Глава 12

Выходные наступают быстро — Ксавье сосредотачивается на учёбе, тренировках, эссе в университет, фресках и совершенно выкидывает из головы их с Аддамс посиделки с кофе и интересными беседами. Винсент, к счастью, тоже больше не беспокоит телефонными звонками, и он благодарен за короткую передышку от навязчивой опеки. Правда, Мелисса присылает несколько видео Грейси, играющей с собаками, передаёт привет от отца и напоминает о необходимости отправить подарок в Рокфорд, но он только рад посмотреть на детскую возню сестры с шебутными йорками и в ответном сообщении передаёт привет отцу. А потом упаковывает натюрморт с розами и переносит его в багажник своей машины, чтобы не забыть отправить при первом же выезде из школы, хотя теперь, когда он окончательно разругался с Макс, поводов выбираться в Джерико или тем более в Берлингтон почти нет. Он сталкивается с Уэнсдей в коридорах и общих помещениях, но она, вопреки своим привычкам, старательно избегает его, отводя взгляд и делая вид, что не замечает или чертовски поглощена своим телефоном, маникюром, свежим выпуском школьной газеты, разговором с одноклассницей или просто пейзажем за окном. Ксавье не настаивает. Он не может похвастаться богатым жизненным опытом или глубоким знанием подростковой психологии, но видит, что девчонка его смущается, если не сказать боится. Вопреки собственным ожиданиям это… вызывает досаду. Ему казалось, что при последней встрече, когда они обсуждали теории многомерных вселенных из квантовой физики, у них наладилось какое-то взаимопонимание, словно они нащупали ту нить, по которой могут общаться. Уэнсдей Аддамс оказалась не только упёртой малолеткой с зашкаливающим самомнением и полным отсутствием такта, но и интересным, эрудированным собеседником, с кем помимо событий в школе можно обсудить любую самую отвлечённую тему, от классической музыки до фундаментальной физики. И то, что она так настойчиво делает вид, будто его не существует, неожиданно оказывается неприятным уколом по самолюбию. Энид рассказывает, что её соседку лишили права выхода в Джерико, и запрет распространяется в том числе и на День взаимопонимания, и Ксавье не знает, как к этому относиться. С одной стороны, он не видит в этом искусственном празднике ничего хорошего: он пережил уже три таких, и два из них окончились катастрофой. С другой стороны, целенаправленно изолировать кого-то в такой день тоже кажется неправильным. Не говоря уж о том, что Аддамс опять может выкинуть какой-нибудь финт ушами, оставшись одной в пустой школе. Занятия в субботу отменяются по случаю городских мероприятий. Торпу очень не хочется волонтёрить, но эта чёртова трудовая повинность обязательна для всех студентов, к тому же Уимс обещала, что постарается спрятать его подальше от городских толп, так что он обречённо спускается во двор, где Мэрилин Торнхилл и Влад Ибриан уже раздают студентам конверты с описанием их назначений. Ксавье забирает жёсткий прямоугольник фирменного неоново-синего цвета и отступает в сторону, пытаясь выискать в толпе галдящих студентов своих друзей. Аякс появляется буквально из ниоткуда, бесцеремонно пихая в плечо. В руках горгона уже мнёт аналогичный конверт. – Как думаешь, хоть в наш последний год обойдётся без пиздеца? – интересуется Петрополус, и Ксавье даже благодарен ему за цинизм. Они отходят к колоннаде, стараясь не попасться под ноги перевозбуждённым первокурсникам, которые ещё не до конца представляют себе степень взаимной ненависти между «Невермором» и Джерико и поэтому торопятся узнать свои места на эти выходные. – Тебе какой прогноз, оптимистичный или реалистичный? – мрачно усмехается Ксавье, задумчиво смотря на золотую печать с гербом академии на своём конверте. – Ладно, затыкаюсь, – хмыкает Аякс и кивает на конверт в его руках. – Что тебе досталось? Ксавье медленно распечатывать конверт, не особо заинтересованный в итогах бестолковой лотереи. Уимс обещала, что его будут держать подальше от городских толп, так что он ожидает чего-то изолированного — в идеале опять художественную школу, или библиотеку, или почту, на худой конец. Омерзительным шрифтом с завитушками на плотной