меня, — хрипло сорвалось с его губ, как после долгого сна. Он неловко провёл рукой по коротко стриженным волосам, которые отрастали неровными прядями, — забытая нервная привычка, выжженная из него лабораторией и вернувшаяся вместе с воспоминаниями о неуверенном в себе мальчике. — Я могу пойти к себе? Она не отвечала, всматриваясь в его лицо внимательно и обезоруживающе. Ему хотелось отвести взгляд от её пухлых губ и россыпи веснушек, стыд затопил его голову, его тело, пробираясь во все уголки сознания, а она не выглядела расстроенной или обиженной, только заинтересованной и, как всегда, невозможно уравновешенной. Казалось, ничто не может пошатнуть её непоколебимое спокойствие по отношению к нему. Чем он заслужил такое отношение, оставалось загадкой, и Драко осознал, что сделает всё, чтобы исправить то, что натворил. — Конечно, ты не должен спрашивать, — тихий голос, спокойный кивок. — Невежливо уходить молча, — проговорил Драко, не понимая, зачем вообще произнёс эти слова. — Спасибо, Грейнджер. И за что поблагодарил её, он тоже не знал, но причин хватало. Казалось, что Малфой сейчас перейдёт на бег, пытаясь скрыться от неё на втором этаже. Она чётко рассчитала, до какого года вернуть память, так что Волдеморт ещё не должен был там фигурировать. Им стоило разобраться сначала с их взаимоотношениями в Хогвартсе, прежде чем приступать к самому тяжёлому периоду. Но Драко выглядел таким растерянным, когда открыл глаза, таким испуганным, что она подумала, что ошиблась. Она не знала, чего ожидать, когда к нему вернутся воспоминания об их вражде, о его предрассудках и жизни в Хогвартсе. Но он не смотрел на неё с презрением, он смотрел на неё со стыдом. Скулы раскраснелись, колено нервно подёргивалось. Её сердце сбилось с ритма в ожидании злобных возгласов. Как девушка и сказала, она простила его за подростковое поведение, но повторения не хотелось. Они подружились, и ей не хотелось терять это приятное чувство близости. Они много говорили, обсуждали книги и некоторые моменты его состояния. Он был умным, начитанным и быстро всё схватывал. Гермиона была уверена: когда к нему вернётся вся память, он сможет закрыть разломы, спасти людей, спасти её. А сейчас его побег вывел её из равновесия. Они всегда беседовали после сеансов. Он делился с ней некоторыми воспоминаниями, которые были ему непонятны, или теми, что вызывали радость. Они вместе смеялись, и она умилялась его восторгу от детских проделок. А сейчас побег стал переменной, которая заставляла её гадать, какого Драко она встретит в следующий раз. Гермиона уставилась на лестницу в надежде, что он передумает, и анализировала, как же поступить дальше. Как врач, она должна его проверить: не произошёл ли откат, не последовало ли самонаказание, которого им успешно удавалось избегать в последнее время. Но как подруга, которая успела ближе познакомиться с его привычками, решила оставить Малфоя подумать в одиночестве и решить, каким он хочет быть в дальнейшем. Бездействие всегда давалось ей тяжело, и, решительно отложив книгу в сторону, девушка двинулась на кухню. В приготовлении еды Грейнджер видела что-то терапевтическое. Следование рецептам, медленное помешивание и нарезание сейчас расставили её мысли по нужным местам, с лёгкостью сбивая беспокойство. Его поведение после сеанса не указывало на то, что он будет накидываться на неё с оскорблениями. Поэтому тушёное мясо с картошкой стало приемлемым поводом для разговора. Взяв себя в руки, Грейнджер, левитируя поднос с ужином, двинулась в комнату к Драко, настроенная на разговор. — Я с ужином и с предложением поговорить, — легко постучав в дверь, произнесла Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Ответа не последовало. Девушка постучала ещё раз. Может, он уснул или размышляет о том, как покинуть дом грязнокровки. Эта мысль ужаснула её настолько, что лицо побледнело в одно мгновение. Она не могла его отпустить, не могла позволить себе потерять последнюю надежду. Она столько вещала про свободу выбора, а сейчас запрёт его в доме? А что, если он сейчас сидит там и бьётся головой о