Глава 9

Ноубл находит Донована Галпина в единственном заведении в Джерико, которое с натяжкой можно назвать «баром» — бывшая мукомольня на выезде из города, в соответствии с новомодными молодёжными трендами переделанная в бар несколько лет назад: длинная барная стойка, несколько столов у стен, столы для бильярда и кикера в торце. В углу даже стоял музыкальный автомат, который работал через раз и регулярно служил причиной жалоб посетителей на сожранный квотер. Народу в понедельник вечером в баре немного, и Ноубл кивает паре знакомых фермеров, сидящих в углу с раскрытыми ноутбуками — без сомнения, подсчитывают убытки от ярмарки, которая вместо успеха обернулась катастрофой. Наверное, мысль не пускать на городской праздник учеников «Невермора» была не такой уж и плохой, но какую бы вонь в соцсетях устроили активисты, напиши там кто-нибудь, что в Джерико дискриминируют изгоев и запрещают им появляться в городе… Любое убийство по сравнению с этим — всего лишь досадная неприятность. Перед шерифом стоит почти полный, ещё покрытый капельками конденсата высокий стакан местного пива и блюдце с джерки, но Галпин, кажется, не замечает ни их, ни недоумённых взглядов бармена Стивена, протирающего кружки по ту сторону стойки, ни даже галдящего в углу под потолком телевизора, на экране которого двое ведущих обсуждают шансы «Сейбрз» на чемпионство в этом сезоне. Всё внимание Донована сосредоточено на рассыпанных перед ним на столешнице старых полароидных фотокарточках, которые он изучает, перебегая взглядом с одну на другую, то и дело передвигал их, как будто пытался сложить пасьянс, и изредка поднимал фотографии к лицу, рассматривая мелкие детали. Появление Уокера шериф тоже проигнорировал, только вслепую протянул руку для приветствия и опять уставился в странный солитер перед собой. – Это что? – хмурится Ноубл, разглядев на фотографиях жуткие изображения рваных ран. Где-то ещё можно было разобрать кожу или куски одежды, но большую часть снимков занимали кровавые ошмётки с запекшейся кровью, лоскутами рваной ткани и осколками белых костей. – Опять начинаешь брать работу на дом? – Это старое, – хмуро отзывается Галпин, бесцельно двигая фотографии на столешнице. – Не узнаёшь? Ноубл берёт наугад одну карточку в руки и только тут взгляд цепляется на указанную снизу дату: 14 марта 1996 – Причём здесь это? – спрашивает он, хотя уже знает, что услышит в ответ. – Я же знал, что мне эти убийства что-то напоминают, – качает головой Донован и тянется к своему стакану с пивом. – Только старался не замечать очевидного. Мэр берёт в руки ещё несколько фотографий и неохотно их рассматривает, вспоминая дело об убийствах в лесах в конце прошлого века. Тогда один труп растрезанного фермера, отправившегося в леса искать пропавшего мула, повлёк на собой целую вереницу смертей, совершённых с особой жестокостью. Несколько месяцев расследования и поисков по всем Зелёным горам завершились охотничьими трофеями в виде парочки волков, чёрного медведя и необычайно крупной рыси, которая и была выдана за массового убийцу. Половина штата так радовалась избавлению от страшного монстра, что неожиданная смерть молодого Гаррета Гейтса в стенах «Невермора» осталась практически незамеченной широкой публикой, невзирая на все старания его отца поднять шумиху. Ноубл тогда работал помощником шерифа, Донован только заступил на службу в полицию — по сути, это было первое крупное дело, в котором они принимали хоть какое-то участие. Сейчас Уокер уже плохо помнил обстоятельства тех смертей, но чётко запомнил своё старое подозрение, что гибель случайных людей в лесах и смерть богатого подростка-нормиса на празднике в изгойской академии как-то связаны. Но поделиться своими подозрением было не с кем. Дон после этого сошёлся с выпускницей «Невермора» Франсуазой Сильванн и отказывался говорить о школе; тогдашнего шерифа забрали на повышение в Берлингтон; сам Ноубл сделал карьерный рывок, скакнув с должности помощника нового шерифа сразу на место его заместителя; а местная пресса, после того, как оставшиеся Гейтсы покинули Вермонт, вернулась к обсуждению урожая, миграции птиц, погодных предупреждений и местных спортивных событий, как будто ничего и не случилось. Всё изменилось после смерти Франсуазы. Ноубл упустил тот момент, когда его друг вместо отстранённого игнорирования школы начал испытывать к ней, да и всем изгоям в принципе, жгучую ненависть. – То дело уже давно закрыто, – напоминает Уокер, откладывая выцветшие от времени снимки. – Вряд ли есть хоть мизерный шанс, что они как-то связаны со смертью школьника и того туриста. – Ты всерьёз веришь, что тогда людей убивала огромная рысь? – поворачивается на своём стуле Галпин, бросая на друга недобрый насмешливый взгляд. – В этот бред не поверил бы и школьник в здравом уме... – Но, тем не менее, убийства тогда прекратились, – произносит Уокер. – А убийство мальчишки Гейтса, по-твоему, просто совпадение? Мэр поджимает губы и с подозрением глядит на шерифа, чувствуя, что этот разговор ему не понравится. Они никогда не обсуждали смерть Гаррета Гейтса после того, как дело было закрыто, а его кончина была признана несчастным случаем и результатом самообороны. – Ну, знаешь... – тянет он. – Подозревать того парня в очевидно звериных убийствах — это надо быть совсем параноиком... – Здоровая паранойя – обязательное требование к профессии, забыл? – скалится Галпин и отпивает из своего бокала, после чего резко собирает фотографии в неопрятную стопку и прячет во внутренний карман куртки. – Неделя только началась, а уже дерьмо. Ноубл кивком благодарит бармена за виски, дожидается, когда внимание Стивена опять переключится на кружки и экран телевизора, и наконец спрашивает: – Что-то ещё случилось? – Не считая двух убийств в округе, по которым у нас официально нет ни единой зацепки? – криво ухмыляется Дон. – Всё просто заебись. – Что значит: официально? – хмурится мэр. Ему очень не хочется сейчас решать рабочие вопорсы. Для брифинга по криминальным сводкам есть официальное время по утрам, когда Галпин докладывал ему о деятельности полицейского департамента Джерико, и в баре он рассчитывал поболтать с другом, что называется, «за жизнь»: обсудить хоккей, поделиться мыслями о грядущем сезоне, может быть, спланировать поездку на матч в Бостон, как они ездили когда-то, когда их мальчишкам было по тринадцать лет и они горели льдом и клюшками. Пожаловаться друг другу, в конце концов, на сыновей. Ноубл цеплялся за свою дружбу с Донованом со