бумаге выведено: Кофейня «Флюгер». Он настолько ошарашен, что забывает, как дышать. Замирает посреди двора, тупо пялясь на белый прямоугольник в своей руке, думая, что это какая-то шутка или розыгрыш, а два слова вот-вот расплывутся исчезнут, как невидимые чернила, или превратятся во что-то более безобидное. – Что у тебя? – голос Аякса сбоку купирует на корню начинающуюся паническую атаку, и Ксавье делает вдох. – Вот блядство… – комментирует Петрополус, заглядывая ему через плечо. – Махнёмся не глядя? – предлагает он, взмахивая собственным конвертом. – А у тебя что? – хмуро интересуется Ксавье, окидывая взглядом студентов в школьном дворе и гадая, кто мог подстроить так, чтобы ему выпал «Флюгер». А главное – зачем. – Понятия не имею, – отзывается Аякс. – Согласись, для тебя в любом случае хуже быть не может. Горгона прав, конечно. Заставить Ксавье несколько часов подряд работать с уродом Галпином — верный способ устроить небольшую, но очень кровопролитную бойню в декорациях провинциального города. Назначение Торпа в кофейню за пару парсеков отдаёт страшной подставой. И самое поганое — его подставил кто-то из школы, хотя все учителя, да и многие ученики знают о конфликтной ситуации с Галпинами. – Буду благодарен, – отзывается он и меняет свой вскрытый конверт на запечатанный конверт друга. – Антикварная лавка Урии, – читает он, ногтём сковырнув печать. – Обратно меняться не буду. Аякс усмехается, очевидно радуясь, что другу вернулось хорошее настроение. – Я и сам откажусь, – говорит он. – Галпина я при необходимости окаменею и засуну в подсобку, а вот что делать с теми стрёмными чучелами в лавке — сам думай. – Не самый плохой вариант, – отзывается Ксавье и, подцепив друга за локоть, отводит их дальше от толпы. – Я иногда захожу туда за рамами. Поверь, мисс Йоргенссен далеко не самый неприятный нормис в Джерико. – Охотно верю, – отзывается Аякс. – С Галпином я уж как-нибудь справлюсь. Подходит Кент, которому выпало работать на одной из местных ферм, и Юджин, гордый своим попаданием в «Мир пилигримов». Ксавье внимательно наблюдает за самым младшим членом их компании, но Оттингер, кажется, и в самом деле доволен назначением, хотя на его месте Ксавье вообще старался бы держаться от Джерико как можно дальше. Мимо пробегает Бьянка, мельком интересуется, где они все сегодня будут работать, и, узнав о назначении Юджина, обещает присмотреть за их другом, потому что ей тоже выпало место в историческом парке. Потом Кент уходит искать сестру, а Ксавье так и стоит между колонн, с ужасом наблюдая за суматохой во дворе, понимая, что кто-то планировал очень серьёзную провокацию с непредсказуемыми, но однозначно тяжёлыми последствиями. Потому что только слепоглухой паралитик не знает, что Галпины ненавидят всё, что связано с фамилией Торп и не моргнув и глазом устроят бойню посреди школьного праздника. Кто, чёрт бы их всех побрал? Он уже готов идти разыскивать директрису Уимс, когда Аякс хватает его за плечо и тянет в сторону Офелия-холл — оттуда как раз появились Энид и Уэнсдей. Девочка-оборотень радостно подпрыгивает при каждом шаге, сжимая в руках разорванный конверт, тогда как её соседка осматривает всех студентов своим фирменным убийственным взглядом исподлобья. Их парочка смотрится настолько нелепо, что это выглядит по-мультяшному очаровательно. Ксавье уверен, что девчонки даже не понимают, что со всей их категоричной непохожестью они при этом смахивают друг на друга, как отражение в кривом зеркале. – Мы тут! – сигнализирует им Петрополус и приветствует свою подружку поцелуем в линию волос. – Тебе повезло? – интересуется он. – «Мир пилигримов»! – радостно сообщает Энид, взмахивая своим конвертом. – Ну, это логично, потому что там требуется много общаться с посетителями, а я обожаю общение! – Она ещё раз целует Аякса. – К тому же я работала там уже в прошлом году, так что мне всё знакомо. Да и Бьянка, – она бросает на Ксавье укоризненный взгляд, который он игнорирует, – тоже будет там. А у тебя что? – «Флюгер», – просто отвечает Аякс, опустив подробности. – Фу, – морщится Энид. – Это самое противное место в городе! – Зато там будет много бесплатного