стену, полностью погружённый в себя, и не может ответить? Так много вопросов, а за деревянной дверью — тишина, не дающая ни одного ответа. — Драко, ответь мне, или я войду без разрешения. Мне просто нужно удостовериться, что ты в порядке. — Я в порядке, — голос казался хриплым даже приглушённый расстоянием, но, кажется, вполне вменяемым. Грейнджер замерла, не дыша, вся обратившись в слух. — Я бы хотел поговорить завтра. — Конечно, я оставлю ужин у двери. Нервное напряжение и неоднозначность завтрашнего дня всё ещё танцевали на кончиках пальцев и постукивали в висках, но она уже слишком хорошо знала Драко и могла усмирить своё нетерпение ради него. Так много нового появилось в Малфое за эти недели. Такой яркий контраст не мог не радовать колдомедика внутри Гермионы. Иногда сарказм и ирония выходили на поверхность раньше, чем он успевал замолчать. Искромётные шутки и немного злобный юмор не только удивляли Гермиону, но и самого Малфоя. После особенно грубых слов он замирал, казалось, ожидая наказания или гневной отповеди, но быстро расслаблялся, когда Гермиона заливалась смехом. Ей искренне импонировало его чувство юмора. Так много милых привычек выходило на поверхность, когда ты находишься с человеком в одном пространстве постоянно. Манера класть в чай три ложки сахара и заедать это всё печеньем вызывала у Грейнджер, дочери дантистов, боль в зубах. Ужасная привычка не закрывать гель для душа выглядела странной у педанта Малфоя. Он постоянно выбирал одно и то же кресло в гостиной, повёрнутое спинкой к стене и лицом к двери — наверное, привычка после службы наёмником. Все уроки этикета тоже всплыли на поверхность. Через несколько дней после ломки он даже порывался отодвинуть ей стул за обеденным столом, а то, как он ел — медленно, размеренно, — выглядело одновременно завораживающе и раздражающе. Столько мелочей Гермиона знала теперь о своём вынужденном соседе. И одной из этих мелочей было его желание побыть в одиночестве. Она знала, что он спустится к завтраку, знала, на какой стул сядет и каким тоном скажет ей доброе утро, но не знала, когда это будет и сколько времени ему потребуется, чтобы примириться с ещё одним кусочком своей раздробленной личности.

***

Драко тихо прошмыгнул в ванну и так же тихо вернулся в комнату. Гермиона постоянно говорила, что не слышит его шагов, и он надеялся, что и сейчас этот трюк сработает. Ему нужно ещё несколько минут, чтобы собраться с мыслями и спуститься к завтраку. Старый деревянный дом не стал его союзником. Казалось, каждая половица издавала скрип под его ногами, а он мысленно умолял вселенную дать ему ещё немного времени. Хотя Гермиона готовила завтрак на первом этаже, о чём сообщал характерный звон посуды. Он всю ночь ворочался в постели, пытаясь проанализировать свои воспоминания, поглощённый стыдом за своё поведение в детстве и за свой поступок этим вечером. Гермиона не заслуживала такого отношения, глупого ожидания в неведении. Он должен был объясниться сразу, а не заставлять её приносить ему ужин в комнату, будто она домовой эльф. Мало того что она постоянно его кормила и не позволяла ему помогать, так теперь ещё и носила ему еду в комнату, как обиженному на весь мир подростку, каким он сейчас, свыкаясь со своими новыми воспоминаниями, себя и ощущал. Мысли о самонаказании всплывали десятки раз под завывание осеннего ветра за окном, но он останавливал себя, мысленно старался переключиться, доказывал себе, что это плохо. Порывался выйти из комнаты, но не хотел будить маленькую Мисс. Возможно, даже выйти на улицу, ощутить этот ветер на щеках и волосах, остудить тело и мозг, но всё-таки не решился, наматывая круги по комнате, как зверь в клетке. Кажется, только мысль о том, что Гермиона увидит его утром в полном беспорядке и поймёт, что все её старания пропали зря, остановила его от раздирания собственных рук. Сделав несколько глубоких вдохов перед тем, как взяться за ручку двери, Драко всё-таки придушил в себе перепуганного мальчишку и принял решение перестать прятаться, хотя бы ради Гермионы. Он нарочно громко ступал по лестнице, не