всей силы, прекрасно отдавая себе отчёт, что это нужно не столько ему самому, сколько Галпину. В какой-то момент Донован начал всё глубже и глубже уходить в себя, поддерживал экстремистские настроения отдельных сообществ Вермонта в отношении изгоев, с головой зарывался в работу и напрочь забывал что о друзьях, что о собственном сыне. Иногда Лукас приводил Тайлера к ним в гости, и в такие дни Лу-Энн отмечала, как ей жалко парня: младший Галпин купался в домашнем уюте семьи Уокеров, очевидно лишённый этого у себя дома, и по нему было видно, как он не хочет уходить, но что-то всякий раз заставляло его попрощаться и угрюмо отправиться домой, невзирая на все приглашения Ноубла и его жены переночевать у них. Очевидно, парень отчаянно корил себя за ту драку с сыном конгрессмена Торпа и чувствовал себя виноватым. Ноубл не умалял его вины, но считал, что тот и так достаточно был наказан, навечно застряв в Джерико. Лукас, хоть для него и была теперь закрыта Лига Плюща, мог хотя бы поступить в Университет Вермонта или любое другое высшее учебное заведение Америки, где не требовалась идеальная биография. Тайлеру Галпину, делавшему ставку на спортивную стипендию, о высшем образовании и, как следствии, о шансе убраться из Джерико теперь можно было и не мечтать. – Я не идиот, чтобы не понимать, что всё ведёт к замку, – хмуро отвечает Дон, делая глоток пива. – Прекращай, Дон, – кривится Уокер, тоже поднося бокал к губам — виски в этой забегаловке всё-таки держат неплохой, зная, что он иногда здесь бывает. – Заладил: «Невермор» то, «Невермор» сё. Сколько раз за последние двадцать лет от них были реальные проблемы? Галпин мрачнеет ещё больше, понимая, что мэр прав. Ноубл и сам знает, что долгое время самое серьёзное, что можно было вменить не по годам взрослым школьникам-изгоям, было вождение с превышением скорости, распитие спиртных напитков или употребление запрещённых веществ. Всё то, чем грешили обычные школьники по всей Америке, независимо от их способностей и социального статуса. Донован и сам долгое время спустя рукава относился к мелким правонарушениям с их стороны. Пока Тайлер, Лукас и их приятели не вывели напряжённость между школой и горожанами на новый уровень. Как будто плеснули керосином на едва тлеющий костёр, про который все уже давно забыли. Уокер прекрасно отдаёт себе отчёт, что рано или поздно сложные отношения между Джерико и «Невермором» выльются в открытый конфликт, невзирая на все их с Лариссой Уимс усилия сохранить статус-кво. Когда Ноубл три года назад баллотировался на пост мэра города, он наивно надеялся, что сможет этого избежать, что это будет не его проблемой — к тому времени, как настороженность превратилась бы в противостояние, он рассчитывал уже был в Легислатуре, а потом и в Сенате. Но, конечно, всё пошло совсем не так, как он задумывал. – У меня нет ни единого повода им доверять, – сквозь зубы цедит Галпин. Ноубл понимает старого друга, но не может с ним согласиться. Доверять «Невермору» и его снобам-директорам, при любой удобной возможности напоминавшим об исключительном статусе Академии, мог только клинический тупица. Но вместе с тем обвинять их без наличия веского на то основания тоже мог только политический самоубийца. – Я говорю тебе уже который раз: не провоцируй их, – произносит он, наблюдая, как янтарная жидкость перекатывается в пухлом стакане. – Меньше всего мне хочется иметь дело с их юридическим штатом. – Что, Стайгер объявлялся? – криво хмыкает Дон. Ноубл давится словами. – Если бы мне звонил Стайгер, разговор был бы другим, – отрезает Уокер. И тут же мрачнеет. – А с чего он должен был объявится? Уж на что он не любит Лариссу Уимс — но её ручную собачку с лице неверморского юриста Джеремайи Стайгера он любит ещё меньше. Если Ларисса была злом привычным, с которым они общались и имело дела почти на ежедневной основе, то появление Стайгера в его офисе в Ратуше было сравни явлению одного из Всадников Апокалипсиса, за которым всегда следовала крупная артиллерия в виде Вашингтона. Донован молчит. – Вот только не говори, что ты опять был в школе… – обречённо тянет Уокер. – Убит один из них, – отзывается Галпин. – Убит не человеком, не медведем, а явно кем-то из «этих». Естественно, я был в школе. Ты в курсе, кто последним видел того студента? – он разворачивается на стуле и с каким-то зловещим торжеством смотрит на собеседника. – Всё тот же Ксавье Торп, вместе со своей подружкой. А знаешь, кто у него подружка? Дочь Гомеса Аддамса. Когда в одной криминальной сводке рядом присутствуют имена Торпов и Аддамсов, тут самому последнему идиоту понятно, что они там не случайно оказались. Ноубл переводит взгляд на декоративную стену из бутылок за стойкой и недовольно морщится. Конечно, он помнит, когда последний раз фамилии «Аддамс» и «Торп» звучали вместе. Девяносто шестой год, будь он неладен... – Двадцать шесть лет назад, Дон, – вздыхает он. – Это было слишком давно. Ему кажется, что он пытается убедить самого себя. Он часто досадует на шерифа, что тот при любой удобной возможности цепляется к сыну Винсента Торпа — у Дона есть право. Будь он на его месте, он, наверное, точно также не спускал бы с мальчишки глаз. Но если в нынешней ситуации замешаны ещё и Аддамсы… Ещё в конце двадцатого века семья Аддамсов в той или иной форме владела третью экономики Нью-Джерси и Нью-Йорка. Можно было не сомневаться, что скользкий как уж, обаятельный до невозможности Гомес Аддамс, способный расположить к себе самых злейших противников — о, этот человек, несомненно, только утвердил имя своей семьи в списке «Глобал Пятьсот». Вот только этого не хватало. Меньше всего хочется иметь дело с крупным бизнесом с вековой историей. Можно подумать, вашингтонских политиков ему мало… ~~~~ Несмотря на хорошее настроение, захватившее его после их с Аддамс небольшого приключения в городском морге, давно ожидаемая ругань с Максин Доран сводит всё веселье на нет. Справедливо вспылившая от того, что он вместо свидания с ней мотался где-то с новенькой, Макс вылила на него кучу обид, обвинила в равнодушии, продемонстрировала уязвлённую гордость и запальчиво послала по известному адресу, после чего ушла, раздражающе хлопнув клубничной жвачкой на прощание. Ему бы чувствовать себя виноватым, что за обжиманиями с Аддамс в морозильной камере он совершенно забыл про кино — но правда была в том, что он чувствовал скорее облегчение, но никак не угрызения совести. Как будто опытный хирург одним ловким движением снял швы с давно зажившей, и