Глава 10

Уэнсдей настолько концентрируется на расследовании смерти Роуэна Ласлоу, что совершенно забывает о таком бестолковом, досадливом, но удручающе обязательном явлении как учёба. А «Невермор», несмотря на его нестандартный подход к образованию и индивидуальную работу с одарёнными учениками, по факту оказывается тем, чего Аддамс, к своему разочарованию, и ожидала: самой ординарной старшей школой. Она находит обязанность присутствовать на занятиях и выполнять домашнюю работу раздражающе обременительной и бесполезной: всю школьную программу она изучила ещё несколько лет назад, поэтому не видит в посещении уроков никакой необходимости. Но достаточно одного пропущенного занятия, чтобы директриса Уимс вызвала её к себе и, не тратя времени на воспитательные беседы о важности соблюдения дисциплины и формального образования в целом, угрожает посадить под домашний арест, когда её передвижения даже по территории академии ограничатся кампусом, школьными классами и фехтовальным залом. Аддамс находит перспективу такого импровизированного заключения даже привлекательной, предвкушая все способы нарушить очередной запрет, но Уимс быстро возвращает её в реальность замечанием, что последнее, что Уэнсдей хочет — это оказаться ещё под более пристальным вниманием, чем она была до этого. Девочка может ответить на это только своим фирменным, давно отрепетированным волчьим взглядом, но на Уимс он не производит никакого внимания, и она даже чувствует совсем детскую обиду, что за эти несколько недель позволила директрисе настолько хорошо её изучить. В принципе, как бы Уэнсдей ни ненавидела терять время впустую, учёба ей нравится хотя бы тем, что предоставляет возможность лишний раз утвердить своё превосходство, продемонстрировав, настолько она лучше всех своих скудоумных одноклассников. Ей нравится правильно отвечать на каверзные вопросы преподавателей и быстрее всех проводить лабораторные работы с опасными реагентами, шокируя соседку по парте своей невосприимчивостью к ядам и кислоте. Только вот на следующий день Доран, не предупредив, отказывается работать в паре с Уэнсдей и сгоняет со второй парты Синклер, занимая её насиженное место. Такой откровенный саботаж со стороны напарницы неприятно выбивает Уэнсдей из равновесия: их с Максин команда была лучшей в классе по химии, шла с огромным отрывом в необъявленном школьном соревновании по успеваемости... работать вместо неё с пустоголовой Синклер было серьёзной деградацией в качестве, хотя Уэнсдей всё равно, кто будет её напарницей — её одинаково раздражали обе. – Не надо было крутить шашни с её парнем, – фыркает Энид, когда Аддамс неосмотрительно озвучивает своё недовольство этой рокировкой. В обычной ситуации Уэнсдей никак бы не обратила внимания на подобный в высшей степени ошибочный и даже оскорбительный комментарий, но сейчас внутри что-то сжимается, и к горлу тугим горячим комком поднимается злость. – Во-первых, своими подозрениями, что я могу как-то принять участие в романтических отношениях сторонних индивидуумов, она сильно недооценивает меня как личность, – шипит она, отбрасывая за плечо одну из кос. – Во-вторых, если она столь лишена тщеславия, что позволяет ничем не подкреплённым подозрениям, которые, хочу заметить ещё раз, лишены всякого основания, влиять на её профессиональные навыки и результаты, то она не заслуживает ничего, кроме моего презрения. Энид пару мгновений смотрит на неё, словно ждёт, что Уэнсдей скажет что-то ещё, но когда Аддамс молчит, девочка-оборотень только издевательски хмыкает и принимается листать учебник в поисках сегодняшнего материала. – Господи, ты бы себя слышала, – тянет Синклер. – Даже Уимс на семинарах по психологии не произносит таких заумных фраз с таким суровым видом, а, поверь, в её словах точно больше толку. – Не моя вина, что ты не можешь понять мою речь, – презрительно отвечает Уэнсдей давно отрепетированной фразой. – Да нет, просто это ты несёшь какую-то бессмысленную ахинею. Кажется, что-то подобное ей говорил и Торп, и Уэнсдей теряется. За всю её жизнь никто не говорил ей, что она произносит бессмысленные слова. Обычно все просто пасовали перед ней, отказываясь спорить, что Уэнсдей считала своей безусловной победой в любом словесном противостоянии. Только вот почему-то слова Ксавье и Энид оставляют за собой противный тлен поражения, и Уэнсдей сама не спешит продолжать полемику, чувствуя, что все её доводы будут выглядеть жалкой попыткой некромантии. Синклер оправдывает её ожидания, что партнёр по практическим занятиям из неё оказывается — хуже некуда. Она путает объёмы реактивов, вопиюще нарушает технику безопасности, а свой конспект оформляет такими огромными пятнами цветных маркеров, что у Уэнсдей начинают слезиться глаза, хотя она старательно смотрит на колбу. Из-за абсолютной несостоятельности соседки как практикующего химика ей приходится проводить все манипуляции самостоятельно, пренебрегая записями, и она поспешно записывает ход работы уже после того, как всё закончено. Уэнсдей даже не сразу обращает внимания, как Синклер толкает в её сторону свою тетрадку, полную вырвиглазных неоновых пятен. – Зачем? – хмурится Аддамс. Энид пожимает плечами и вынимает из кармана смартфон. – Ну, будет справедливо, что ты делаешь всю лабораторную работу, а я веду конспект, – отзывается она, выстукивая пин-код на экране блокировки. – Всё равно личные оценки тоже зависят от совместной работы. Уэнсдей с сомнением смотрит на тетрадку соседки, потом переводит взгляд на часы и вынуждена признать её правоту: за оставшееся время она просто не успеет вспомнить все этапы элементарного химического опыта, каким бы простым он ни был. В этом примитивном эксперименте, понятное дело, нет ничего сложного, она проводила такие под руководством бабушки Юдоры ещё в детском возрасте. Но бабушке никогда не нужна была точность записей, как требовал профессор Дойл, так что отказываться от помощи Синклер как минимум неразумно. – В твоём предложении есть рациональный смысл, – произносит она, придвигая к себе чужую тетрадь. Против её ожидания, у Синклер оказывается ровный, понятный почерк, хоть и изобилующий ненужными чёрточками и завитушками, и чёткая структура конспекта. – Обычный человек сказал бы спасибо, – замечает Энид, не отвлекаясь от телефона. – Это подразумевается, – сквозь зубы произносит Уэнсдей. – У тебя неправильно записан алкилгалогенид, – замечает она, указывая на ошибку в формуле. – Спасибо, – роняет Энид, лишь мельком глянув на свой текст. – Исправь, пожалуйста. Вопиющая наглость! Уэнсдей несколько мгновений сверлит соседку взглядом и уже практически решает вернуться к своему конспекту, наплевав на ошибки Синклер, но потом неуверенно берёт в руку карандаш и аккуратно перечёркивает формулу, подписывая сверху правильный вариант. Она быстро заканчивает свои записи, ещё раз окидывает их взглядом, проверяя, что нигде ничего не упустила, и закрывает тетрадку ровно в тот момент, как из коридора раздаётся звонок окончания урока. – Сдаём конспекты, – командует профессор Дойл, вставая из-за своего стола. – Заберёте на следующем занятии. Домашнее задание направлено вам в личные кабинеты, всем до пятницы. Мисс Пилбоу, у вас был какой-то вопрос… Энид подрывается одной из первых, практически бросает тетрадь на учительский стол, потом махом сметает свои вещи в сумку и ждёт, пока Уэнсдей сдаст свой конспект. – У тебя сейчас есть урок? – интересуется девочка-оборотень, пока Аддамс педантично складывает свои учебные материалы. – Биология, – просто отзывается Уэнсдей. – Почему ты спрашиваешь? – А, Торнхилл, – морщится Энид. Она не ходит на биологию, поэтому не знает расписание уроков у рыжей профессорши. – Тогда ладно. А то я хотела предложить тебе сходить в библиотеку, поискать материалы по истории. – У меня нет необходимости искать материалы по «охоте на ведьм» двадцатого века, – морщится Уэнсдей. – Дядюшка Конрад на спиритических сеансах столько рассказывает о том периоде, что я, кажется, была непосредственным участником всех событий. – Для Краус, боюсь, этого будет мало, – фыркает Энид. – Она же зануда, каких поискать надо, вечно требует постраничные ссылки на материалы. – Я предпочитаю верить своей семье, а не сомнительным исследователям, весьма опосредованно знакомым с изучаемым ими материалом. – Не сомневалась, – усмехается Энид. – Тогда... увидимся за обедом? – Я буду молиться всем демонам преисподней, чтобы мы были избавлены от этой встречи, – бурчит Уэнсдей. На самом деле, на обед она не собирается — после занятий у неё назначен очередной приём у доктора Кинботт в Джерико, и она планирует перекусить в городе. Может быть, найти ту автокофейню, в которой они с Торпом вчера брали кофе. Ну или зайти во «Флюгер», наверняка у них есть что-то более-менее съедобное. Тот странный чернично-шоколадный маффин, несмотря