желая напугать Грейнджер, которая, как обычно, утром суетилась на кухне, накрывая огромный завтрак. Драко только сейчас осознал, что она так старалась именно для него, потому что девушка ела мало, и он очень сомневался, что она бы готовила такое разнообразие для себя одной. Эта мысль заставила его поморщиться, и, даже не успев шагнуть на кухню, он почувствовал, как скулы опалило горячим стыдом. Небольшой кухонный стол был привычно сервирован. Грейнджер крутилась по кухне, намурлыкивая под нос какую-то мелодию и покачивая бёдрами в ужасно коротких магловских шортах, больше похожих на бельё. Раньше её наряды не слишком бросались в глаза, а сейчас, когда воспоминания о годах, проведённых рядом с чопорными аристократами, вернулись к нему, её одежда произвела на него двоякое впечатление. — Доброе утро, — его голос оказался хриплым и каким-то испуганным. Как бы громко он ни шагал, Грейнджер всё равно вздрогнула и, повернувшись, улыбнулась. Но улыбка не озарила глаза, как обычно. Во взгляде застыл немой вопрос, на который Драко не был готов ответить. — Доброе утро, садись, всё почти готово, — Гермиона как-то дёргано развернулась к кухонному прилавку, продолжая греметь посудой. — Грейнджер... — начал Драко, пытаясь подобрать слова. — Давай поедим, а потом сможем поговорить, — отмахнулась Грейнджер, нелепо помахивая кухонной лопаткой. Стало непонятно, кому больше нужна эта отсрочка. Они жевали вафли в тишине. Маленькая Мисс практически не смотрела на него, почти не притрагивалась к еде, а её пальцы подрагивали на чашке чая. — Ты ненавидишь меня? — аккуратно складывая приборы на тарелке после окончания трапезы, выдал Драко, решив задать самый животрепещущий для него вопрос. — Что? — она была так удивлена, что нелепо приоткрыла рот. — Нет... конечно нет. Драко, я же сказала, что простила тебя. — Мне сложно понять, как ты смогла меня простить. — Прошло столько лет, я выросла, многое поняла и просто простила. — Ты же жалеешь меня, — выпалил Драко. Его давно беспокоил этот вопрос, но именно сейчас он пришёлся к месту. Он не чувствовал себя слабым, возможно, немного потерянным, и ощущать себя объектом жалости не хотелось. — Да, — ответила она, не отводя глаз от его лица, и неприятное чувство поселилось в его животе. — Раньше. Но сейчас уже нет. Когда я прочла журнал и пришла за тобой в лабораторию, я жалела тебя. И, возможно, первую неделю, как ты был здесь. Но сейчас я испытываю скорее партнёрство, чувство привязанности, дружбу, — Гермиона поспешила объяснить, и Малфой испытал огромную благодарность. Ему было сложно читать её эмоции. Наверное, сказывалась многолетняя изоляция — он утратил этот навык где-то внутри холодных стен лаборатории. — Почему ты нервничаешь? — если она сможет и это ему пояснить, он надеялся, разговор пойдёт легче. Ему необходимо было понять, что она испытывает. Страх, что она ненавидит его и спасла только из глубокого сострадания, казалось, разъедал его кровь. Девушка как-то невесело улыбнулась и отвела взгляд. Ему не нравился этот жест. Она никогда так не делала, и теперь к страху примешалось беспокойство. — Я... — она замялась, подбирая слова, что было ещё более странно для словоохотливой ведьмы. Она могла говорить часами не останавливаясь, а сейчас, в объятиях тёплой кухни собственного дома, замешкалась. — Я думала, что ты захочешь уйти, что та ненависть, которую ты испытывал в школе, вернётся к тебе. Я не уверена, что смогу тебя отпустить. Не сейчас, когда мы так близко к решению проблемы. — Я никуда не уйду, — уверил её Малфой и зачем-то накрыл её руку своей, останавливая хаотичное постукивание пальцев по дереву. Гермиона вскинула голову в явном замешательстве, и Малфой отдёрнул свои ледяные пальцы от её горячей руки. Контраст их кожи поразил его. — Я обещал, что не уйду... И я хочу тебе объяснить то, что происходило в школе... Я понимаю, что это было... и я хочу, чтобы ты тоже знала это. — Драко, я простила тебя много лет назад, и ты не должен ничего мне объяснять, — отмахнулась Грейнджер, и голос её отчего-то дрожал. — Но я хочу... Мне нужно это сделать...