поэтому сильно чесавшейся раны. Наверное, не стоило вляпываться в какое-то подобие отношений так быстро после расставания с Бьянкой. Перекинувшись на прощание обязательными колкостями с Аддамс, Ксавье окидывает взглядом бок «Кадиллака», отмечая, что ехать на мойку пока рано, и прячет пакет с лекарствами во внутренний карман пальто. Возвращаться в общежитие нет никакого желания — не надо быть гением дедукции и знатоком человеческой психологии, чтобы понимать, что уже через час весть о его разрыве с Доран облетит все голодные до новых сплетен уши, наверняка выставив его в неприглядном свете бабника и мудака, что повлечёт за собой очередные пересуды за его спиной и заинтересованные взгляды многих студенток. Хотя это, конечно, будет лучше, чем преследующие его последние дни перешёптывания о смерти Роуэна Ласлоу, о чём думать хотелось ещё меньше. Правда, Ксавье не сомневается, что перемывать кости им с Доран всем наскучит очень быстро, и все опять вернутся к обсуждению смерти его соседа. Пока же у него есть другие заботы. Одолжив у школьного завхоза садовую тележку, Ксавье грузит на неё посылку с почты и оттаскивает к старому сараю неподалёку от водохранилища. Обычно он не занимается этим сам, прося помочь ребят из волейбольной команды, но сейчас общаться ни с кем не хочется, а грубая физическая нагрузка помогает остудить голову и отвлечь от непрошенных мыслей. Дверца сарая скрипит, и Торп в очередной раз вспоминает, что уже месяц как собирался смазать петли. В помещении прохладно, пахнет сырым камнем, кофе и едкой химией, предвечерние сумерки заползают внутрь сквозь мутные окна. Стоит оказаться в своей импровизированной студии, как накатывает привычное чувство спокойствия и облегчения, как будто все заботы и неприятности остались по ту сторону хлипких деревянных стен и никак не могут достать его в этом жалком убежище. Но это мнимое ощущение безопасности быстро проходит, и Ксавье чувствует себя ребёнком, который складывает руки над головой и кричит «А я в домике!», стоя перед надвигающимся торнадо. Некоторое время он тратит на то, чтобы рассортировать новые покупки и привести студию в порядок, пока промывается кофемашина на тумбе в углу. Ксавье делает себе мысленную пометку, что стоит занести сюда ещё несколько бутылей воды, и дёргает за выключатель. Тусклый оранжевый свет выхватывает из темноты огромные кипы бумаг, перепачканный красками стол, заваленный альбомами, кистями и палитрами, высвечивает прямоугольники установленных на мольберты холстов. Торп скидывает пальто на сложенный у стены футон, растирает руки и запускает кофемашину. Пить кофе под вечер, ещё и без молока — так себе идея, но мозгу срочно нужна порция какой-нибудь дряни, чтобы отвлечься, а виски или пива они с Аяксом так и не добыли. Кофемашина замолкает, сигнализируя о завершении цикла варки. Ксавье роется в ящике, выуживает оттуда коробку с сахаром и высыпает в густую коричневую жижу два пакетика. Аддамс, наверное, сказала бы, что он пытается заработать себе диабет и проблемы с сердечно-сосудистой системой. Удивительно, что эта чёрно-белая пигалица с красивыми глазами лезет ему в голову, пока он размешивает в кружке сахар. Ксавье отбрасывает ложку в таз под умывальником, добавляет в кофе воды и придвигает к столу высокий табурет. Работать ни над чем не хочется, хотя у него до сих пор не закончен набросок портрета Лариссы Уимс, который он хочет презентовать ей на свой выпуск в качестве благодарности, да и Мелисса просила его написать что-нибудь не особо мрачное в качестве подарка своей кузине на годовщину свадьбы. Сейчас бы как раз взяться за тот натюрморт, он уже и на холст начал переносить эскиз… но в голову, как назло, лезет совершенно не то. Ксавье делает глоток кофе, подтягивается к столу и раскрывает альбом. Шуршание плотных листов привычно успокаивает нервы, и он бегло просматривает наброски. Наконец доходит до чистых листов, вслепую берёт из ящика фюзенный карандаш и приступает к работе. Творчество, как всегда, захватывает его целиком, погружая в изолированный ото всего мира кокон. Он не вдумывается, что именно рисует на желтоватом листе, только позволяет подсознанию вести своей рукой, вычерчивая хаотичные линии, складывающиеся в графический монохромный рисунок. Пачкает пальцы при растушевке, ломает уголь, чертыхается на крошки. Сам себе напоминает одержимого гения в бульварных романах прошлого, и усмехается, внимательно следя, как чёрный грифель оставляет след на мягкой пористой бумаге. И старательно запрещает себе окинуть взглядом весь рисунок, прекрасно зная, что он увидит. Кажется, где-то трезвонит телефон, но Ксавье не обращает на музыку никакого внимания. Он слишком сосредоточен на листе бумаги и чёрных росчерках угля, чтобы отвлекаться на внешние факторы. Это не то состояние, в которое он впадает после страшных пророческих снов — он знает, что, когда рисунок будет закончен, он взглянет на него с усмешкой, но не с ужасом. Но он чувствует, что ему надо закончить сейчас, пока он сам не отдаёт себе отчёт, что и почему он рисует, потому что потом это будет уже неважно. – Эй! – знакомый голос звучит как сквозь вату в ушах, и тут же гремит стук в стекло двери. – Спрятался, блин… Ксавье вскидывается, как пойманный на месте преступления вор; даже появление сотрудника в морге его не настолько напугало. Он захлопывает альбом, не глядя на результат своей работы, и оборачивается как раз в тот момент, когда Петрополус открывает скрипящую дверь и делает шаг внутрь. – Ну и холодрыга тут у тебя, – ёжится горгона. – Ты тут ещё не околел? Ксавье медленно распрямляется. Руки дрожат, и он откладывает угольный карандаш на стол, отвлечённо рассматривая перепачканные пальцы. – Эй, ты в порядке? – замечает его состояние Аякс и осторожно прикрывает за собой дверь, стараясь, чтобы она не скрипела. – Что ты здесь делаешь? – хмурится Ксавье, вспоминая, что друг планировал провести вечер со своей разноцветной подружкой. – Пришёл за своей двадцаткой, – хмыкает тот, но на его лице нет и тени веселья, что он пытается вложить в голос. Словно поняв тщетность своих попыток, Аякс скидывает рюкзак на футон и подходит к Торпу. – Эй, ты чего? Ты же не спал? Он подходит к Ксавье, уже протягивая руку, но Торп шарахается назад. Он прекрасно отдаёт себе отчёт, почему Аякс так сказал, и это его пугает. Петрополус один из немногих, кто видел, в каком состоянии бывает Ксавье после пророческих снов, и понимает, чем это грозит. И если у него сейчас действительно был