кофе, – улыбается Аякс, и Ксавье даже завидует его способности находить положительные стороны в любом, даже самом поганом явлении. – Заходи в перерыв, – добавляет он, беспечно обнимая её за плечи. – Если нас отпустят, – кивает Энид, перехватывая его ладонь. – А у тебя что, Уэнсдей? Ксавье смотрит на замершую рядом Аддамс и только теперь замечает яркий конверт, который Уэнсдей сжимает с такой силой, что, кажется, хочет покрошить на мелкие обрывки и никогда не знать, что там написано. – Ты тоже идёшь в город? – удивляется он. – Мисс Торнхилл убедила директрису Уимс, что никого не стоит оставлять в академии, – говорит Уэнсдей и разламывает печать. – К сожалению, моё мнение никак не учитывалось при принятии этого в высшей степени нелогичного и бессмысленно мизантропического решения. – Ты же любишь пытки, так что считай это вот такой оригинальной пыткой, – со смешком комментирует Энид и тут же прячет нос в плечо Аякса, будто смутилась своих язвительных слов. Ксавье вскидывает бровь. Очевидно, Аддамс уже успела надоесть и своей всегда жизнерадостной и более чем позитивной соседке, раз та начала язвить в стиле Джорджа Карлина. Сама Уэнсдей посылает в сторону блондинки обещающий кары и мучения взгляд, но, не получив никакой ответной реакции, разрывает конверт и внимательно читает свой приговор. – Антикварная лавка Урии, – наконец произносит она. – Что, во имя всех мёртвых, это за место? Аякс давится смешком. – Да тебе везёт, как висельнику! – комментирует он и отступает назад, прижав к себе Энид. Только искренняя любовь к горгоне останавливает Ксавье от того, чтобы не отвесить другу знатную оплеуху. Но при этом ему становится весело. Скажи он кому, что из всего «Невермора» больше всего будет рад компании грубой нелюдимой новенькой — точно вернули бы на сеансы к Кинботт. – Что? – хмурится Аддамс. Её нахмуренный вид настолько забавен, что Ксавье приходится приложить все усилия, чтобы не засмеяться. День, судя по всему, будет интересным. Вместо ответа он показывает свою карточку. Аддамс несколько раз переводит взгляд с простых слов на его лицо, потом поджимает губы и прячет свой конверт в карман пиджака. Должно быть, весь её горделивый вид должен продемонстрировать недовольство выпавшим назначением и сопутствующим партнёрством, только вот выглядит она настолько умилительно, что в голову опять настойчиво лезут мысли о вспугнутых хомячках. – Это что, какое-то издевательство с твоей стороны? – спрашивает она. – Я тебе потом расскажу, как так получилось, – Ксавье старается не лыбиться слишком уж откровенно; и так достаточно подозрительных взглядов, которые Энид бросает в его сторону. – Идём, скоро уже все выезжают, – бросает он, обернувшись на Петрополуса и Синклер. После секундной заминки Аддамс припускает за ними. – Объясни, что смешного вы видите в сложившейся ситуации, – требует она. Ксавье выходит на парковку и спускается к своей машине, ни на миг не сомневаясь, что Аддамс идёт следом. Она всё-таки предсказуема, как прогноз погоды на следующий день: может преподнести сюрпризы, но в целом всё понятно и ожидаемо, если знать хоть базовые законы физики. – Это очень долгая и трагическая история, – вместо Торпа отвечает Аякс, галантно открывая перед Синклер заднюю дверцу «Эскалейда». – Если коротко, то это я должен был пылиться в антикварной лавке, а Ксавье терпеть Галпина в кофейне. Так что мы решили поменяться, ради сохранения мирового статус-кво. Уэнсдей тяжёлым взглядом наблюдает, как они втроём рассаживаются в огромном автомобиле, и Ксавье уже практически ждёт, что она сейчас упрямо топнет ногой, развернётся, взмахнув косами, и направится к школьному автобусу, демонстративно отказываясь находиться в компании двух элитарных снобов и одной неунывающей блондинки. Но вместо этого она обходит автомобиль и неловко залезает на переднее пассажирское сидение. – Кому в здравом уме придёт в голову отправлять тебя во «Флюгер»? – спрашивает она, тяня на себя тяжёлую бронированную дверь. – Вы же с Тайлером друг друга терпеть не можете… – Интересный вопрос, – кивает Ксавье и ищет на экране пункт меню «Музыка». Он примерно представляет, чего ожидать в магазине