на обилие сахара, был вполне удобоваримым. На самом деле, у неё есть время до приёма — никто бы не погнал её к психотерапевту ценой обеда. У Уимс, возможно, и хватило бы наглости, но вот рисковать потенциальными претензиями от надзорных органов она точно не станет. Что, конечно, совершенно не означает, что Уэнсдей Аддамс пойдёт на обед. Нет, она честно приходит в столовую после того, как переоделась в своей комнате и закинула в рюкзак телефон и кошелёк. Не глядя, берёт с буфета сэндвич, даже не обращая внимания на начинку, потом хватает банан и делает вид, что направляется к выходу. И по дороге внимательно оглядывает собравшихся студентов. Начало обеденного перерыва — совсем не самое лучшее время. Слишком много суматохи, все куда-то бегут, суетятся, занимают места и громко перекрикиваются, прося взять забытый десерт. Но Ксавье Торп привлекает к себе внимание даже среди этого хаоса, и Уэнсдей удовлетворённо прищуривает глаза, наблюдая за парнем. Он сидит у стола за стеной в окружении своей обычной компании: Петрополус с обязательной Синклер рядом, Барклай, Кент Фишер, какая-то незнакомая Уэнсдей девчонка из безликих и мелкий Оттингер, который среди компании высокорослых старшекурсников смотрится гномом. Уэнсдей в который раз удивляется, почему Юджин, с его-то запредельной закомплексованностью и полным отсутствием друзей на их курсе, так спокойно чувствует себя в компании Торпа и его свиты, и решает расспросить его на следующей же встрече клуба «Жужжащих». Ксавье, словно почувствовав, что за ним наблюдают, поднимает взгляд от заполненного подноса и смотрит на Уэнсдей. Внутри всё обрывается, и она со страхом ждёт, что сейчас долговязый выпускник вылезет из своего угла, подойдёт к ней и беззаботно пригласит присоединиться к их столу. Разумеется, она сможет отказаться, сославшись на приём у Кинботт... вот только Торп каким-то сверхъестественным чутьём замечал, когда она врёт, да и знает часы приёма единственного психотерапевта в Джерико, так что обмануть его не получится. Уэнсдей уже просчитывает пути отхода, размышляя, насколько подозрительно будет смотреться, если она прямо сейчас развернётся и просто сбежит, но Ксавье только едва заметно кивает и вновь поворачивается к Юджину, продолжая прерванный разговор. Уэнсдей осторожно выдыхает, переводит взгляд перед собой и продолжает движение к выходу. Дёргающийся глаз она списывает на внутреннее напряжение, а не на обиду, что её не пригласили в их компанию. Нет, она совершенно точно не хотела сидеть вместе с ними! Она вообще была бы рада, если бы Ксавье Торп исчез из её жизни! И он, кажется, вполне следует её желанию. После всего, что произошло в морге, Уэнсдей уже практически ждёт, что он поймает её в школе, или даже заявится в их с Энид комнату, начисто наплевав на понятие личного пространства... Но ему очевидно всё равно, и единственное, что она от него получает — это вот этот вот равнодушный приветственный кивок. Она ненавидит, когда кто-то не соответствует ожидаемой парадигме поведения. Но его откровенная ненавязчивость приходится как нельзя кстати. Уэнсдей выходит из столовой, пересекает внутренний двор и, выйдя из замка, огибает его снаружи, доходя до уже знакомой трубы на фасаде Вотан-холла. Обеденное время тоже приходится кстати, сейчас на территории кампуса не должно быть лишних людей... но всё равно она несколько раз беспокойно оглядывается, пока уже знакомым маршрутом поднимается в комнату, которую раньше Торп делил с Роуэном Ласлоу, а теперь занимает в полном одиночестве, чему Аддамс даже завидует. Окно, как и ожидалось, оказывается незаперто, и она пробирается внутрь, бесшумно спрыгивая с подоконника. Надо сказать, что для сына влиятельного политика Торп вопиюще беспечен. Уэнсдей смотрит на кое-как заправленную кровать у стены и чувствует, как теплеют щёки, стоит ей вспомнить своё прошлое появление здесь, когда она наткнулась на Торпа и Доран в крайне неловкий момент. Кажется, это было целую вечность назад, хотя на самом деле прошло всего пара дней. Но сейчас об этом думать некогда. Обед точно не займёт много времени, а ей всё равно надо в Джерико, и она, бросив взгляд на стерильную половину Роуэна, проходит к кровати Ксавье и раскрывает рюкзачок, вытряхивая Вещь на смятый плед. – Приступай, – командует она, закидывая сумку себе на спину. – Мы значительно ограничены во временных рамках. Вещь подпрыгивает на месте, отряхивается, а потом сжимает плед между большим и указательными пальцами, словно проверяя качество. Уэнсдей хмурится. – Что? Торпа в зоне видимости нет, поэтому её миниатюрный друг языком жестов хвалит выбор парня. – Не сомневаюсь, что все его вещи — превосходного качества, как и положено самовлюблённому элитарному снобу, – фыркает Аддамс, но не может удержаться от того, чтобы самой не провести рукой по импровизированному покрывалу. Смесь кашемира и шёлка, с преобладанием первого. Такая вещица наверняка стоит немалых денег — совсем не то, что обычный студент получает в школе-интернате. Интересно, почему Торп вообще учится в «Неверморе», хотя его семья более чем состоятельна, чтобы отправить его в самую престижную школу в Европе? И почему он делил комнату с одноклассником, а не занял отдельную? В отдельную комнату уж точно удобнее водить подружек! От воспоминания о Максин Доран Уэнсдей опять смущается и поспешно отдёргивает руку от пледа, словно дорогая смесь шёлка и кашемира обжигает. – Я лично попрошу отца прислать тебе подушку, чтобы ты мог набираться сил между пытками, которые я тебе устрою, – шипит она. – Не отвлекай меня! И сам не отвлекайся! То, что он понимает жестовой язык и у него дорогой плед, ещё совершенно не означает, что ты можешь записать его в друзья! Твои социальные симпатии могут быть опасно ошибочны. Вещь издевательски взмахивает пальцами, словно не верит её словам, но послушно соскальзывает с кровати и подбегает к шкафу. Проворно взбирается по полкам и принимается шарить между книг в поисках непонятно чего. Уэнсдей тоже оглядывается, гадая, что она хочет найти. Половина Роуэна убрана, на кровати лежит один голый матрац, стол девственно чист, только в углу у шкафа стоят несколько объёмных картонных коробок, очевидно, с личными вещами несчастного студента. Аддамс вспоминает слова Ксавье о том, что шериф просил ничего не трогать в комнате, и хмурится. Интересно, кто пошёл на такое вопиющее нарушение предписания? В коридоре слышатся голоса, и это заставляет её вернуться к актуальной задаче. И пусть Торп пока на обеде и вряд ли быстро освободится, но тратить время всё равно нельзя, совсем скоро ей надо отправляться на приём к психотерапевту, и она не может опозорить себя даже пятиминутным опозданием. Уэнсдей окидывает взглядом половину Ксавье, размышляя, с чего начать. Для восемнадцатилетнего парня на его территории царит нехарактерный порядок. Не сказать, конечно, что у неё есть прецеденты, по которым можно судить о комнатах малолетних обладателей игрек-хромосомы, но ей всегда казалось, что подобные места выглядят как-то иначе. Взять хотя бы Пагсли, в кавардаке спальни которого мог ориентироваться только он один. Здесь же нет разбросанных вещей, вся мебель на своих местах, ящики задвинуты, дверцы закрыты, книжки аккуратными рядами стоят на полках, систематизированные по академической ценности: на нижней полке учебные материалы, сверху — какие-то справочники по экономике, юриспруденции и изобразительному искусству — странное сочетание — и художественная литература. Вещь обращает её внимание на фотоальбом с краю, и Уэнсдей берёт тонкую книжицу в руки. Фотографии… возмутительно обыденные. В мелком парне с коротким блондинистым ёжиком на голове она с трудом узнает своего новоявленного соучастника по незаконному проникновению в морг — Торпа выдают огромные глаза, пухлые губы и узкий подбородок. На каких-то фотографиях он запечатлён с отцом: на горнолыжном склоне, на белой веранде загородного дома, в прохладный солнечный день у ограды загона. На других он с высоким пожилым мужчиной с таким же узким лицом — очевидно, это и есть его дед, небезызвестный Джонатан Торп. Они едут куда-то верхом, с ружьями за спинами, или чистят лошадей, или просто о чём-то разговаривают у камина. На некоторых фотографиях изображены все трое, и эти фотографии такие простые, жизненные, совсем не постановочные, что Уэнсдей вдруг понимает, что у Ксавье, как у неё самой, есть настоящая, дружная семья, в которой его любят и всегда будут оберегать. Но снимки на следующем развороте вгоняют в ступор. Это явно профессиональные фотографии, и на них Винсент Торп, гордый, счастливый, одетый в выходную визитку, стоит рядом с красивой рыжеволосой женщиной в строгом подвенечном платье. И на другой карточке — они же, только теперь рядом с Винсентом стоят Джонатан и Ксавье, тоже в торжественных костюмах, а рядом с женщиной — её пожилые родители и, очевидно, сестра. Интересно. Хотя не неожиданно. Для того, чтобы продолжать политическую карьеру, Винсенту Торпу точно нужна была образцовая семья. Рано погибшая жена и сын с поехавшими мозгами для этого не годятся. Было ожидаемо, что Винсент Торп быстро женится повторно. Только второго ребёнка ему не… Уэнсдей переворачивает страницу фотоальбома и усмехается про себя. Да, точно. Только второго ребёнка Винсенту Торпу и не хватало для создания образа традиционного консервативного республиканца. На очередной фотографии та самая рыжеволосая женщина с усталой, но счастливой улыбкой лежит на больничной подушке, держа на груди крепко спящего младенца, а над ней навис Винсент Торп, такой же измождённый, но такой же счастливый. Это… омерзительно! Уэнсдей резко захлопывает альбом, засовывает его обратно на полку и оборачивается к столу, желая отвлечься от этой зубосводящей картинки идеальной счастливой семьи. Взгляд скользит по беспорядочно приколотым к стене рисункам — пожалуй, единственное место, где Ксавье позволяет себе хаос — и опять останавливается на фотографии на столе. Она как в тумане поднимает рамку, вглядываясь в лица семьи на снимке. Винсент Торп и его жена сидят на небольшом диване, женщина держит на коленях уже подросшего ребёнка, шутливо подняв его руки вверх; Ксавье стоит за ними, облокотившись о спинку, у него уже длинные волосы, выкрашенные в непонятный сине-зелёный цвет. Фотография настолько наигранная, настолько искусственная, что Аддамс чувствует, как к горлу спазмом подступает отвращение. У неё возникает ощущение, что она влезла туда, куда никто не должен был заглянуть. Эти фотографии — его время с отцом и дедом, свадьба отца, рождение брата или сестры — слишком личное, слишком интимное. Стать свидетелем этого — совсем не то, что вломиться в его комнату в тот момент, когда он трахает свою подружку. Ей хочется уйти, забыть о том, что она только что увидела, и она уже разворачивается к окну… но цепляется взглядом за пустую кровать Роуэна и вспоминает, зачем она здесь. Сделав глубокий вдох, Уэнсдей вновь разворачивается к столу Торпа. Избегая смотреть на фотографию, окидывает взглядом поверхность, не примечая ничего необычного. Стопка тетрадей в углу, англо-итальянский словарь, справочник по экономике, закрытый макбук с присоединённым планшетом для рисования, объёмный свёрток с кистями, карандашами и перьями, и большая тетрадь в кожаном переплёте. Уэнсдей листает толстые страницы и понимает, что нашла Клондайк. Тетрадь оказывается его скетчбуком. На рыхлых пористых листах она узнаёт то, что и так видит каждый день: башни «Невермора», портреты учителей и студентов, зарисовки гаргулий с крыш и цветов из оранжереи Торнхилл. А потом замирает. На последнем листе изображена она сама. Рисунок очень условный, черты её лица гипертрофированы — слишком резкий переход от скул к подбородку, слишком маленький рот, слишком большие глаза. Но вместе с тем, понимает она, Торп уловил главное — жестокое выражение лица и холодный, осуждающий взгляд. Её трясёт, как-будто она выпила несколько рюмок бабушкиной настойки. Она смотрит на собственный портрет и понимает, что Торп увидел в ней что-то ещё, то, в чём Уэнсдей никогда не признавалась даже себе. Наряду с осуждением и презрением Торп умудрился вложить в её взгляд страх. Страх перед ошибкой, страх оказаться недостойной своей семьи, страх не найти своё место в мире, страх никогда не понять себя, страх упустить возможности, страх разочаровать… саму себя? Тех, кто ей дорог? Чушь. Ей никто не дорог и уж точно она ничего не боится. Но колени предательски дрожат, и она делает шаг назад, опускаясь на кровать, покрытую чрезмерно дорогим пледом. Она хочет вырвать свой портрет и… сжечь его? Или сохранить в своём «ящике боли», куда никогда не позволяла никому заглядывать? Вещь тут же подскакивает к ней, возбуждённо стучит пальцами по её колену, возвращая в реальность. Уэнсдей переводит на него взгляд. – Пойдём отсюда, – хрипло говорит она. – Тут явно нет ничего интересного. Вещь, который обнаружил в ящике тумбочки несколько упаковок презервативов, машинку для изготовления самокруток и фальшивое удостоверение личности, явно не согласен, но Уэнсдей отмахивается от него и поднимается на ноги. В голове гудит, и она прижимает пальцы к шее, замеряя пульс. Тот явно превышает норму, что только убеждает её, что убраться из комнаты Торпа надо как можно быстрее. – Он не настолько скудоумен, чтобы хранить улики и компрометирующие материалы в своей комнате, – оправдывается Аддамс, делая шаг от кровати. – Мы узнаем больше, если ты проследишь за ним. Случайно оброненное замечание, произнесённое только для того, чтобы её подельник отстал со своими навязчивыми вопросами, напоминает о словах Ксавье. – Торп говорил, что у него на территории школы есть мастерская в бывшем сарае. Проследи, где он находится. Может быть, мы сможем найти что-то там. Она уже подходит к окну, чтобы выбраться наружу, когда взгляд цепляется за прямоугольник в углу. Какая-то картина, накрытая огромным листом пергамента, с рулоном упаковочной бумаги на полу перед ней. Уэнсдей мгновение колеблется, не зная, что она обнаружит, но потом пересекает комнату и откидывает шуршащий лист. Но это всего лишь натюрморт. Несколько крупных пионовидных роз в хрустальной вазе на тёмном фоне. Действительно, ничего интересного. Хотя Торпу хватило тщеславия, чтобы проставить в углу свой автограф и год — КсТ, 2022. Как будто верит, что со временем его художество будет цениться коллекционерами. Но Уэнсдей вынуждена признать, что даже такая простая картина… хороша. У её отца в поместье целая галерея потерянных и украденных шедевров, она росла в окружении картин Да Винчи, Гойи и Босха. Она слишком хорошо знает творчество классических сумасшедших художников прошлого, чтобы понимать, что картина Ксавье Торпа органично смотрелась бы в ряду их полотен. И как бы хорошо смотрелся среди них её портрет… Ксавье Торп вдруг резко становится ей омерзителен. Счастливая семья, уникальный талант, популярность среди ровесников, благосклонность учителей и ненависть нормисов — этот сноб, не прилагая никаких усилий, получил всё то, о чём она втайне мечтала всю свою жизнь. Уэнсдей ждёт, когда Вещь залезет в рюкзак, накидывает сумку на плечи и выбирается на карниз здания. Во дворе, вроде бы, никого нет, но она всё равно торопится спуститься по трубе, а потом быстро добирается до пустующей парковки. – Мне нужно в город, – с неудовольствием произносит она, бросая взгляд на часы: до сеанса остаётся сорок минут, и она едва успеет дойти; о том, чтобы зайти за кофе, не может быть и речи. – Ты остаёшься тут, – сразу командует она, когда Вещь показывает, что готов составить ей компанию. – Проследи за Торпом, только так, чтобы он тебя не заметил. Отрубленная рука показывает, что он совершенно не знает, где сейчас искать Торпа, чем тот будет заниматься и что вообще Уэнсдей хочет узнать. – Не прикидывайся жертвой любительской лоботомии, ты гораздо более высокоразвитая форма жизни, – хмурится девочка. – Ксавье сейчас в столовой, и если у него после нет никаких занятий, то тебе не стоит труда проследить за ним. Не мне учить тебя азам детективной работы. Вещь подпрыгивает как кот, которому наступили на хвост. Уэнсдей знает, что гордости этой жертве неумелой ампутации не занимать, и любой намёк на то, что он может в чём-то не преуспеть, является для него смертельным оскорблением. Дождавшись, пока он скроется за углом школы, Аддамс вздыхает и шагает через парковку, одновременно разворачивая бутерброд, оказавшийся с тунцом и огурцами. Мрачно жуя безвкусную промокшую булочку, Уэнсдей выходит за ворота и направляется по аллее через лес, размышляя, кому вообще может быть выгодна смерть Роуэна Ласлоу и связана ли она со смертью того туриста. И, пожалуй, надо спросить у Синклер, не было ли тут ещё подобных происшествий в обозримом прошлом. Если были, то можно с большой вероятностью подозревать в Джерико присутствие серийного убийцы-психопата из изгоев. Что сразу же поднимает этот задрипанный городишко в рейтинге самых интересных и привлекательных мест на планете. Что ж, неудавшийся побег уже можно не считать таким фиаско. Доктор Кинботт её уже ждёт. Уэнсдей устраивается на пуфик напротив психотерапевта, до хруста выпрямляя позвоночник, и стоически терпит все попытки превратить односложные ответы в полноценный доверительный разговор. Кто-то из психотерапевтов, к которым их с Пагсли направляли почти во всех школах, однажды обронил такую бестолковую фразу, что он ничем не сможет помочь, если они сами не проявят к этому готовности. Уэнсдей, которая считала, что помощь после сеансов может потребоваться скорее самим психотерапевтам, восприняла это как инструкцию к поведению, и при каждом сеансе стоически демонстрировала, что