***

Они обустроились в гостиной. Кухня, по мнению Малфоя, не подходила для серьёзного разговора, а вот его излюбленное кресло оказалось в самый раз. Гермиона расположилась в углу мягкого дивана, всё ещё не уверенная, готова ли она к этому разговору. Но, кажется, Драко пребывал в пограничном состоянии перед обширной панической атакой. Его колено нервно подёргивалось, а рука то и дело пыталась пригладить волосы, и, когда ладонь касалась короткой стрижки, он рассеянно сжимал пальцы, но потом снова повторял этот нервный жест. — Малфой, если ты не готов, мы можем не говорить... — Я готов. Дай мне минутку... Я был готов, когда спускался сюда. Ему было ненавистно признаваться в своих слабостях и растерянности. Это ярко просматривалось во всех его дёрганых жестах. Гермиона замерла и перевела взгляд на стену за его плечом, давая ему иллюзию уединения. — Я верил в то, что говорил отец. Верил, что маглорождённые не заслуживают магии... Его голос прозвучал через несколько секунд, и глаза Гермионы метнулись к лицу Малфоя. Сердце затрепетало в ужасе. Каждый раз она удивлялась родителям всех чистокровных детишек, взращивающих своих чад с чувством ненависти. — Меня заставили в это верить... Не теми методами, которые допустимо применять к детям... Сердце бухало у Гермионы в груди, то замедляясь, то ускоряясь. Казалось, оно не понимало, как себя вести, так же как и Грейнджер не могла подобрать слов, чтобы ответить на это откровение. — Впервые я понял, что нужно молчать по поводу выдающихся навыков магии у маглорождённых, на Рождество первого курса. Драко прикоснулся пальцами к небольшому шраму, пересекавшему верхнюю губу немного левее центра. Грейнджер замечала и раньше эту отметину, но решила для себя, что это последствия войны. — Тогда все блюда рождественского стола оказались залиты моей кровью после того, как перстень Малфоев на пальце Люциуса столкнулся с моим лицом. — Мне так жаль... — выдавила Грейнджер, прижимая ладонь к груди и стараясь успокоить разбушевавшееся сердце. Она помнила его одиннадцатилетним — высокомерным, злобным и вредным, но не такая участь должна ждать мальчика на праздники в родительском доме. Она не пожелает такого ни одному ребёнку. — Сейчас я понимаю, что было много предпосылок к тому, что рано или поздно он поднимет на меня руку, но я столько лет считал своего отца лучшим в мире человеком, что сначала даже не понял, что произошло. Драко сделал несколько глубоких вдохов и отвёл глаза от её встревоженного лица, переводя взгляд куда-то выше её головы, готовясь к какому-то тяжёлому признанию. — И я оказался недостаточно сообразительным сначала. Я часто оговаривался или хотел чем-то похвастаться из того, что происходило в школе. И если где-то заходила речь о тебе или о ком-то с магловской кровью, будь то квиддич или учёба, я получал наказания. Не помогало и то, что домой приходили письма с отметками, а ты была лучшей. Всегда лучшей. Ты стала центром моей ненависти. Мне кажется, я нормально относился ко всем маглорождённым кроме тебя. Горячие злые слёзы потекли из глаз девушки. Теперь к желанию убить Кингсли примешалось желание убить Люциуса Малфоя. Все что пришлось пережить Драко вызывало в ней кровожадные мысли и презрение к магическому сообществу. — Меня столько раз цепями подвешивали в подземельях на несколько дней после разговоров о тебе или Уизли, что я потерял счёт. Голос блондина задрожал, глаза остекленели. Казалось, он переживает своё заточение снова и снова. — Там было так холодно... Так темно… и крысы издавали такой противный писк... У меня постоянно создавалось впечатление, что они копошатся под моими ногами... Грейнджер задыхалась, а он продолжал: — Темно было настолько, что я не мог понять, они пищат где-то в далёких поворотах подземелья или сейчас начнут кусать меня за лодыжки... А цепи никогда не нагревались даже от тепла моего тела. Металл всегда оставался холодным... — Малфой потер запястья, воспоминании захватили его и желание согреться пульсировало где-то в подсознании. — Иногда он оставлял меня там одного на несколько дней... а иногда приходил и читал долгие лекции о чистоте крови и превосходстве, о том, что маглорождённых нужно казнить, если они касаются волшебных палочек... Грейнджер не хотела это слышать. В мозгу девочки, выросшей в любви, не укладывалось, что кто-то мог так поступать с собственным ребёнком, нести в себе столько идеологического поклонения, что пытки собственного сына, единственного наследника, считались приемлемыми. — Так я и поверил в то, что ненавижу тебя, поверил в то, что все маглорождённые — это грязь под моими