мисс Йоргенссен, поэтому вместо любимых рок-групп или итальянских опер включает Луи Армстронга. – Все пристегнулись? Аддамс перестаёт воевать с дверцей, сдавшись на милость доводчикам, и нащупывает за плечом пряжку ремня безопасности. На втором ряду Аякс с Энид что-то рассматривают на экране телефона Петрополуса. Ксавье запускает двигатель. – Так вот, возвращаясь к распределению, – медленно произносит Торп и осторожно выезжает с парковки. – Знаешь, что самое любопытное в этой ситуации? Я недавно разговаривал с Уимс, и она заверила меня, что обеспечит мне назначение куда-нибудь подальше от городских толп, типа библиотеки или городского архива. – Это же лотерея? – хмурится Аддамс, сжимая руки на своём чёрном рюкзаке. Судя по голосу, она пытается убедить в этом скорее саму себя, чем собеседника. – Ты знаешь хоть одну лотерею, итоги которой не утверждаются её организаторами? – вскидывает брови Ксавье и притормаживает в ожидании, когда откроются изящные кованые ворота школьного парка. Аддамс дёргает уголком губ, и Ксавье воспринимает это ответом. – Вот и я о том же. – Думаешь, тебя специально хотели направить во «Флюгер»? – спрашивает она. – Пока я делаю вид, что просто перепутали конверты, – хмурится Ксавье. – Не хотелось бы думать плохо о ком-то из учителей. – Лотереей занималась мисс Торнхилл, – встревает в разговор с заднего сидения Синклер и вытаскивает из уха наушник, передавая его своему парню. – Думаешь, это она направила тебя в кофейню? – Ей-то зачем? – удивляется Петрополус и прячет кейс с эйрподсами в карман куртки. – Она же вообще случайно оказалась в «Неверморе». – Что значит – случайно? – оживляется Аддамс. – До мисс Торнхилл в «Неверморе» не было учителей-нормисов, – поясняет Энид. – Она — первый нормис, кто преподаёт в академии. – Вот как… – медленно произносит Уэнсдей. – За какие же академические заслуги её назначили на столь неблагодарную должность? В зеркало заднего вида Ксавье видит, как переглядываются Аякс и Энид. Уэнсдей, на самом деле, задала очень логичный вопрос, и сейчас кажется даже странным, что никто из них не интересовался этим раньше. – Она очень хороший преподаватель и, насколько я знаю, её работы по ботанике печатались в научных журналах, – неуверенно произносит Синклер. – Но, честно говоря, мы никогда не интересовались жизнью учителей. – И вам не показалось подозрительным, что в Академию пришла такая молодая учительница, которая никогда раньше не работала с изгоями? – вскидывает брови Аддамс, оборачиваясь на свою соседку. – Уэнсдей, не надо подозревать всех и каждого в… чём бы то ни было, – одёргивает её Ксавье. – Скорее всего, просто произошла путаница. Иногда совпадение — это просто совпадение. – Крайне подозрительное совпадение, – хмурится девочка. – Когда потенциальным следствием совпадения может быть кровопролитие, здравый смысл и теория вероятности подсказывают мне не верить в совпадения. – И всё же я предпочитаю думать, что это всего лишь случайность, – пожимает плечами Ксавье и сбавляет скорость на перекрёстке. Мимо проезжает старенький грязно-розовый пикап одного из местных фермеров, и Ксавье, дождавшись, когда машина свернёт на боковую дорогу, мягко нажимает на газ. – К тому же, всё и так разрешилось наилучшим образом, – он позволяет себе послать в сторону соседки кривую улыбку. – Аякс на весь день обеспечен бесплатным кофе, а мы с тобой можем продолжить обсуждение многомировой теории Эверетта. Сзади раздаётся стон Энид и смех Аякса, и Ксавье тоже улыбается, уже свободно и искренне. Думать о том, кто мог подставить его работой во «Флюгере», решительно не хочется, и он позволяет себе воодушевиться предстоящей работой в Лавке Урии и компанией Уэнсдей Аддамс на весь день. Ему нравился странный магазинчик Конни Йоргенссен — иногда там можно было найти интересные вещицы, вроде старинных альбомов фоторепродукций европейских музеев на немецком языке или набора редких кистей из натуральной щетины и меха, непонятно как оказавшихся в этой глуши. Да и хозяйка, иногда чрезмерно болтливая и суетливая, не пылала такой ненавистью к изгоям, как остальные жители этой насквозь прогнившей дыры, так что