помощь ей никак не требуется. Обычно врачи сдавались после третьего или четвёртого приёма, и сейчас ей интересно, сколько продержится Кинботт. Но та, кажется, совершенно не замечает угрюмого настроения своей пациентки. В попытке нащупать подход к своей собеседнице она щебечет на самые разные темы: от школьного расписания до теорий мирового заговора. Уэнсдей нашла бы это упрямство даже забавным, если бы не гипертрофированная идеальность образа докторши. Её широкая улыбка, демонстрирующая прекрасную работу техасских стоматологов, выглядит ещё более искусственной, чем акулий оскал директрисы Уимс; её воодушевлённому блеску в глазах могла бы позавидовать и Синклер; а педантичность, с которой она подбирала свои костюмы так, чтобы они сочетались с интерьером кабинета, до зубного зуда напоминала дядюшкину почившую жену Дебби Джелински. О том скоротечном браке Фестера Аддамса сама Уэнсдей вспоминала с завистью пополам с обидой: ей было до безумия завидно дяде, что из всех красавиц преступного мира он выбрал себе в жёны знатную серийную убийцу, и вместе с тем обидно, что их семейный союз закончился внезапной гибелью новобрачной, лишив, таким образом, младших Аддамсов потенциально опытного и умелого наставника. Интересно, какова вероятность, что Валери Кинботт за своей преувеличенной эмпатичностью и жизнерадостностью тоже скрывает личину убийцы-психопатки? Пожалуй, надо разузнать, когда она появилась в Джерико и не совпадает ли это с началом каких-нибудь загадочных смертей. По опыту Уэнсдей, именно такие простые бесхитростные люди на самом деле и оказываются самыми жестокими злодеями. – Уэнсдей? – тихо окликает её Валери. – Уэнсдей, о чём ты задумалась? – О подсознательной маскировке своей истинной личности, – отвечает она, хотя до этого Кинботт пыталась вести разговор о важности социального взаимодействия с представителями одной с ней возрастной группы. – Вот как… – Идеально очерченные брови блондинки едва заметно хмурятся, но она быстро берёт себя в руки и делает вид, что предложенная Аддамс тема её совершенно не смутила. – И что же конкретно ты решила? Уэнсдей наблюдает, как её пальцы с покрытыми светло-розовым лаком ногтями переплетаются на колене, и думает, насколько много можно рассказать, чтобы не раскрыть свои подозрения. – Что индивид, желая замаскировать свой истинный характер, неосознанно выбирает ролевую модель, наиболее противоположную его настоящей личности, – произносит Уэнсдей, бездумно смотря на картину над декоративным камином. Букет ландышей в пузатой синей вазе своей абсолютной противоположностью напоминает о натюрморте в комнате Торпа, и Уэнсдей прикладывает все усилия, чтобы не дёрнуть плечами. – Интересная точка зрения, – с улыбкой отзывается Кинботт. – Твоё заключение основано на каком-то личном опыте? – У моего дяди была жена, – начинает рассказывать Уэнсдей, решив, что ничего страшного не произойдёт, если она расскажет о тёте Дебби. – Она пришла работать к нам няней, и мой дядя влюбился в неё. Она была шумной пустоголовой блондинкой, которую интересовала только мода и популярные телешоу. Она мне сразу не понравилась. – А какой она была на самом деле? – Серийной убийцей, – произносит, как отсекает топором. – О… К её чести, Кинботт даже не вздрагивает, но улыбка чуть меркнет на её лице. – И что же ты почувствовала, когда правда вскрылась? – Обиду на дядю, что он так глупо попался на её удочку, – признаётся Уэнсдей. – И зависть, что он познакомился с таким удивительным человеком. А потом досаду, потому что она умерла, не успев меня ничему научить. Психотерапевт несколько мгновений молчит, рассматривая девочку, словно раздумывает, какой вопрос задать следующим. Но, ничего не придумав, берёт в руки свой блокнот и делает какие-то быстрые заметки. – Мы поговорим о твоей семье в другой раз, – примирительно предлагает она, опять откладывая бумаги. – Сейчас я бы хотела, чтобы ты развила свою теорию о противоположности истинной личности и выбранной ролевой модели. Получается, желая ввести других в заблуждение, человек играет роль того, кем он никак не является? – Я уверена, есть какая-нибудь научная теория, объясняющая этот феномен, – пожимает плечами Уэнсдей, находя эту тему не такой интересной, как воспоминания о тёте Дебби. – Возможно, – не спорит Кинботт. – И это, по твоему мнению, можно сказать о любом человеке? – Я пока ещё не встречала людей, которым нечего скрывать. – В таком случае, как это относится к тебе, Уэнсдей? – мягко спрашивает Валери, вновь переплетая руки на колене. – Исходя из твоих слов, каждый человек что-то скрывает, и для этого играет роль, которая является полной противоположностью его настоящего характера. Что же в таком случае ты можешь сказать о себе? Уэнсдей отрывает взгляд от наманикюренных пальцев доктора Кинботт и удивлённо поднимает взгляд на её лицо. Осознание того, что она попалась в собственноручно расставленную ловушку, накатывает слишком медленно, но выбраться из этих силков уже не получается. Ей кажется, что её бросили на скамейку гильотины и вот-вот защёлкнут хомут на шее. Пожалуй, она бы скорее согласилась оказаться на настоящей гильотине, чем отвечать на этот вопрос. Но тут, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, у Кинботт пищит телефон. – Ох… – с видимым расстройством произносит она и тянется за аппаратом. – Как жаль, что наше время вышло, мы только-только достигли значительного прогресса. – Она выключает экран и поднимает со столика свой блокнот, откидывая широкую обложку. – Я бы с удовольствием продолжила этот разговор на следующей неделе, если ты не против. Может быть, я смогу найти какие-нибудь научные труды, подтверждающие твою теорию. Если в «Неверморе» нет гильотины, она лично изготовит и заставит Торпа провести показательную демонстрацию с собой в главной роли! Лишь бы не приходить в следующий вторник к Кинботт и не обсуждать, как эта теория может быть применима к ней самой! Одно дело — размышлять о каких-то гипотезах, и совсем другое — встраивать в эти гипотезы себя! Уэнсдей ничего не имеет против вскрытия, но вскрывать предпочитает грудную клетку в прямом смысле, а не свои мозги в метафорическом! – Я думаю, вы не захотите развивать эту тему в отношении меня, – чеканит она, вставая с пуфа. – До свидания, доктор Кинботт. – Всего хорошего, Уэнсдей, – миролюбиво до оскомины бросает ей в спину докторша, но Аддамс её не слушает. Спускаясь по лестнице на первый этаж, она ощущает себя полнейшей идиоткой. Достаточно было одной только ассоциации техасской блондинки с бывшей женой дяди Фестера, чтобы она абсолютно потерялась в разговоре и беспечно выболтала то, что у неё на уме! Щёки полыхают, и она как никогда рада промозглой погоде на улице. Нет уж, развивать свою теорию она точно не будет, и пусть, если ей следовать, и сама Кинботт, и пустоголовая дура Синклер, и меланхоличный бабник Торп могут оказаться маньяками с замашками садистов! Потому что кем тогда окажется сертифицированный психопат Уэнсдей Аддамс — лучше не думать! Она записывает этот день в однозначный негатив. Сначала лабораторная по химии, итоги которой пришлось списывать у бездарной соседки, потом выбившие её из равновесия семейные фотографии в альбоме Ксавье, теперь вот «значительный прогресс» у психотерапевта! Исправить день может только большая порция кофеина, и Аддамс решительно толкает дверь во «Флюгер». К счастью, младшего Галпина в кофейне нет — за стойкой обнаруживается та самая девица с голубыми волосами, которую Уэнсдей видела в субботу на ярмарке. Элси не сразу понимает, что хочет Аддамс, но потом пожимает плечами, прячет деньги в кассу, насыпает в высокий стакан льда и принимается готовить несколько шотов эспрессо. Уэнсдей забирает кофе, делает глоток и с удовольствием думает, что хотя бы что-то в этом мире можно исправить правильным помолом и точной дозировкой. Она выходит на улицу, огибает угол — и едва не влетает в Тайлера, в последний миг удержавшись от того, чтобы вылить столь желанный кофе на его клетчатую рубашку. – Привет! – улыбается шерифский сынок, с подозрительной радостью оглядывая её с головы до ног. – Не ожидал тебя тут увидеть. Уэнсдей закусывает изнутри щёку. Настроение, чуть-чуть поднявшееся после нескольких глотков кофе, опять стремительно ухает вниз. – Взаимно, – отзывается она, желая как можно быстрее избавиться от обременительной необходимости вести бессмысленный разговор с представителем местной молодёжи. – Что ты здесь делаешь? – не отстаёт Тайлер, совершенно не смущённый её холодным ответом. – Я думал, вам сейчас не рекомендуется покидать школу. – Я вынуждена терпеть безрезультативные попытки пролезть в мой мозг на основании абсолютно несправедливого судебного решения. Тайлер на миг теряется, но потом, видимо, соображает, и опять широко улыбается. От обилия улыбчивых людей в Джерико у Уэнсдей