такой же вид — то это повод бить тревогу. – Нет, я не спал, – медленно отзывается Ксавье. – Просто… навалилось всего. – Он зачёсывает назад выбившуюся из хвоста прядь волос. – Зачем пришёл? Аякс не спешит отвечать. Окидывает студию взглядом и делает два шага к двери. – У тебя обогреватель работает? – интересуется он, вытаскивая конвектор в центр небольшого помещения. – А то я тут скоро задубею. Ксавье растирает пальцы и с удивлением отмечает, что в сарае и в самом деле холодно. А он и не заметил, слишком погрузившись в процесс созидания… – Я проверял дизель на прошлой неделе, – кивает он. – Врубай. Аякс щёлкает кнопкой на радиаторе и переключает термостат. Ксавье находит в ящике упаковку влажных салфеток и вытирает пальцы от угольной пыли. – Так зачем пришёл? – спрашивает он, когда руки уже не выглядят, как руки потомственного шахтёра. – Макс всем растрепала, что она тебя бросила, – хмыкает Аякс. – Правда, что ли? Ксавье пожимает плечами и тянется к кружке, но кофе там уже нет — а он за работой и не заметил, как всё выпил. – Бросила, значит? – усмехается он. Конечно, Макс всем рассказала, что это именно она бросила самого Ксавье Торпа — господи, как же предсказуемо и по-детски гордо. – Ну… наверное. Ну и хорошо. Кофе будешь? – Я вообще надеялся на что-то покрепче, чем кофе, – кривит губы Аякс. – Чего-то покрепче пока нет, – морщится Ксавье и проходит к умывальнику, чтобы вымыть руки. – Поставь кофемашину, я сам с удовольствием выпью. В сарае начинает ощутимо теплеть. Аякс скидывает куртку, включает кофеварку и устраивается на оставленный Торпом табурет. – Над чем работаешь? – спрашивает он, тянясь к альбому. – Не трогай!!! Ксавье сам удивляется злости, с которой прозвучал этот запрет. Петрополус поспешно отдёргивает руку от альбома и сцепляет пальцы на колене. – Извини, – произносит художник, поняв, что вспылил зря. – Это… личное. – Хорошо, – медленно изрекает Аякс, но по его серьёзному лицу Ксавье понимает, что друг не купился на его жалкие оправдания. К счастью, горгоне хватает такта не лезть ему в душу. – Так что произошло? Макс всем рассказывает, что ты предпочёл ей эту новую соседку Энид. Ожидаемо. – Аддамс? – Ксавье вытирает руки. – По-твоему, она может меня заинтересовать? – Тебя интересует любая баба, в которую можно вставить свой член, – кривится Аякс. – Что-то мне подсказывает, что у Аддамс между ног тройной ряд зубов, и она откусит твой член ещё на подходе, – издевается Торп и поднимает с пола пятилитровую бутыль с водой. Наливает воды в кружку и ставит ту в кофемашину, выбирая на табло «эспрессо». Пока он следит, как наливается кофе, Аякс устраивается в его святилище — скидывает вещи с футона, раскладывает матрац, вытаскивает из своего рюкзака ноутбук. – Так что произошло? – спрашивает горгона, подталкивая разложенный футон ближе к стене. – Сам же знаешь, слухи завтра будут — из разряда тех, что Доран рассказывала на выходных. Ксавье морщится, дожидается, когда кофемашина остановится, и забирает чашку. Он прекрасно знает, что их однокурсникам только дай посплетничать о своих соседях, но всерьёз не понимает, почему его отношения с Доран — или с Аддамс — должны всех так интересовать. – Мы с Макс хотели поехать в Бёрлингтон, но я забыл, – признаётся он, падая рядом с Аяксом. – Уэнсдей поймала меня по дороге в Джерико, попросила подвезти, и мы… заговорились. – Так она теперь Уэнсдей, а? – хохочет Аякс и тянется к своей куртке. – И о чём вы разговаривали? – О разном, – пожимает плечами Ксавье, делая глоток прохладного кофе. – Об опере, о литературе, – припоминает он их беседы. Он не говорит Аяксу про морг. И пусть он доверяет Петрополусу, как никому в этом мире — больше о нём знают только родители и Уимс — но он прекрасно помнит закон деда: Чем меньше человек знает — тем меньше ему придётся лгать. Чертовски правильный закон. Аякс Петрополус и Юджин Оттингер знали многое — и лгали за глаза. Роуэн Ласлоу не знал, но догадывался — и вот чем это для него закончилось. Сколько знает и сколько лжёт Ларисса Уимс — об этом лучше было не думать. – А разве ты не должен миловаться со своей Синклер? – спрашивает Ксавье, косясь на друга. – У неё сейчас другая тема, – хмыкает Аякс и бросает ему миниатюрный пластиковый пакет. – Бумага есть? Ксавье переводит взгляд на колени, куда приземлился презент горгоны, и усмехается. В маленьком герметичном зип-пакете темнеет хорошо высушенная травка. Ксавье даже не удивляется: в их дурдоме, по какому-то недоразумению называемом элитной частной школой для детей-изгоев, все так или иначе сидят на какой-нибудь дряни. – Да что ж у вас, ни говна, ни лопаты… – бурчит он, поднимаясь с футона. В нижнем ящике тумбочки, за новыми и вскрытыми упаковками кистей, находится конверт с папиросной бумагой. Пока Аякс набивает косяк, Ксавье ополаскивает кружку, наливает туда воды и усаживается рядом, вытягивая ноги. Часы на запястье показывают совсем ранний вечер, и Торп задумывается, есть ли у них что-нибудь съестное в холодильнике на студенческой кухне, потому что после косячка точно нападёт голод, а на ужин они, скорее всего, уже не успеют. Аякс достаёт из кармана зажигалку, поджигает самокрутку и затягивается. По помещению сизым дымом растекается знакомый сладковато-приторный запах травки. – Как думаешь, что сделала бы Уимс, если бы знала, что ты тут трахаешь баб и накуриваешься? – интересуется Аякс, протягивая ему косяк. – А ты думаешь, она не знает? – Ксавье подносит скрутку к губам и втягивает горячий дым, прислушиваясь, как шелестят, сгорая, листья на другом конце косячка. – Она в курсе всего того бедлама, который творится у нас в школе. Но она, – он делает ещё одну затяжку и возвращает другу, – придерживается позиции, что если явление нельзя остановить — то его надо контролировать или возглавить. Пока у нас тут никто не сдох от интоксикации или не передознулся, она будет смотреть на это сквозь пальцы, прекрасно перекладывая на нас всю ответственность. – Можно подумать, Оттингер может быть за что-то ответственным, – хихикает Аякс. – Я говорил про старшекуров, ну и «Белладонну», – прикрывает глаза Ксавье, чувствуя, как тело постепенно начинает расслабляться. – Уимс бы с удовольствием отдала школу нам в самоуправление, а сама бы занималась только политикой и руганью с Джерико. – Отдай школу под твоё управление — это ж будет либо психушка, либо бордель… Аякс впихивает ему косяк, а сам тянется к своему ноутбуку и включает на экране какой-то старый боевик с Робертом де Ниро. Ксавье поднимает