перспектива работать два дня под её началом точно была привлекательнее общения с Тайлером Галпином. Они высаживают Энид у исторического парка, а потом тормозят у почты, чтобы Ксавье отправил посылку в Иллинойс. Аякс забирает из машины свой рюкзак и направляется вверх по улице, сказав, что хочет «выгулять своих змей, а то вдруг им сегодня понадобится проснуться» и дойдёт до кофейни пешком. Торп и Аддамс опять забираются в «Кадиллак» и проезжают пару кварталов до магазинчика. – А где твой родственник? – интересуется Ксавье по дороге. Уэнсдей бросает на него очередной хмурый взгляд и вместо ответа расщёлкивает рюкзак и вытряхивает Вещь себе на колени. Ампутированная рука быстро отряхивается, ловко запрыгивает на приборную панель и, пригладив выбившуюся нитку одного из швов, радостно сигнализирует «Привет!» – Привет, Вещь, – отзывается Ксавье. Почему-то он искренне рад видеть этот самосознательный обрубок. – Как у тебя дела? Тот неуверенно смотрит на хозяйку, а потом принимается рассказывать, что в последние дни шатался по школе, следя за студентами и учителями. – Увидел что-нибудь интересное? – уточняет Ксавье скорее из вежливости, чем из искреннего любопытства: он более чем уверен, что львиную долю своего времени Вещь шпионил именно за ним. Вещь опять бросает взгляд на Аддамс, но та никак не реагирует на их разговор, так что странная рука рискует поделиться откровением, что обнаружил склад дури в комнате парочки горгон с третьего курса, какая-то сирена-первокурсница устроила диверсию в группе по художественной гимнастике, испортив снаряды, а директриса Уимс несколько раз отлучалась в Берлингтон после телефонных разговоров с неким Ричардом. – Тебе стоит познакомиться с Энид, – замечает Ксавье. – Уверен, вы найдёте общий язык. – Твоя любовь к сплетням однажды выйдет тебе боком, – шипит Уэнсдей, явно недовольная тем, что её так просто исключили из разговора. – Ты здесь не для того, чтобы повышать навыки социализации. Вещь обиженно подпрыгивает на месте и тут же едва не валится кубарем с приборной панели, когда Ксавье поворачивает на перекрёстке. Отойдя подальше к лобовому стеклу, рука принимается жаловаться, что с тех пор, как он прибыл в «Невермор», вся его социальная жизнь свелась только к выполнению поручений Аддамс и слежке за студентами и учителями, так что она не имеет права лишать его единственной возможности поговорить с кем-то кроме неё, раз уж она сама познакомила его с Ксавье. – Если бы у меня была возможность вернуться в прошлое и что-то изменить, то, поверь, я бы вас не знакомила, – фыркает девочка. Ксавье снисходительно улыбается. – Да брось, Аддамс, – произносит он и притормаживает, подъезжая к Лавке Урии. – Вещь, тормозим, держись крепче. Тот прочно укладывается на панель и ждёт, когда Ксавье остановит машину на парковочном месте рядом с антикварным магазинчиком. – Не лишай парня возможности завести друзей, – бросает Торп и глушит двигатель. – Приехали, так что прячься. Мисс Йоргенссен хорошая, но, думаю, от вида мыслящей руки её хватит удар. Вещь быстро оборачивается на витрину лавки напротив автомобиля, словно пытается получить подтверждение словам парня, и следом послушно спрыгивает на колени Аддамс и шустро забирается в её рюкзак. – Он тебе не приятель, чтобы ты обсуждал с ним учителей, – говорит Уэнсдей, как будто она няня, запрещающая общаться с компанией местных хулиганов, только вот Ксавье не понимает, кому именно она запрещает и кого конкретно считает плохой компанией. – Идём. Ксавье вылезает из машины, дожидается Аддамс и пикает пультом сигнализации. Они поднимаются по ступенькам и Торп по-джентльменски распахивает перед девочкой дверь, хотя взгляд, которым она одаривает его, намекает, что лучше бы он разбил себе этой дверью лоб. Сверху тренькает колокольчик. Тесное помещение заставлено открытыми витринами с многочисленными книгами, мелкими чучелами, свечами, вазочками, статуэтками и прочей абсолютно бестолковой мелочёвкой, которая кому-то могла показаться уютной, но, на взгляд Ксавье, только захламляет пространство и копит на себе пыль. В магазинчике пахнет воском, старыми книгами, сухими травами и немного кошками. Тиканье