скоро разовьётся почечная недостаточность. – Ходишь к Кинботт? – догадывается парень. – Не говори, я сам к ней ходил, тоже по указанию суда. А вот это уже любопытно. Уэнсдей против своего желания заинтересовывается, но потом вспоминает о его драке с Торпом и понимает, что вряд ли там было что-то стоящее её внимания. – Из-за вашей драки с Ксавье Торпом? – на всякий случай решает уточнить она. В мыслях теплится надежда, что хоть Тайлер будет разговорчивее, чем её сокамерники по казарменным общежитиям «Невермора». Там, казалось, все были в курсе, но никто не знал подробностей, или не хотел ими делиться. Не сказать, что Уэнсдей так уж необходимо знать, что тогда произошло, но ей было любопытно, насколько расходятся в своих показаниях участники того нападения. – Что, он уже тебе нажаловался? – презрительно кривится Галпин. – Уверен, он выставил меня полным подонком. – Он вообще о тебе не говорит, – обламывает его надежды Уэнсдей. Тот, кажется, действительно удивлён. Она решает добить: – Видимо, в его парадигме ты и то происшествие не стоят того, чтобы акцентировать на этом моё внимание, и это тот уникальный случай, когда я с ним согласна. Против её ожидания, парень не обижается, а, наоборот, улыбается с какой-то надеждой. – Послушай... – Тайлер прячет руки в карманы и неуверенно переступает с ноги на ногу. Уэнсдей смотрит на парня из-под длинной чёлки, сжимая пальцы вокруг стаканчика с кофе. Хоть Галпин и не такой высокий, как один конкретный иллинойский сноб, он всё равно значительно выше Аддамс, и толстая платформа любимых нью-роков совершенно не спасает ситуацию. Смотреть исподлобья на кого-то, кто возвышается над тобой на добрый фут, оказывается неприятным, глазничные части круговых мышц обоих глаз начинают болеть. – При дефекте речевой функции рекомендую обратиться к специалисту, – замечает Уэнсдей. Её колкость Галпин воспринимает совсем не так, как Уэнсдей бы хотелось. – Тебе никто не говорил, что у тебя очень необычная манера речи? – спрашивает он, широко улыбаясь. Да они все сговорились, что ли?! – Регулярно, – отвечает она. – Не моя проблема, что интеллектуальный уровень большинства моих ровесников не позволяет им вести разговоры с применением научной терминологии и лексических идиом. Почему-то не к месту возникает мысль, что Торп в ответ на её слова захохотал бы и посоветовал не говорить того, чего она сама не понимает. И хотя Уэнсдей была готова в любой момент аргументировать использование своего лексического словаря, мысль о Ксавье ввинчивается в голову неприятным зудом, как будто кто-то вкручивает в затылочную кость короткий, но тупой саморез. – Да... – невпопад поддакивает Тайлер и быстро облизывает губы. Уэнсдей продолжает сверлить его взглядом, надеясь, что он наконец-то перейдёт к сути своего вопроса и перестанет тратить её время на бестолковую куртуазность. – Слушай, у меня есть ещё немного времени перед сменой... – спохватывается парень. – Хочешь, я подвезу тебя до «Невермора»? А то отец говорит, что в лесах сейчас небезопасно... Учитывая, что в лесах за последний месяц произошло два жестоких убийства, слово «небезопасно», на взгляд Аддамс, совершенно не категоризирует катастрофичность ситуации. – Я сама определяю степень опасности мест, в которых нахожусь, – отзывается Уэнсдей. Она обходит Галпина и направляется по центральной улице в сторону дороги Силлей Хилл, которая ведёт к «Невермору». Против её ожидания, парень следует за ней, совершенно не поняв весьма однозначного намёка. – Тогда я тебя провожу, – бесхитростно предлагает он, перешагивая через лужи от ночного дождя. – Зачем? – резко останавливается Аддамс. – Что – зачем? – Зачем тебе меня провожать? – хмурится она. – Сам же говоришь, что в лесах сейчас небезопасно, поэтому тебе крайне неразумно покидать город, а твоя безопасность не будет моим приоритетом в случае нападения. – Да причём тут… – Тайлер глупо взмахивает засунутыми в карманы куртки руками. – Слушай, у меня есть время, так что почему бы мне не прогуляться с тобой? Может, ты мне понравилась, и я хочу с тобой подружиться? Его прямолинейность сбивает с толку. За всю свою недолгую жизнь Уэнсдей не привыкла, что может кому-то нравиться. Единственным исключением был Джоэль Гликер, её приятель из того детского лагеря, куда родители отправили их с братом с подачи тёти Дебби. Того нервного неловкого парня Уэнсдей по наивности даже считала романтическим увлечением, умудрившись подарить ему свой первый поцелуй, а потом ещё и пригласить на ежегодный бал в семейном поместье. Конечно, она уже в двенадцать лет понимала, что её дружба с Джоэлем не имела никакой ценности, поэтому не переживала, когда общение закономерно подошло к концу. Она вообще не стремилась заводить друзей, считая единственным другом своего собственного брата. В чём, правда, не призналась бы ему даже под угрозой просмотра диснеевских мультфильмов. – Обычно люди при встрече со мной переходят на другую сторону улицы, а не пытаются подружиться, – предупреждает она. – Значит, я не обычный человек, – широко улыбается Тайлер. – Пойдём. Я не хочу опоздать к началу своей смены. Уэнсдей смотрит на часы, но не спорит и продолжает движение вдоль Пятнадцатого шоссе. Тайлер молчаливой тенью следует за ней. – Как тебе Джерико? – спрашивает он. – Вынуждена признать, что моё первоначальное мнение оказалось ошибочным, – отвечает девочка и делает глоток кофе. – Ваш городок оказался более достойным моего внимания, чем можно подумать на первый взгляд. – Вот как? – удивляется Тайлер. – Что же заставило тебя поменять мнение? – Два убийства на протяжении совсем малого срока. Галпин фыркает за её плечом. – Отец говорит, что это всё чушь, – сообщает он. – Скорее всего, какой-нибудь дикий зверь. Он говорит, такое в наших лесах не редкость. – Не редкость? – вскидывает брови Уэнсдей. – Значит, были и другие такие случаи? – Давно, – кивает Тайлер. – В конце девяностых, я тогда ещё не родился. Если хочешь, могу поискать материалы, – предлагает он. – Отец хранит старые архивы у нас дома, но я ни разу не видел, чтобы он с ними работал. Если тебе интересно, могу найти файлы. Уверен, он даже не заметит, если я что-нибудь заберу. – И что ты хочешь в качестве оплаты за такую услугу? – оборачивается к нему Уэнсдей, уже готовая к тому, что Тайлер попросит сейчас какую-нибудь пошлость, вроде улыбки или, ещё хуже, свидания. – Да… ничего? – смущённо пожимает плечами он. – Если тебе это интересно, почему я не могу тебе помочь? – Потому что по моему опыту ни одна помощь не бывает бескорыстной, – отвечает Уэнсдей, сворачивая к лесу. – Должна тебя предупредить, я не буду считать себя обязанной тебе только потому, что ты мне чем-то помог. – Да мне это и не надо, – отмахивается парень. Они некоторое время идут в тишине. Уэнсдей допивает кофе и с неудовольствием понимает, что из города они уже вышли, так что теперь придётся тащить пустой стакан до самой академии. – И всё-таки, что произошло между тобой и Ксавье Торпом? – спрашивает она. – Считай честный ответ платой за возможность оказать мне услугу. – По-моему, это как-то не так работает… Уэнсдей останавливается и разворачивается к Галпину. Всё его напускное дружелюбие как рукой сняло. Он хмурится и избегает смотреть ей в лицо, и Аддамс красноречиво смотрит на него из-под чёлки, давая понять, что она не сдвинется с места, пока не получит ответ. – Слушай, я сам не горжусь, что тогда произошло, но, как я уже говорил, я своё уже получил, – сдаётся Тайлер и неловко засовывает правую руку в карман джинсов. Уэнсдей совершенно не хочется тратить своё бесценное время на бесполезные прогулки с парнем. Она окидывает его взглядом, подмечая все мелкие детали: давно отросшая стрижка, многократно перестиранная одежда, хотя достаточно качественная для такой дыры, как Джерико, фирменные кроссовки… Впечатление задрипыша Тайлер не производит, его семья явно не бедствует по местным меркам. Но при этом парень выглядит настолько безынтересно и обыденно, что Уэнсдей только убеждается в своём решении не тратить на него время. – Что у тебя с рукой? – спрашивает она, обратив внимание, как неестественно он держит засунутое в карман правое запястье. – А, это… – Тайлер смущается, вытягивает руку из кармана и прячет её за спину. – Старая травма. – Не такая уж и старая, если всего три года назад ты играл в юношеской сборной штата по хоккею, – произносит Уэнсдей. – Ты говорил, что оставил спорт из-за травмы… что, неудачно упал во время игры и соперник распорол тебе руку лезвием? Галпин мрачнеет, сразу теряя весь свой простецкий вид. Его лицо искажается отчётливым гневом, Уэнсдей уже практически видит, как наливаются красным глаза. На его лбу, над сведёными в одну линию бровями, проступает капелька пота, крылья носа опасно дёргаются. – Это из-за Торпа, – нехотя цедит он сквозь зубы. Уэнсдей едва не