с пола кружку с водой, делает глоток и сквозь наркотический дым в воздухе лениво наблюдает, как главный герой выходит из метро, проходит шумное приёмное отделение больницы и садится в машину скорой помощи. Аякс отличался какой-то странной для восемнадцатилетнего парня любовью к боевикам конца двадцатого века. Как говорил Петрополус, это было второе золотое время расцвета кинематографа, когда талант ещё не был принесён в жертву инклюзивности, а фильмы снимались ради интересной истории, а не модной повесточки. Ксавье думал, что этими словами горгона цитирует свою не в меру социально активную подружку, но в целом был с другом согласен и не возражал, когда тот заваливался к нему, чтобы пересмотреть какое-нибудь очередное старьё или зарубиться в седьмой «Теккен». – Оно изначально было психушкой и борделем, – отзывается Ксавье после очередной затяжки. Как обычно, после косяка тянет на какие-то дурные мысли. – Запереть в одном замке кучу психически неуравновешенных подростков и запретить им морально разлагаться — идея заведомо провальная. – Вот только ты морализаторствовать не начинай, – фыркает Аякс. – Так я первый среди всех, – хохочет Торп. Неожиданно в голову приходить мысль, что сидеть в сарае с Аяксом, смотреть старый боевик и курить один косячок на двоих — занятие гораздо более интересное, чем убивать время на свидании с Максин, пытаясь соответствовать каким-то общепринятым штампам, которые школьницы вбивают себе в голову, начиная встречаться с капитанами спортивных команд. На экране Аль Пачино занимается любовью со своей экранной женой, и Ксавье вспоминает, что этот фильм они уже смотрели в прошлом году. Они тогда устроили двойное свидание в скрытой библиотеке — Аякс с Энид и Ксавье с Бьянкой — и долго спорили, какое кино включить фоном. Энид настаивала на какой-то нудной чёрно-белой классике сороковых годов с Вивьен Ли и Лоуренсом Оливье, Аякс же продвигал криминальный триллер о противостоянии беспринципного полицейского и банды жестоких грабителей банков. Смотреть доисторическую муть Ксавье не хотелось, так что он поддерживал выбор друга; Бьянке же было плевать, она вообще не любила кино, но старые мелодрамы она любила ещё меньше, поэтому демократическим путём остановились на боевике. Наверное, именно с тех пор Синклер Торпа и невзлюбила. Ксавье не уверен, что смотреть сейчас фильм о полицейском расследовании — хорошая идея, но он и так уже знает, чем всё закончится, так что можно не обращать внимания на сюжет, сосредоточившись на своих мыслях. А мысли в голову лезут абсурдные. – С кем трахался Роуэн? – невпопад спрашивает он, нахмурившись. – Какая-то вампирша с третьего курса, – пожимает плечами Аякс, как будто в этом вопросе не было ничего странного и неожиданного. – Понятия не имею. Энид может знать. Ксавье вспоминает топ с пайетками, обнаруженный в шкафу соседа, и морщится, как от зубной боли. Если Аддамс продолжит совать свой нос куда не следует и донимать вопросами каждого встречного, то рано или поздно она выйдет на подружку Ласлоу, и кто знает, что психокинетик той рассказал. Хотя Роуэн, видимо, держал свою личную жизнь в тайне, раз уж даже Ксавье, который жил с ним в одной комнате, не был в курсе его сексуальных подвигов. – А с чего вдруг такой интерес к личной жизни Ласлоу? – пинает его в колено Аякс. – Да вот думаю, кого ещё шериф может допрашивать, – уходит от ответа Торп. – Если эта девчонка входит в «Белладонну», надо с ней поговорить. Пусть будет готова. – К чему? Ксавье кривит рот в недоброй усмешке. – Ты веришь, что местная полиция проведёт честное независимое расследование? – спрашивает он. – А ты? – усмехается в ответ горгона. Конечно, это абсолютно риторический вопрос. Торп опять переводит взгляд на экран, где детектив осматривает место преступления и разговаривает с коронером над трупами расстрелянных инкассаторов. Он чувствует, что друг не сводит с него пристального взгляда, и мысленно проклинает изгойскию физиологию. Будь они обычными подростками, они бы уже после одного косячка хихикали на тему текущего баскетбольного сезона, грядущих экзаменов, девчонок и секса. Но их метаболизм и ускоренные нейропроцессы сводили эффект от любой дряни к минимуму, поэтому вместо бестолкового кайфа они получили только ленивую расслабленность. – Ты как? – неожиданно серьёзно спрашивает Аякс, не сводя с Торпа внимательного взгляда. Змеи под его шапкой суетливо шевелятся, выдавая беспокойство своего хозяина. – Я в курсе, у вас с Роуэном были натянутые отношения, но он всё же был твоим другом… Ксавье морщится. В принципе, надо было ожидать, что разговор опять сосредоточится на Ласлоу, раз уж сам о нём заговорил, но только теперь он понимает, что вспоминать о своём друге больно. И больно даже не от того, что Ласлоу пришлось умереть. Противнее всего от воспоминаний о том, во что превратилась их дружба в последний год, когда Роуэн окончательно поехал крышей, а Ксавье, вместо того, чтобы забить тревогу, пристать к другу с вопросами и посоветовать ему обратиться хотя бы к Кинботт, просто махнул рукой и малодушно избрал тактику ухода от конфликтов вместо их разрешения. – Было бы лучше, если бы мне не напоминали каждый день по двадцать пять раз, – морщится он, переводя взгляд на экран, где герой де Ниро знакомится в баре с симпатичной лохматой девушкой. – Посмотрим, к чему всё это приведёт. – Стоит беспокоиться? – вскидывает брови Аякс, делая последнюю затяжку. Ксавье отвечает не сразу. Ему уже совершенно неинтересно, что происходит на экране лэптопа, мозг отказывается анализировать картинку, и он просто сонно наблюдает за меняющимися кадрами. С одной стороны, он благодарен Петрополусу за его попытки отвлечь и разговорить, с другой — в голову лезут неприятные мысли, что, может быть, ни Петрополус, ни Уимс, ни кто бы то ни был не понимает катастрофичности всей ситуации, в которой оказалась школа. – Я не знаю, – со вздохом признаётся он и сам чувствует, как ложь застревает в горле противным комом. – У меня такое чувство, что что-то назревает. Что-то, что мы не можем увидеть и проконтролировать, но при этом это происходит буквально у нас под носом. Какой-то чёртов театр теней на стене пещеры, а мы уперлись в угол. – Не у тебя одного такие предчувствия, – замечает Аякс, тоже без особого интересна наблюдая за сюжетом фильма. – Все в последние пару месяцев как с ума посходили. Оборотни воют в полнолуние. Вампиры закрылись ото всех ещё больше. У меня иногда возникает ощущение, будто змей срезали… – он морщится