нескольких старинных часов на стене настолько громкое, что заглушает даже Фрэнка Синатру и Бинга Кросби, которые из динамика в углу поют о том, что следующим летом Земля столкнётся с Марсом. Конни Йоргенссен выплывает из подсобки за кассовой стойкой. Невысокая, полная темнокожая женщина, чем-то напоминающая добрую гномиху из детской фэнтезийной сказки, одетая в аляповатый коричневый балахон, она держит в руке огромный френч-пресс с непонятной жидкостью тёмно-коричневого цвета и улыбается искренней, но раздражающе радостной улыбкой. – А вот и вы! – произносит она высоким, но при этом парадоксально приятным голосом. – Проходите, проходите! Я не ожидала вас так рано! – Здравствуйте, мисс Йоргенссен, – здоровается Ксавье. – Замечательно, что вы пришли! – продолжает радоваться хозяйка магазинчика. – Хотите отвара из чаги? – Она взмахивает прессом. Аддамс уже порывается что-то ответить, но Ксавье предусмотрительно кладёт руку ей на плечо. – Не стоит, мисс Йоргенссен, – отказывается он. – Лучше мы сходим в перерыв за кофе. – Ну как хотите, – не настаивает хозяйка и ставит чайник на кассовую стойку. – Сейчас расскажу, чем надо помочь. Она опять скрывается в подсобке. – Не советую пить что-либо, что она предлагает, – произносит Ксавье, пока цепляет пальто на старинную вешалку у входной двери. – Чёрт знает, что она добавляет в свои отвары. – Ты же не хочешь сказать… – округляет глаза Уэнсдей. – Это разговор на другой день, – пресекает её любопытство Ксавье, хотя самому весело от всей абсурдности ситуации. Конни Йоргенссен возвращается в зал, уже накинув на свою хламиду длинный безразмерный жилет в методике пэчворк с таким кричащем цветовым сочетанием, что у Аддамс заметно начинает дёргаться глаз, и даже Ксавье становится не по себе. Яркий гардероб Энид кажется по сравнению с этим великолепием просто образцом утончённого вкуса. – Ксавье, я очень рада, что тебе выпало работать со мной, – пропевает мисс Йорнгеннсен, суетясь за кассовой стойкой. – А твоя напарница? – Моё имя Уэнсдей Аддамс, – представляется та, не стараясь придать своему голосу ни капли эмоций или хотя бы элементарной вежливости. Хозяйка лавки недоумённо оборачивается. – Аддамс, Аддамс… – произносит она, явно пытаясь вспомнить. – Не помню. – Уэнсдей перевелась только в этом году, мисс Йоргенссен, – подсказывает Ксавье. – Это её первый волонтёрский день в Джерико. Краем глаза он видит, как Аддамс дёргает плечом. Не надо быть гениальным психологом, чтобы понимать, что девчонка злится, что о ней говорят в третьем лице, а не обращаются напрямую. Но Ксавье был готов, что она опять брякнет какую-нибудь обидную грубость, а расстраивать владелицу магазина не хотелось: она бы и слова им не сказала, просто ушла бы переживать в подсобку, но терпеть её расстроенное плаксивое лицо не хотелось. – Отрадно, отрадно, – радуется мисс Йоргенссен. – Надеюсь, вам у нас понравится, и вы поймёте, что люди в Джерико не настолько плохи, как принято думать в «Неверморе». Судя по всему, её слова не производят на Аддамс никакого впечатления. Уэнсдей рассматривает стену с многочисленными часами, склонив голову набок, как будто что-то подсчитывает. – Они все показывают неправильное время, – просто говорит она. – Конечно, нет, – соглашается мисс Йоргенссен. – Почти все они сломаны. – Почему их не починят? – Зачем? – фыркает Конни. – Сломанные часы таят гораздо больше тайн, не правда ли? Ведь именно это нас и интересует, так ведь? Мы покупаем не часы, мы покупаем время и истории. Кому интересны истории, если мы заранее знаем финал? Ксавье с любопытством наблюдает за Аддамс. Он и сам не раз замечал, что все часы здесь врут, но никогда не придавал этому значения — в конце концов, часы не показывали точное время даже в швейцарских часовых бутиках, пока их не настраивали под запросы покупателей. Но слова мисс Йоргенссен внезапно приобретают другой смысл, и ему уже интересно, что ответит Аддамс. – Я предпочитаю сама определять финал своей истории, – не разочаровывает его Уэнсдей. – Если хотите, я починю их. Но мне нужны часовые отвёртки, стационарная лупа, продувочная груша и аптекарские весы. В пыльном зале