хохочет. Иллинойский сноб, несмотря на свой примечательный рост и волейбольную ловкость, никак не был похож на того, кто может одолеть в драке высокого широкоплечего Галпина, привыкшего к жёстким стыкам на хоккейной арене. Тем более что сам Торп тогда оказался на больничной койке. – Поясни, – щурится она, подозревая, что и Тайлер, и Ксавье что-то скрывают. – Это произошло два года назад, – произносит Тайлер, избегая смотреть на неё. – На День взаимопонимания. Торп тогда раскрашивал стену библиотеки в центре города, видела, наверное, там сейчас просто белая стена… – Не видела, – обрывает его Уэнсдей. – У меня нет никакого желания изучать достопримечательности Джерико. Не уходи от темы. – Ну, и мы с пацанами решили, что почему бы не показать этому придурку, что ему здесь не рады. – Он смущённо чешет затылок травмированной рукой, а потом, словно вспомнив, опять быстро прячет её за спину. – Дождались, когда основная ваша толпа отправится в школу, и компанией набросились на него, как раз когда он собирал краски… Хотели просто пошутить над ним… – Не вижу ничего высокоинтеллектуального в подобной шутке, – не может удержаться от комментария Уэнсдей. И пусть тот иллинойский сноб с замашками рыцаря печального образа ей категорически неприятен, но Уэнсдей не находит ничего достойного в том, чтобы напасть на заведомо слабого и беззащитного противника. Она, конечно, не будет мстить обидчикам Торпа, как она мстила всем обидчикам своего брата в школе Нэнси Рейган, но если Тайлер думает, что своей откровенностью сможет добиться её расположения, то она его разочарует. – Я и сам сейчас понимаю… – сникает парень. – Мы хотели просто проучить его, чтобы он не уродовал своей мазнёй наш город. Но Картер с Джоном забылись, устроили какое-то месиво… А потом… – Что — потом? – нажимает Уэнсдей, заинтересовавшись. – Слушай, я сам не понял, что произошло, – признаётся Галпин. – Кто-то вмешался, не знаю, кто. Отшвырнул Джона с такой силой, что он налетел на ограду, штык проткнул ему бок… врачи не смогли его спасти. – Он рвано выдыхает. – А мне заехали по руке чем-то острым. Боль была адская. Попали по нерву, и вот… – он протягивает руку вперёд и неловко дёргает пальцами. – Подвижность так до конца и не восстановилась, и мне пришлось закончить со спортом. А это, между прочим, был мой шанс выбраться из этой дыры! – вскрикивает он, неожиданно резко меняя тему. – Я бы мог получить спортивную стипендию и поступить в какой-нибудь престижный университет, и плевал бы я на этот Джерико! Ненавижу это место! – обессиленно заканчивает он, как будто запала его гнева хватило всего на несколько предложений. Аддамс наблюдает за ним с плохо скрываемым удивлением. Настроение Галпина меняется едва ли не быстрее, чем её полоумной соседки — то он едва ли не хнычет, что его спортивная карьера закончилась, то излишне наигранно смущается своих детских драк, а теперь вот пылает неприкрытой ненавистью к городу, в котором он родился и вырос. И хотя Уэнсдей может его понять — она тоже не испытывает тёплых чувств к родному Вестфилду — но это в любом случае не оправдывает его откровенную ненависть к Ксавье Торпу. – Не вижу оснований для ненависти к Торпу, – говорит она. – Основываясь на твоём рассказе, я вынуждена сделать вывод, что ты сам похоронил свой шанс на побег. – Думаешь, я это не понимаю? – успокаивается парень. – Всё равно ничего бы не было, если бы не Торп. Ты бы его видела, когда он здесь появился. – Его лицо кривится в омерзении. – Золотой, блять, мальчик, все девчонки по нему с ума сходили. Мы его все терпеть не могли. Уэнсдей катастрофически плохо разбирается в человеческой психологии, но даже её знаний хватает, чтобы понять, что Тайлер элементарно завидовал. И, скорее всего, не тому, что Торп был в центре внимания старшеклассниц Джерико, а скорее просто потому, что сын Винсента Торпа был тем, кем самому Тайлеру никогда не стать — богатым наследником, которому открыты все возможности, которому не надо переживать об университетской стипендии или возможности уехать в любой город мира. – Это самая душещипательная история, которую я слышала в своей жизни, – произносит она с плохо скрываемым презрением. – Своей гипертрофированной ненавистью к Ксавье Торпу ты прикрываешь неуверенность и страх перед самостоятельностью. Хотел бы — давно бы уже уехал из Джерико, и поступление в университет тут ни к чему. Найти работу можно в любом городе, а потом бы уже решил, чем хочешь заниматься. – Да я… понимаю, – со вздохом признаёт Тайлер, отворачиваясь. – Я почти каждый день обещаю себе, что соберусь и уеду отсюда. Я скопил кое-какие деньги, немного, но хватит, чтобы не сдохнуть в первое время… Но я просто не могу, понимаешь? Тайлер Галпин оказывается просто жалким слабаком. Уэнсдей презрительно фыркает и, развернувшись, продолжает движение к «Невермору». Общение с Галпином теперь представляется бессмысленным и бесперспективным, хотя она должна признать, что и не ожидала высокоинтеллектуальных бесед. Согласно статистике, которой, конечно, тоже не всегда можно было верить, молодёжь стремилась уехать из городов, подобных Джерико, и в таких местах оставались только законченные неудачники, к которым, очевидно, и относился Тайлер. А тратить своё время на жалких неудачников Уэнсдей не любила. Пусть они с Торпом сами разбираются в своём конфликте. Уэнсдей была слишком хорошего мнения об обоих, раз считала, что они повздорили из-за чего-то стоящего. Хотя, пожалуй, стоит узнать о той драке поподробнее, и не от Синклер и Барклай, а из официальных сводок. Простую подростковую драку в газетах, может быть, и не освещают, но вот смерть одного из участников наверняка не осталась проигнорированной местными писаками. – Это всё бессмысленные оправдания, – бросает она, сворачивая на Силлей Хилл. – Тебя не держит здесь ничего, кроме твоей собственной неуверенности. – Возможно. – По его голосу Уэнсдей догадывается, что парень улыбается. – Может быть, я так скоро и поступлю. Уеду отсюда и никогда не вернусь. Возьму с собой Элвиса, пару книг, зубную щётку и сяду на автобус. Куда бы ты поехала? – Больше всего шансов затеряться на самом виду в большом городе, – повторяет Уэнсдей урок дяди Фестера. – Найти человека в Нью-Йорке или Чикаго — всё равно что иголку в стоге сена, никто не обратит на тебя внимания, даже если ты будешь на первой полосе «Нью-Йорк Таймс». – Пожалуй, я послушаюсь твоего совета, – продолжает улыбаться Галпин. – Давай уедем вместе? Или ты всё-таки решила остаться в «Неверморе»? Предложение звучит настолько сюрреалистично, что Аддамс теряется и оборачивается на парня. Тайлер смотрит на неё с мягкой мечтательной улыбкой, как будто и в самом деле верит, что она примет его приглашение, бросит всё и завтра же встретится с ним на автобусной остановке, тоже захватив с собой всего лишь пишущую машинку с рукописью, зубную щётку и Элвиса, кто бы это ни был. – Я одиночка по натуре, – говорит она, в совершенно нехарактерной для себя манере аргументируя свой отказ. – Если бы я захотела сбежать, я бы не стала утруждать себя поиском компаньона. Два человека привлекут гораздо больше внимания. Торп, когда узнал о её намерениях, только рассмеялся и подробно расписал весь порядок действий школы, родителей и правоохранительных органов, с достойной восхищения циничностью указав на все недостатки её плана. Уэнсдей сделала выводы и теперь думает, что разработка плана собственного побега требует гораздо более тщательной подготовки. – К тому же моё исчезновение привлечёт слишком пристальное внимание полиции и ФБР, – морщится она. – Ты будешь первым подозреваемым в моём похищении. – Думаю, это будет самая меньшая из наших проблем, – широко улыбается Тайлер. Уэнсдей вдруг становится по-хорошему весело. Что ж, её первоначальное мнение о Тайлере Галпине, видимо, тоже оказалось ошибочным, и он не такой уж бесхитростный неудачник, каким показался по их разговору. Как минимум, в нём достаточно авантюризма, чтобы предложить ей сбежать. То, что она оставит его одного в первом же городе, ему знать необязательно. – Не могу не отметить определённую привлекательность твоего предложения, – произносит она. – Пожалуй, я даже соглашусь рассмотреть его в обозримом будущем, когда у меня не будет причины оставаться в «Неверморе». – А у тебя есть причины? – вскидывает брови Тайлер. – Поверь, это не получение бесполезного аттестата о среднем образовании. – Уэнсдей допивает кофе и кривится. – А чем ты хочешь заниматься в будущем? – Зачем тебе эта информация? – с подозрением спрашивает девушка. – Просто… чтобы поддержать разговор? – пожимает плечами Галпин. – Раз уж тебе не нужен аттестат, чтобы поступить в университет. – На мой взгляд, ценность высшего образования в настоящее время сильно преувеличена, – отвечает она. – Мне нет необходимости просиживать несколько лет в душных