как от боли, неосознанно проводя ладонью по шапке. – Мы, наверное, просто реагируем на общее настроение… – Почему мне кажется, что это только начало к чему-то большему? – Я очень надеюсь, что ты говоришь это не как провидец. – У меня… – Ксавье делает глубокий вдох и решает признаться. В конце концов, кому ещё рассказывать о своих тревогах, как не лучшему другу, не раз выручавшему в самых безнадёжных ситуациях? Кинботт точно не сможет ему помочь, а обратиться к Пиндершлосс у него пока не хватает отчаяния. – У меня участились кошмары, – говорит он. – Последнее время снится какая-то ересь, почти каждую ночь. Какие-то обрывки, я даже не всегда могу вспомнить, что конкретно. Кровь, огонь, чьи-то трупы, какие-то монстры… – от безнадёжных попыток восстановить в памяти давно забытые сны начинает болеть голова, и он уже жалеет о не самом разумном сочетании из кофе и травки. – Я сначала думал, что это связано с песней Бьянки, но теперь не уверен. – А ты уверен, что это именно прорицания, а не просто сны? – хмурится Аякс. – Сны же являются отражением подсознания, да? В последнее время у нас вокруг столько всего происходит, а ты ещё себя постоянно накручиваешь, вот тебе и снятся кошмары. Может, и правда стоит обратиться к Митчелл? – Ну пропишет она мне «Амбиен», и что дальше? Только окончательно забуду про учёбу. Аякс виновато поджимает губы, поняв всю глупость своего предложения: снотворное при пророческих снах крайне не рекомендовалось всеми специалистами по изгойской неврологии и нейрофизиологии. У Ксавье и так перед глазами был вечный пример, что происходит, когда провидец или творец не может выйти из сонного состояния и теряет связь с реальностью. – Ты же понимаешь, что всё не закончится с получением диплома? – Я сожгу этот мост, когда перейду по нему, – изрекает Ксавье, прекрасно осознавая, насколько жалко выглядит попытка философски иронизировать. К счастью, Аякс всё понимает, поэтому не принимается расспрашивать дальше. Тянется к своему рюкзаку, вытаскивает оттуда две пачки чипсов и впихивает одну другу в руки. – Учитывая твои сны, как бы не сгорел весь «Невермор» с Джерико заодно, – усмехается он, опять поворачиваясь к лэптопу. Змеи, потревоженные движением, недовольно шуршат под шапкой, но потом затихают. – Не могу сказать, что буду о нём горевать, – фыркает Ксавье в ответ. – Перед Уимс будет стыдно, – переиначивает Аякс. Торп улыбается уголком губ и тоже принимается смотреть фильм, закусывая дешёвыми чипсами. ~~~~ Уэнсдей приходит к выводу, что кто-то наложил на неё проклятие. Очень сильное, сложное проклятие, суть которого заключалась в том, что теперь ничего не шло по заранее продуманному плану. С тех пор, как она оказалась заперта в «Неверморе», всё с завидным постоянством шло наперекосяк! Сначала она не смогла вовремя сбежать из школы; потом против своей воли оказалась втянута в студенческую жизнь в качестве члена сборной по фехтованию; следом выяснилось, что даже тут ей нет свободы от навязчивого родительского внимания. В дополнение к этому шли перманентно обиженная на неё Синклер и вездесущий Торп, который попадался у неё на пути гораздо чаще, чем ей хотелось. Ну ладно… она, пожалуй, готова признать, что его участие в вылазке в морг было даже полезным. Без него она наверняка потратила бы больше времени и уж точно не обратила внимания на труп Итана Хансена. Странно, что смерть этого незадачливого туриста вообще заинтересовала Торпа. И странно, что он так равнодушно отнёсся к трупу своего соседа. Пожалуй, слово «странно» вообще лучше всего характеризовало этого иллинойского сноба. Уэнсдей весь вечер прокручивает в голове их общение и с удивлением отмечает, что не чувствует по отношению к нему знакомого раздражения, какое испытывала к своим одноклассникам из школы имени Нэнси Рейган. Разговаривать с Торпом, когда тот не пытается покровительственно указывать на её ошибки или снисходительно комментировать её привычки, оказывается даже интересно, и это тоже… странно. Нет уж! Анализировать своё общение со старшеклассником она будет потом, когда у неё не будет других, гораздо более важных дел! Уэнсдей вытряхивает из рюкзака ксерокопии документов из морга и с неудовольствием отмечает, что Вещь воспользовался её замешательством и куда-то сбежал. Остаётся только надеяться, что не докладывать родителям о её рандеву с Ксавье — Уэнсдей страшно даже представить, как отреагирует матушка, узнав об их приключениях. Они с Пагсли столько раз слышали слащавую историю знакомства Мортиши и Гомеса на похоронах какого-то друга семьи, что Уэнсдей уже представляет, как миссис Аддамс проведёт параллели между встречей в крематории и прятками в морозильной камере морга! Она раскладывает распечатки на столе, зажигает лампу и отлучается на кухню, чтобы сделать себе кружку обжигающе горячего чая. А когда возвращается, обнаруживает в комнате донельзя возмущённую Синклер. – Уэнсдей, что за чёрт?! – выпаливает соседка, размахивая руками, из-за чего становится похожей на детскую разноцветную вертушку. – Нахрена тебе Торп?! Аддамс замирает на входе и бросает взгляд на бумаги на своём столе, гадая, сколько Энид успела увидеть и почему спрашивает о Ксавье Торпе, а не о Роуэне Ласлоу. Но документы, кажется, лежат на своих местах, и она позволяет себе выдохнуть. – Я бы дала более содержательный ответ, если бы ты конкретизировала свой вопрос, – говорит она, резко закрывая за собой дверь. – Я же понимала, что ты не просто так постоянно спрашиваешь о Ксавье, но я и подумать не могла, что ты тоже на него запала! – не может успокоиться Синклер. – Вот серьёзно! Ты и Торп?! А не ты ли всё это время загоняла мне, что тебя не интересуют отношения, и презрительно кривилась, когда я говорила об Аяксе? Уэнсдей проходит в комнату и ставит кружку на свой стол. – От меня ускользает логическая связь озвученных тобою слов, – чеканит она, недовольно разворачиваясь. – Я и Торп — что? Мы были в Джерико по делам. – По делам, ха! – фыркает Энид. – Ты ещё скажи, что Макс поругалась с ним не из-за тебя! – Мне совершенно неизвестно и абсолютно не интересует, почему Максин Доран поругалась с Торпом, но, могу тебя заверить, это было не из-за меня, – отрезает Уэнсдей. – Рискну предположить, что на Доран просто снизошло осознание безрезультативности их интеракций и она решила посвятить своё время чему-то более достойному и заслуживающему её внимание. – То есть это не ради встречи с тобой Ксавье пропустил свидание с Макс? – щурится соседка. – О причинах его решения