воцаряется тишина, нарушаемая только бесконечным тиканьем. Улыбка сползает с лица Конни Йоргенссен, и она смотрит на пришедшую к ней студентку «Невермора» если не с неприязнью, то с настороженностью и недоверием. – Что ж, думаю, в этом нет ничего плохого, – наконец решает она. Возвращается за кассу и принимается рыться в ящиках стеллажа у задней стены. – Вот, думаю, это то, что тебе пригодится. Уэнсдей подходит к стеклянной стойке и разворачивает лежащий на ней свёрток. Ксавье заглядывает ей через плечо и видит множество мелких отвёрток и пинцетов на старинной тонко выделанной коже. – Это именно то, что нужно, – кивает Аддамс, сворачивая пенал с инструментами обратно. – Ещё нужен большой лист белой бумаги, вроде ватмана, и несколько блюдец или чашек для мелких деталей. Мисс Йоргенссен кивает и вновь скрывается в подсобном помещении. – Ты умеешь ремонтировать часы? – удивляется Ксавье. – Не так хорошо, как отец, – признаётся Уэнсдей и смотрит на стену, выбирая своего первого пациента. – Но он научил меня настраивать механизмы, а здесь нет ничего сложного, чего я не смогла бы починить. – Круто! – только и может выдохнуть Ксавье. Любая техника и механика была для него сродни Манускрипту Войнича: вроде всё логично и понятно на первый взгляд, но стоит только снять один винтик, как вся система рушится. Аддамс оглядывается, подтягивает к стене один из стоящих в зале стульев и принимается снимать с крепления старинные часы в резной деревянной оправе, время которых намертво застряло на половине второго. Короб огромный и, наверное, тяжелый, но девочка упрямо пытается оторвать его от стены. Мисс Йоргенссен до сих пор над чем-то шуршит в подсобке, так что Ксавье, за неимением лучшего занятия, наблюдает за акробатическим номером в исполнении Аддамс. Та сдаётся примерно на третьей минуте. Фыркнув, опускает руки, ещё несколько мгновений смотрит на часы, как будто это её древний заклятый враг, а потом оборачивается на Ксавье. Торп закусывает изнутри обе щеки, чтобы не заржать во всю глотку. Аддамс, раскрасневшаяся, растрёпанная, расстроенная, выглядит настолько трогательно, что хочется обнять её, погладить по макушке и сказать, что всё будет хорошо, и они обязательно победят крепёж, и никакой механизм не стоит её обиды. Но при этом глаза её мечут молнии, и Ксавье предусмотрительно ничего не говорит. – Не хочешь помочь? – спрашивает она, сдув упавшую на лоб чёлку. – А я-то думал, ты уже никогда не попросишь, – улыбается Ксавье, отлипая от кассовой стойки. Он протягивает Аддамс руку, но та самостоятельно спрыгивает на пол. – Надеюсь, ты не воспримешь это как потакание никчемной рыцарской патриархальности, – щурится Уэнсдей. Ксавье залезает на стул и, подцепив часы за нижний край, немного отстраняет от стены, заглядывая под них. Короб держится на двух болтах, и для того, чтобы снять, его надо сначала приподнять вверх, на что у Аддамс, с её ростом и комплекцией, явно не хватало сил. – Попытаешься лишить меня удовольствия? – усмехается он. – Использовать доступные внешние средства, в том числе и в физической силе — логичное решение для экономии собственных ресурсов, – чеканит Аддамс. – Как скажешь, – с улыбкой отвечает Ксавье и снимает часы со стены. Он успевает слезть со стула и передать тяжёлый предмет интерьера в руки Аддамс, когда в зал магазинчика возвращается Конни Йоргенссен, неся в руках сложенную в несколько раз упаковочную бумагу, несколько блюдец и лупу на подставке. Ксавье и Уэнсдей обустраивают для неё рабочее место в углу помещения, расположившись на низком лакированном столике между двумя креслами. Уэнсдей раскладывает на столешнице бумагу, расставляет по углам блюдца, раскладывает лупу и отвёртки, а часы кладёт циферблатом вниз на соседнее кресло. Ксавье интересно наблюдать за ней: она явно если не забыла, то уже выбросила их препирания из головы, и сейчас сосредоточена на предстоящем занятии. Она даже чуть-чуть улыбается: почти невидимо, но Ксавье замечает, как подрагивают вверх уголки её губ, и от этого хочется улыбаться самому. От созерцания Аддамс его отвлекает мисс Йоргенссен, которая возвращается в зал, неся в руках огромную тяжелую