ногами. Как не знал, как сопротивляться его воспитанию... Но, наверное, должен был... Что-то сказать, что-то сделать... Гермиона смотрела на него во все глаза, смотрела на высокого красивого мужчину, по-хозяйски обжившегося в её доме, на человека, который преодолел столько всего и умел смеяться здесь, в этой же комнате, с ней по вечерам, обсуждая книги или беззлобно насмехаясь над её часто корявой выпечкой. И теперь её ужасала сама мысль вернуть ему воспоминания периода войны. Теперь школьные обиды оказались просто пылью по сравнению с ужасом неверно принятых решений под давлением отца. — Нарцисса... — начала девушка, вспоминая, какой отчаянной оказалась женщина на битве за Хогвартс, пытаясь защитить своего ребёнка. — Мне кажется, она пыталась, но... Я думаю, он бил её... Я почти уверен в этом... Но некоторые воспоминания всё ещё сумбурны. Казалось, что Драко оправдывается. Было видно невооружённым взглядом, что он любил мать, и его лицо, вся его поза, казалось, источали боль и раскаяние. — Я понимаю, почему ты говорил те слова... И вёл себя так, как вёл... А сейчас ещё отчётливее, чем раньше... Ни один ребёнок не должен проживать такой опыт. Она хотела что-то сделать, хотела как-то помочь. Сейчас было крайне важно не дать ему погрузиться в себя. Его руки дёрнулись и запястья оказались зажаты между коленями, плечи опустились. Гермиона осматривала его тело, и ей не нравилось, к чему всё шло. Она поняла, что он закусил щёку изнутри, неосознанно стараясь причинить себе боль. — Ты был близок с Нарциссой? — Настолько, насколько это возможно в такой семье, как моя, — отозвался Драко, и в его взгляде загорелась какая-то надежда, которой Гермиона не могла дать объяснения. — Вы любили что-то делать вместе? Вопрос был важным не только для того, чтобы облегчить Драко восприятие воспоминаний, но и нёс в себе иную цель. Блондин слегка подался всем телом вперёд и нахмурил брови. — Да, мама любила слушать, как я играю на фортепиано. Речь Малфоя была невнятной, и, как Гермиона предполагала, зубы всё ещё сжимали многострадальную щёку. Якорь, решила Гермиона. Ему нужен якорь и возврат чего-то хорошего, чтобы примириться с этими воспоминаниями. Потому что мужчина, который сиял улыбкой с журнальных страниц после войны, точно научился с этим жить. И нынешний Малфой тоже должен. Гермиона взмахнула палочкой, и бесполезный журнальный столик в углу трансфигурировался в большое чёрное фортепиано, нелепо заполнявшее половину гостиной. Он выглядел чужеродно в маленьком сельском домике. Малфой уставился на инструмент, комично вытаращив глаза. Секунда, другая — звенящая тишина заполнила, казалось, наэлектризованное пространство. Мужчина медленно поднялся на ноги и как заворожённый двинулся к массивному инструменту, но, передумав, обернулся. Непонятная эмоция скользила по его лицу, и если бы Гермиона не знала Малфоя, решила бы, что это нежность. — Я не знаю, чем я заслужил тебя в моей жизни... Но спасибо... И прости меня... Прости, что я был таким глупым мальчишкой... Прости за все слова, что я говорил тебе... За всё... Слова наскакивали друг на друга в несвойственной для Драко манере, и Гермиону это растрогало ещё больше. Но она так не хотела снова плакать при нём, не желала, чтобы он думал, что она руководствуется жалостью. — Я давно простила тебя... — Грейнджер растянула губы в улыбке и поняла, что это выглядит вовсе не весело, а скорее печально. — Сыграешь для меня? Его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к инструменту невесомо прикасаясь к гладкой чёрной поверхности. - Я так давно не играл – голос тоже дрожал, но даже одетый в магловский спортивный костюм Малфой выглядел настолько органично перед фортепиано что ему бы позавидовал любой музыкант, длинные пальцы несмело пробежали по клавишам – Не уверен, что смогу. - Попробуй, я очень хочу послушать. Малфой слегка улыбнулся и Гермиона снова невольно восхитилась его прекрасным лицом. В своей великолепной холодности оно пробирало до костей, но когда он улыбался... от него невозможно было отвести взгляд и ни один изъян — ни шрамы, ни нелепо подстриженные волосы — не могли испортить его красоты, особенно когда лицо озаряла мальчишеская улыбка. Драко сел за инструмент, прикрыл глаза, и его пальцы пробежали по клавишам, проверяя инструмент или настраиваясь на игру. Грейнджер не знала всех премудростей игры на фортепиано, но из этого вышло незабываемое зрелище. Гермиона слышала мелодию, которую он наигрывал, и она звучала грустно, но его плавные движения, прикрытые в блаженстве глаза и лёгкая улыбка на лице — вот что поистине завораживало.