сопровождать меня на расследовании смерти Роуэна Ласлоу в Джерико тебе стоит спросить непосредственно у Торпа. Я тоже не была рада его компании. – Да причём тут Роуэн, Уэнсдей! – повышает голос Энид. – Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?! Ксавье, конечно, не идеал, но у них с Макс всё было хорошо! Ты зачем вмешалась?! – Подожди… что? – начинает соображать Аддамс. – Ты считаешь, что Макс поругалась с Ксавье… из-за меня?! – А то нет! Они, вообще-то, должны были поехать в Берлингтон в кино, и мы с Аяксом планировали провести это время вместе! – Энид немного успокаивается, и её речь начинает принимать хоть какую-то логическую связь, хотя от Уэнсдей так и ускользает смысл этого разговора. – А тут оказывается, что Макс его бросила из-за того, что Ксавье изменил ей с тобой, и теперь они с Аяксом заперлись в его берлоге, а я вместо хорошего секса разговариваю тут с тобой! – Если Петрополус сексу с тобой предпочитает компанию Торпа, то на твоём месте для меня это был бы повод задуматься о его сексуальной ориентации, – отмахивается Уэнсдей. – Да как ты…! Энид подлетает к ней, уже занося руки для удара; её разноцветные ногти вытягиваются, превращаясь в опасные волчьи когти, которыми она, кажется, вот-вот готова вцепиться в лицо и шею соседки. Глаза Синклер опасно темнеют; верхняя губа подрагивает, как у готового к нападению хищника. Уэнсдей инстинктивно делает шаг назад и упирается задницей в стол. Мысль, что злить свою неуравновешенную соседку не стоит, приходит в голову слишком поздно. Одновременно с омерзительным до тошноты чувством собственной беспомощности, что она ничего не сможет противопоставить. Даже любимый стилет лежит под подушкой, и ей никак до него не дотянуться. Но тут, по какому-то идиотскому совпадению, дверь в комнату открывается без стука. – Девушки, у вас всё хорошо? – с преувеличенной жизнерадостностью интересуется Мэрилин Торнхилл. – Мне показалось, вы ссорились? Уэнсдей никогда и никому не признается, что испытала облегчение при появлении комендантши. – Всё в порядке, мисс Торнхилл! – весело отзывается Энид, пряча руки с когтями за спину. Как всегда, её настроение меняется столь стремительно, что Аддамс только утверждается в своих мыслях о психопатическом расстройстве соседки. – Мы с Уэнсдей повздорили из-за музыки. Я хотела включить Тхэмина, а Уэнсдей… – она бросает неуверенный взгляд в сторону Аддамс, – оказывается, не любит кей-поп. – Я предпочитаю проводить свои вечера в тишине или за прослушиванием классических произведений, – подтверждает ложь соседки Уэнсдей. Например, итальянских опер. Как «Турандот» Джакомо Пуччини, которая играла в машине Торпа. И ей тут же хочется взять руку Энид и вскрыть себе сонную артерию её когтями. – Похвальный музыкальный вкус, Уэнсдей, – широко улыбается Торнхилл, окидывая комнату цепким взглядом. – Но прошу вас не включать музыку громко. Кэролайн Ринделл отравилась за обедом чесночным хлебом и сейчас отдыхает. – О господи, с ней всё в порядке? – излишне эмоционально пугается Энид и, забывшись, прижимает руки ко рту. Уэнсдей краем глаза отмечает, что её ногти уже вернулись в нормальное состояние. – Да, сестра Митчелл дала ей антидот, – кивает ботаничка. – Но не стоит её беспокоить. – Мы поняли, мисс Торнхилл! – живо отзывается Синклер. – Мы не будем включать музыку, ни кей-поп, ни оперы. – Договорились, девушки, – улыбается преподаватель. Несмотря на показное дружелюбие, её глаза окидывают комнату цепким внимательным взглядом, проверяя, всё ли в порядке, и Уэнсдей внутренне подбирается, готовая придумать очередную ложь. Но Торнхилл, к её облегчению, отступает в коридор. – Хорошего вечера. Дверь за ней закрывается. Энид отходит на свою половину комнаты и усаживается на кровать, недовольно глядя на Уэнсдей. – Так что произошло у вас с Торпом, что Макс его бросила? – интересуется она уже спокойным голосом. – Ксавье подвёз меня до Джерико, а потом вызвался составить мне компанию, когда мне надо было зайти в одно место, – сухо отвечает Уэнсдей. – Сама спрашивай у него, почему это показалось ему интереснее, чем смотреть глупый фильм со своей одноклеточной подружкой. – И что? – с подозрением хмурится Энид. – Ничего не было? Уэнсдей вспоминает тесную морозильную камеру морга. Мертвенный свет от экрана мобильного телефона и прозрачные серые глаза напротив. Чужое дыхание на своём лице и прикосновения холодных пальцев. Ощущение сдавленной грудной клетки и возбуждающее предвкушение чего-то нового, опасного и неизведанного. – Не понимаю, о чём ты говоришь, – отсекает она, разворачивая кресло и осторожно присаживаясь на краешек. – Господи, я иногда не понимаю, ты прикидываешься или реально не въезжаешь! – хнычет Синклер. – Это же Торп! Ему только дай подцепить какую-нибудь девчонку! Он даже когда с Бьянкой встречался, на него постоянно кто-нибудь вешался! Таких блядунов в школе ещё поискать надо! Уэнсдей обхватывает ладонями колени и склоняет голову набок, задумчиво разглядывая соседку. Раньше та всегда старалась уйти от разговоров о Торпе, но сейчас, кажется, на неё напало настроение посплетничать, и упускать такой шанс нельзя. – Не понимаю твоего отношения к Ксавье Торпу, – осторожно подбирает слова. – У меня сложилось впечатление, что он пользуется любовью всех учеников школы, и даже директриса Уимс относится к нему с благосклонностью, совершенно не подобающей её положению руководителя учебного заведения. – Ну… – Энид теряется и задумывается, тоже очевидно подбирая слова. – Тут нет ничего необычного, на самом деле. Он действительно популярен. Хороший студент, отличник, капитан команды по волейболу, всегда готов помочь. Аякс говорил, что, когда Ксавье только поступил на первый курс четыре года назад, он был совершенно другим. – Другим? – удивляется Уэнсдей. – Каким – другим? – Лучше спроси у Аякса или Рика, – морщится Синклер. – Я никогда не спрашивала подробности. Аякс говорил, это со второго курса он стал таким придурком. А до этого был очень тихим и вежливым парнем. Как будто стыдился своего положения. – Какого положения? Синклер смотрит на неё с открытым ртом. – Конгрессмен Винсент Торп, Уэнсдей? – напоминает она. – Это имя тебе что-нибудь говорит? – Конечно, я знаю, кто такой Винсент Торп, – начинает злиться Аддамс. – Родители с ним очень дружны, он как-то бывал у нас в гостях. – Она с неудовольствием вспоминает высокого худого мужчину с пронзительными серо-голубыми глазами и залысинами над высоким лбом. От Винсента Торпа веяло уверенностью и какой-то