аудиториях в окружении безмозглых ровесников, чтобы стать специалистом в своей сфере. Они выходят за пределы города и сходят с тротуара на усыпанную листвой дорогу к академии. Уэнсдей идёт практически бесшумно, несмотря на свои тяжёлые ботинки, тогда как Галпин пинает листву при каждом шаге. Как ни странно, но Аддамс даже приятен этот скрипучий шорох. – И кем же ты хочешь стать? – интересуется Тайлер. – В идеале серийным маньяком, – усмехается уголком губ девушка. – Ну или тем, кто их ловит. – Полиция? – от удивления Галпин спотыкается. – Для этого точно нужно образование. – Не оскорбляй меня предположением, что меня может интересовать работа в насквозь коррумпированной правоохранительной системе Соединённых штатов, – презрительно кривится Уэнсдей. – Для того, чтобы выслеживать убийц и вершить правосудие, диплом не требуется. – Так вот чем ты хочешь заниматься? Стать детективом? – Это один из вариантов, – уклончиво отвечает она. Кем бы она ни стала в будущем, одно она знает точно: она ни за что не будет работать в официальной сфере. Незаконная деятельность привлекает её гораздо больше. – А другие варианты? – Может быть, буду писать детективные романы, – пожимает она плечами. – Как Мэри Шелли и Стивен Кинг. Или открою похоронное агентство. Для ведения бизнеса тоже не требуется диплом. – Интересный выбор сферы деятельности, – комментирует Тайлер и замолкает. – А я… – он явно думает, как продолжить разговор. Уэнсдей могла бы ему помочь, в свою очередь поинтересовавшись, в какой университет и на какую специальность он хотел поступить, но правда заключается в том, что ей это совершенно не интересно. Тайлер Галпин, хоть и оказывается далеко не таким идиотом, каким показался при первой встрече, всё ещё не стоит её внимания. – Я даже не знаю, чем бы я хотел заниматься, – признаётся он. – Думал пойти изучать экономику, чтобы тоже заняться каким-нибудь бизнесом. Получил бы спортивную стипендию, так что, может быть, изучал бы спортивный менеджмент. Но сейчас я пока застрял в Джерико и, видимо, с мечтами о колледже мне теперь можно прощаться. Но я всё равно когда-нибудь отсюда уеду. – И я желаю тебе скорейшего исполнения этого плана, – саркастично отзывается Уэнсдей. – А тебе не пора в кафе? Галпин замирает и бросает недоумённый взгляд на смарт-часы на запястье. – Чёрт, а и точно… – расстроенно произносит он. – Ну… ещё увидимся? – робко предполагает он. – Мне было приятно с тобой прогуляться. Уэнсдей нетерпеливо ждёт, когда он покончит с этим неловким прощанием, чтобы она могла дойти до школы, найти Вещь и узнать, что тот сумел выведать о Ксавье Торпе. Поэтому когда Галпин делает шаг к ней навстречу и наклоняется, чтобы поцеловать её щёку на прощание, она инстинктивно шарахается назад. – Извини, – сразу идёт на попятную Галпин. – Слишком рано для первой прогулки? – Слишком рискованно для знакомства со мной, – отзывается Уэнсдей. – У меня нет никакого желания считать тебя своим другом. Парень сникает плечами, но улыбка не сходит с его добродушного лица, и Уэнсдей хочется наступить ему на ногу. – Извини, – повторяет он. – Просто… ты мне и в самом деле понравилась. Я надеюсь, что мы всё же подружимся. – Я не завожу друзей. – Я надеюсь стать исключением, – качает головой Галпин. – До встречи, Уэнсдей. Осторожнее в лесах. Он кивает на прощание и, развернувшись, направляется обратно в город, продолжая пинать листву кроссовками. Алдамс хмуро смотрит ему в спину, пытаясь выпихнуть из мыслей настойчиво стучащего туда Торпа. Странно: компания иллинойского сноба, хотя и вызывала у неё раздражение, совсем не казалась ей такой смущающей, как эта неловкая попытка Тайлера прикоснуться к ней. Но потом она вспоминает, как Торп касался её лица в тесной морозильной камере, и чувствует неприятный холод под рёбрами. Возникает непреодолимое желание найти Ксавье и испробовать на нём парочку своих фирменных пыточных приёмов. После того, как она размажет его в сопли на дыбе, он точно перестанет лезть ей в голову! До школы она добирается едва ли не бегом, практически уже ожидая, что по традиции наткнётся на Ксавье на парковке. Но выпускника нет, и его огромный «Эскалейд» стоит среди прочих автомобилей. Уэнсдей даже не знает, радоваться ли ей или огорчаться, но потом склоняется к последнему: если Вещь обнаружил его сарай, то велика вероятность, что Торп сейчас именно там, так что она не сможет устроить обыск. Конечно, это может подождать, но она терпеть не может терять время и откладывать задуманное. А Торпу, пожалуй, стоит поучиться не обманывать ожидания. Она отмечается у дежурящей в общежитии Торнхилл, быстро сворачивает бестолковую беседу о своём визите к психотерапевту и поднимается в их с Энид комнату. Синклер, к счастью, нет, зато Вещь обнаруживается спящим на подушке на кровати в чёрно-серой половине комнаты. – Надеюсь, у тебя есть оправдание своему бездействию, – будит его Уэнсдей, бесцеремонно встряхивая разумную ампутированную руку. Тот ловко выкручивает её пальцы и, пока девушка сжимает кулак, растягивая боль, довольно кувыркается на её покрывале. Колючая грубая шерсть, совсем не та смесь кашемира с шёлком, что у Торпа. – Рассказывай, – приказывает Аддамс. Она кладёт рюкзак в изножье кровати, достаёт оттуда телефон и проходит к своему столу. Пока Вещь забирается наверх, Уэнсдей открывает учебное приложение и находит домашнее задание от профессора Дойла. Каким бы бестолковым она ни считала школьное образование в общем и домашние задания в частности, она не хочет слушать нотации отца, расстроенного, что их любимая дочь позорит благородное имя Аддамсов неудовлетворительными оценками по химии. Вещь, едва ли не пританцовывая, повествует, как он поймал Ксавье Торпа на выходе из столовой, проследовал за ним в его комнату, подслушал телефонный разговор с некой Мелиссой об адресе в иллинойском Рокфорде, куда надо отправить по почте какую-то картину, потом подсмотрел, как Ксавье выполнял домашнее задание для факультатива по итальянскому языку — тут Вещь с некоторой гордостью замечает, что Торп не допустил в эссе по «Вице-королям» Федерико Де Роберто ни одной грамматической ошибки. – С каких это пор ты знаешь итальянский язык? – презрительно фыркает Уэнсдей. Вещь обижается. Отворачивается тыльной стороной, собирает пальцы в одну точку и делает вид, что рассматривает свои ногти, хотя, как совершенно бестактно заметил Торп, глаз у него нет. – Ну ладно, это не имеет никакого отношения к делу, – признаёт Аддамс, отодвигая телефон в сторону. – Ты обнаружил его сарай? Вещь подскакивает и продолжает рассказывать. После того, как Торп закончил эссе, он переоделся в спортивную форму и явно собирался отправиться в зал на тренировку. Вещь, было, расстроился, но тут Ксавье принялся рыться в рюкзаке, потом чертыхнулся и с такой скоростью рванул куда-то через кампус, что несчастная рука его практически потеряла, и только врождённый детективный талант позволил ему обнаружить следы старшекурсника. – Он у тебя не врождённый, – не может удержаться от колкости Уэнсдей. – Бабушка Юдора рассказывала, как она учила тебя заметать следы. Её помощник опять делает вид, что обижается, но достаточно всего одного взгляда, чтобы он со смирением продолжил рассказ. Торп, оказывается, и правда бегал в свой сарай в лесу — забыл там термос. Хлипкий домишко, недостойное даже звания сарая. Ксавье не пробыл там и минуты, даже не закрывал дверь и не включал свет, так что изучить внутренности Вещь не смог. Но зато сейчас у волейбольной команды очень удачно тренировка, так что если Уэнсдей больше нечем заняться… Она подскакивает со своего кресла и хватает культу. – Идём, – командует она. – Мы не можем упускать такую возможность. Вещь выскальзывает из её рук, плюхается на стол и стучит пальцем по телефону. – Зачем? – хмурится Уэнсдей. – Я не собираюсь никому звонить. Фотографии, – показывает Вещь. Проклятие! Да когда же она смирится, что эта жертва бездарной ампутации совсем не такая безмозглая, как они с Пагсли привыкли думать?! Она запихивает телефон в карман, прячет Вещь под куртку и выходит из общежития. В лесу она опускает его на землю и послушно следует через лес. Сарай Торпа оказывается небольшим серым строением на берегу среди редких деревьев. Он ни разу не скрыт, и она сама в большой вероятностью наткнулась бы на него, если бы посвятила хотя бы пару часов исследованию территории школы. Небольшое строение с башенкой непонятного предназначения, с широкими двустворчатыми дверьми — очевидно, раньше это был не то гараж, не то лодочная станция. Оно выглядит достаточно запущенным, хотя взгляд отмечает свежие доски, поставленные на замену сгнивших, и новое стекло в одном из окон. Сбоку под навесом припрятаны дизельный генератор с парой больших жестяных канистр и грязный велосипед. Между спицами переднего колеса паук сплёл паутину, и