холодностью, которую даже Уэнсдей не находила притягательной. – Только причём здесь это? Блондинка-оборотень пожимает плечами и принимается рассматривать свои когти. – Слушай, я не знаю подробностей, – говорит она. – Только, насколько я слышала, у Ксавье очень натянутые отношения с отцом. Достаточно того, что, как я знаю, за все эти четыре года он ни разу не приехал на Родительские выходные. – Я была бы благодарна преисподней, если бы мои родители не стали тешить своё тщеславие и не приезжали на эти выходные! – Вот ты вообще ничего не понимаешь! – взмахивает руками Энид. – Винсент здесь почти никогда не появляется, но при этом у Ксавье есть квартира в Берлингтоне, кредитка с неограниченным лимитом, его машине завидует весь штат, а Уимс ради него готова пойти на конфронтацию если не губернатором, то как минимум с мэром! – Из того, что ты мне рассказала, я могу сделать вывод, что Винсент Торп компенсирует неисполнение своих родительских обязанностей попытками откупиться материальными признаками высокого статуса их династии и переложить ответственность за воспитание сына на сторонних лиц, – резюмирует Уэнсдей. Синклер досадливо качает головой. – И ты опять ничего не поняла! – говорит она. – Когда в позапрошлом году на Ксавье напал Тайлер со своими дружками, Винсент Торп едва весь Джерико не разнёс! Уимс потряхивало ещё несколько месяцев, пока Ксавье окончательно не вернулся к нормальной жизни! Мало того, что он сам приехал, так с ним ещё и Джонатан Торп объявился. Знаешь, кто это? – Очевидно, высокопоставленное лицо, раз ты уделяешь ему отдельное внимание в своём повествовании. – Уэнсдей решает не раскрывать все карты сразу и уходит от прямого ответа. – Член Верховного суда, Уэнсдей! Первый изгой в их составе! Как думаешь, у таких людей есть время, чтобы разбираться с простой подростковой дракой? – И какое отношение визит Джонатана Торпа в «Невермор» имеет к твоему откровенно невысокому мнению о Ксавье Торпе? – пытается нащупать логическую цепочку в рассказе однокурсницы Уэнсдей. – Да потому что… – Энид опять взмахивает руками, и её эпилепсичная жестикуляция начинает здорово раздражать Аддамс. – Мы толком и не знаем, что там произошло, между Ксавье и Тайлером. Галпин загремел в исправительный подростковый лагерь на несколько месяцев, Ксавье провалялся в больнице с травмами. А когда вернулся, стал… вот таким. Циником и придурком, который ставит себя выше других. Уж не знаю, что там произошло, но он, кажется, уверен, что теперь все ему должны. Что ж, в таком случае отношение Синклер к Торпу можно было понять. Уэнсдей тоже не любила людей, которые считали себя выше других. Интересно всё-таки, из-за чего мальчишки тогда повздорили. И насколько Торп действительно был жертвой в той драке. Если после этого случая он полностью поменял своё поведение, то не могло ли быть так, что он и был зачинщиком стычки, а заступничество высокопоставленных родственников только уверило его в собственной безнаказанности? Становится понятно, что больше Энид ей ничего не расскажет. Всё, что она знает о Торпе, складывается из её общения за эти два года и рассказов Петрополуса о том, каким Ксавье был до их знакомства. Пожалуй, стоит устроить этому горгону с четвёртого курса допрос с пристрастием. Уэнсдей разворачивается, придвигает кресло к столу и принимается рассматривать распечатки из морга. За её спиной Синклер чем-то шуршит на своей половине комнаты, а потом слышится её возглас: – Господи, Кэрри! Я совсем забыла! Уэнсдей опять разворачивается вместе с креслом. – Прости, что? – Кэрри Ринделл! – говорит Энид, как будто это имя должно означать что-то очень важное. – Вампир с нашего курса! Она ещё входит в сборную по фехтованию, ты должна её знать! Уэнсдей пытается сопоставить имя с вереницей лиц, которые видела на тренировках, но всё равно не понимает, о чём говорит соседка. – Очевидно, у неё не настолько заметные успехи в фехтовании, чтобы я запомнила её имя, – бросает она. – Ну и ладно, – отмахивается Энид и вскакивает с кровати. – Пойду её проведаю! А. Точно. Та самая вампирша, что отравилась чесночным хлебом. Это ж какой идиоткой надо быть, чтобы не заметить, что тащишь в рот? – Передай ей мои самые искренние пожелания в непереносимых страданиях, – роняет Уэнсдей и вновь поворачивается к столу. Синклер несколько мгновений ничего не говорит, потом шумно выдыхает и, гремя толстыми каблуками, выходит из комнаты, очевидно раздосадованная. Уэнсдей принимается читать копии, злясь на Вещь, что тот сбежал, и ей не с кем обсудить собственные выводы. Среди скучных тонких чёрно-белых бумаг, исполосованных сухим компьютерным текстом, вдруг обнаруживается сложенный вчетверо лист очевидно другого происхождения. Молочно-жёлтая фактура бумаги странная, непривычная на ощупь – мягкая и толстая, явно не стандартная канцелярка. Гадая, откуда этот лист мог взяться, Уэнсдей осторожно разворачивает его. Это оказывается достаточно искусно выполненный рисунок карандашами. На листе изображён исполинский зверь, замерший перед прыжком. Он напоминает одновременно волка и собаку, но вместе с тем не является ни волком, ни собакой. У зверя длинная вытянутая морда со смертельно острыми клыками в агрессивно раскрытой пасти, горящие адским пламенем глаза, уши и хвост монстра растекаются шлейфом пепла вокруг. Зверь припал на передние лапы, с его пасти капает кровавая пена. За ним Уэнсдей различает смутные очертания деревьев, среди которых мерцают огни далёкой ярмарки. Уэнсдей бросает в жар. Не смей! Она отбрасывает рисунок, боясь, что её опять затянет в неконтролируемое видение. Сердце бешено стучит, как будто она заглянула в лицо смерти, и вместо торжествующей улыбки увидела омерзительный оскал. Что это? Кто это? Кто это нарисовал? Торп? Он ведь художник, а Синклер говорила, что Ксавье может оживлять свои рисунки. Уэнсдей решает рискнуть. Слюнявит палец и осторожно касается мокрой подушечкой уголка рисунка, в любой момент готовая отдёрнуть руку. И почти испытывает разочарование, когда ничего не происходит. Она проводит пальцем по рисунку, поднимает руку к лицу и растирает пыль на пальцах. Но кроме пыли ничего нет – ни краски, ничего. Рисунок, очевидно, настолько старый, что карандаш уже полностью истлел и высох. Уэнсдей подносит бумагу к лицу и принюхивается, но не пахнет ничем, кроме пыли. Ничего. Одно сплошное разочарование. Что это за рисунок? Откуда он в распечатках? Мог ли это быть тот монстр, что убил Роуэна Ласлоу? Откуда у Роуэна Ласлоу рисунок его убийцы?