Уэнсдей приходит к выводу, что этим видом транспорта Торп не пользовался уже очень давно. На ручках дверей висит простой замок, но он не представляет сложности — ей требуется меньше минуты, чтобы вскрыть его дежурной отмычкой. Створка скрипит, и Уэнсдей проскальзывает внутрь, как только позволяет расстояние. Внутри полутемно и в нос ударяет запах масляных красок, керосина, кофе и терпкого мужского парфюма. Аддамс останавливается в центре помещения и оглядывается, пока глаза привыкают к полумраку. Тут, в отличие от аккуратной комнаты в Вотан-холл, царит хаос. Несколько столов и верстак завалены бумагами, тюбиками с красками, палитрами, багетными дощечками и старыми засохшими кистями, которые годятся только на то, чтобы их выбросить. На нескольких мольбертах прибито множество рисунков, один над другим, ватман под холстом и холст под ватманом. У противоположной стены на тумбочке стоят кофемашина с чайником, внизу припрятаны несколько бутылей чистой воды. Стена слева утыкана графическими набросками, в которых Уэнсдей опять узнаёт учеников и учителей «Невермора», семью Торпа, виды Джерико и Зелёных гор Вермонта. Под набросками сложен на японский манер толстый матрац, на котором свалены в кучу несколько пледов, тоже, с первого взгляда, дорогих и приятных на ощупь. В углу под стеллажом с книгами и какими-то непонятными ящиками припрятан обогреватель. – Аккуратности ему… не занимать, – постановляет Уэнсдей. В центре помещения с потолка свешивается лампа с длинным шнуром выключателя, и Уэнсдей дёргает за него, освещая импровизированную художественную студию. В бело-жёлтом свете комнатушка кажется ещё меньше, чем она есть на самом деле, но, против своего ожидания, Уэнсдей чувствует… уют. Здесь уютно, несмотря на хлипкие стены и общую захламлённость. С первого взгляда видно, что это помещение Торп создавал не для демонстрации перед комендантами и уборщиками кампуса, а для себя, и не заботился о показушном порядке и аккуратности. Уэнсдей проходит к столам и отмечает, насколько удобно тут всё расположено — с высокого крутящегося табурета на колёсиках можно дотянуться до любого ящика, а для того, чтобы докатиться до стеллажа или кофемашины, надо сделать всего два толчка ногами — хорошо, один толчок, учитывая рост Торпа. На стене над столом опять приколоты какие-то рисунки и парочка фотографий. Уэнсдей уже не удивляется. На одной карточке Торп изображён со своей семьёй: сидит на покрывале на зелёной лужайке держа на коленях сестру — это точно сестра, потому что ребёнок одет в белое платьице с розовым пояском, а Винсент Торп с женой устроились рядом с бокалами вина в руках. А вот вторая фотография оказывается неожиданной: на ней Ксавье, совсем ещё мелкий, не старше десяти лет, обнимает худую бледную женщину в чёрной футболке. Женщина прижимает мальчика к себе и улыбается в камеру странной, потусторонней улыбкой, как будто знает что-то, что Ксавье — и Уэнсдей — ещё только предстоит узнать. Мать, вдруг понимает Уэнсдей. Эта женщина со странной улыбкой давинчевской Джоконды — это мама Ксавье. Та самая первая жена Винсента Торпа, которая училась в «Неверморе» одновременно с Винсентом, Гомесом и Мортишей. Странно. Родители были хорошими друзьями с Винсентом, но никогда не говорили о его первой жене. Хотя они вообще никогда не распространялись о своей учёбе в этой академии для изгоев, пока не решили отправить сюда Уэнсдей. Она отводит взгляд от фотографий и принимается шариться по ящикам верстака. Там тоже не обнаруживается ничего интересного: запакованные палитры и кисти, чистые альбомы, учебные тетради с прошлых курсов, несколько отмытых стеклянных банок из-под ореховой пасты, вскрытая упаковка папиросной бумаги, спидлоадер, колода карт, зажигалка… Стоп. Уэнсдей проводит рукой назад и останавливает пальцы на шершавом пластике. У неё нет вопроса, что это, она и так слишком хорошо знает. У неё вопрос: что эта вещь здесь делает? Она осторожно поднимает руку, не веря своим глазам. Устройство для быстрой перезарядки обоймы девять на девятнадцать — она пользовалась такой дома, когда отец пускал их с братом на стрельбище пострелять из пистолета. Слишком редкий аксессуар, чтобы оказаться в ящике местного школьного принца. «Вот. Мягкая выемка между плечом и ключицей. Держи сюда…» – вспоминает она хрипловатый голос, подсказывающий ей прямо в ухо. – «И… нет-нет-нет, не опускай голову к прицелу, так ты всё собьёшь. Плечом поднимай прицел к глазам.» Она тогда не обратила внимания, довольствовалась его простым объяснением, что он ходит с отцом и дедом на охоту. – «Переводи прицел вместе со всем корпусом. Не крути головой вслед за оружием.» Уэнсдей опускает лоадер на стол и тупо смотрит на него, пытаясь поймать за хвост хотя бы одну из мыслей, что вихрем крутятся в голове. Ксавье Торп не просто умеет стрелять — он знаком с оружием настолько хорошо, что держит в своём ящике предмет, явственно указывающий на его более чем любительский интерес. Что ещё она обнаружит в его ящиках? Коробки патронов? Полные обоймы? Коллекционный «кольт»? Но больше ничего нет, и она расстроенно опускается на табурет, признавая поражение. Зарядник для пистолетных обойм, какой бы неожиданной ни была эта находка, ничего не утверждает. В грёбанной провинциальной Америке родители дарят своим детям пистолет на восемнадцать лет, а стрелять учат и того раньше. И пусть Чикаго не подходит под определение Дикого Запада или Техаса, где люди до сих пор не ходят в продуктовые магазины без «глока» за поясом, вменить Ксавье Торпу в вину только то, что у него в интересах есть стрельба, никак нельзя. В конце концов, право на владение оружием гарантировано Второй поправкой, будь она неладна, а законы редко соответствовали здравому смыслу. – Бред какой-то, – шепчет она, убирая спидлоадер обратно в ящик. Вещь тут же подскакивает на стол перед ней, демонстрирует своё недоумение её вопросу. – Зачем ему спидлоадер в школе? – делится собственным недоумением Уэнсдей. Вещь пожимает тем, что у него выступает за плечи. Забыл выложить из сумки? Ездит в стрелковый клуб в свободное время? Подарили? – Согласись, Ксавье Торп вызывает слишком много вопросов, – замечает она. Рука опять пожимает импровизированными плечами, а потом отмечает, что Уэнсдей всего лишь хочет найти подтверждение своим подозрениям. – А ты хочешь сказать, что он не подозрителен? Для меня здесь все подозрительны, – смеётся Вещь. Уэнсдей не может с ним не согласиться. Здесь действительно слишком много подозрительных лиц. И Торп, явно знающий больше, чем он хочет показать, и директриса Уимс с её чрезмерной заботой, и излишне дружелюбная Синклер, и молчаливый Петрополус, и Танака, что живёт в школе уже не одно десятилетие, и слишком доброжелательный Галпин со своим отцом, который не скрывает свою явную неприязнь к изгоям… «Невермор», как и Джерико, скрывает слишком много тайн. Она встаёт с табурета, задвигает его под верстак и опять оглядывается. Быстрый обыск не дал никаких результатов, если не считать информации об увлечении Торпа стрельбой. Но для парня из богатой семьи в этом нет ничего неожиданного, как и увлечение изобразительным искусством. Аддамс подходит к мольберту и отбрасывает назад верхний лист с изображением башен академии на фоне молний. Дальнейшие картины тоже не представляют интереса: берег моря — или озера — в солнечный день, очередной натюрморт с пионовидными розами, панорама всей академии от парковки, корзина с детскими игрушками. На портрете Лариссы Уимс Уэнсдей притормаживает — директриса изображена в своём кабинете, характерный камин со змеями Медузы Горгоны угадывается за её спиной. Уэнсдей должна отметить, что Торп блестяще уловил наигранную доброжелательность и вместе с тем безжалостность директрисы, заключающихся в её широкой кровожадной улыбке и холодных проницательных глазах. Но при виде следующего рисунка Уэнсдей вздрагивает. Торп изобразил себя — по крайней мере, в высоком худом парне с длинными волосами Уэнсдей подозревает именно Торпа. Но она не смотрит на те три мазка, которыми Ксавье набросал себя самого. Она смотрит на то, что стоит на рисунке за его спиной. Огромный, исполинского вида волк за спиной человека, склонивший огромную голову с угрожающе раскрытой пастью. Странно, но от этого чудовища не веет опасностью. Уэнсдей как в тумане разглядывает рисунок и почему-то чувствует спокойствие, как будто оказалась в безопасности, под защитой силы, которую она сама пока не понимает. Этот адский пёс, которого она уже точно где-то видела, не выглядит угрозой. Он скорее… друг, защитник, о котором они не просили, но который пришёл, когда им угрожает опасность. Вещь взбирается на её плечо и щёлкает пальцами, привлекая внимание. – Должна признать, – произносит Уэнсдей, и голос вдруг оказывается совсем хриплым, – Ксавье Торп только что стал гораздо интереснее…