коробку, и ещё одну такую же она пинает ногой перед собой. Ксавье подрывается, забирает груз у женщины и ставит его на пол рядом с креслами. – Ксавье, прости, у меня нет ничего из изобразительного искусства, – произносит Конни. – Недавно я получила несколько сотен виниловых пластинок. Мне нужно, чтобы ты рассортировал их по стилям и исполнителям. Справишься? Ксавье кивает. Лавка Урии до этого не имела дел с винилом, но найти коллекционные пластинки в Джерико было невозможно, а спрос, как знал Ксавье, на них был хотя бы у старшеклассников «Невермора», большинство из которых, по меткому замечанию Аддамс, являлись элитарными снобами, обожавшими выпендриться любовью к необычному. Ксавье ценил хорошую музыку, в его комнатах в отцовском доме в Чикаго и на ранчо деда у него были мощные стереосистемы, включая проигрыватели для пластинок, но он никогда не был фанатичным коллекционером, покупая лишь от случая к случаю, когда натыкался в магазинах на что-то стоящее. Так что ему даже интересно посмотреть, что такого уникального добыла мисс Йоргенссен. По крайней мере, в этом точно больше смысла, чем в расчёсывании хвостов идиотским чучелам на полках. Мисс Йоргенссен приволакивает ещё три коробки с пластинками, и Ксавье устраивается на полу рядом с Аддамс. Он не знает, сколько времени у него займёт систематизация всего этого богатства — он даже не может подсчитать, сколько всего дисков ему предстоит перебрать. Для начала он решает разбить весь винил на три группы: классическая музыка, современная музыка, и то, что нельзя было включить ни в одну из категорий. Многих исполнителей он даже не узнаёт, и приходится лезть в интернет, чтобы понять, в какую стопку их отправить. Аддамс сидит рядом с ним, ковыряясь в часовом механизме и периодически изысканно чертыхаясь себе под нос. Ксавье интересно наблюдать за ней, и он то и дело отвлекается от своего занятия просто для того, чтобы посмотреть, как Уэнсдей, сняв пиджак и подвернув рукава школьной рубашки, ковыряется в мелких шестерёнках. – Ты слишком часто отвлекаешься, – наконец комментирует она, когда он, уже особо не таясь, устраивается напротив Аддамс и принимается разглядывать её работу над сложным часовым механизмом. – Извини, – отвечает Ксавье, нимало не смущаясь. – Просто мне интересно наблюдать за твоей работой. Ты говорила, это отец научил тебя? – Он научил меня собирать паровые аппараты, так что перейти к часам было не так уж и сложно, – отзывается Аддамс, подхватывая пинцетом какую-то деталь, название которой Ксавье даже не знает. – Иногда дома от скуки я перенастраиваю часы Ларча. Всегда забавно, когда он пропускает будильник. – Кто такой Ларч? – Наш дворецкий. Ксавье хохочет. Он представляет, что было бы, если бы у Джеффа Франклина — их управляющего, который работал на семью Торпов с тех времён, когда Винсент ещё учился в «Неверморе» — вдруг начали сбоить часы. Слово «забавно» было бы последним, которое могло прийти в голову в данной ситуации. – Что в этом смешного? – хмурится Аддамс, отвлекаясь от ремонта. – А разве ты сама не сказала, что это забавно? – не может удержаться Торп. Девочка пару раз недоумённо моргает, глядя на него, а потом уголок её губ медленно тянется вверх, словно она сама только сейчас поняла смысл своей же шутки. Ксавье откровенно любуется: в такие моменты, когда она забывает о своём гипертрофированном образе мрачного мизантропа, она оказывается очень милой девушкой. Да что там — она настоящая красавица, с нежными чертами совсем кукольного лица, пухлыми, как будто нарисованными губами и огромными угольными глазищами. На ум приходят красавицы Сецессиона с картин Густава Климта, и Ксавье ловит себя на позорной мысли, что ему хотелось бы написать портрет Уэнсдей, запечатлеть на холсте эту графичность, контрастность и нежность её черт, которые за обманчивой мягкостью скрывают упрямый колючий характер. – Твой вид сейчас может сгодиться в качестве иллюстрации к статье о маниакальном синдроме в учебнике по клинической психологии, – замечает Уэнсдей, но не отводит взгляда. – Если это твоя попытка вызвать во мне чувство зависти, то вынуждена заметить, что подстраивание под тёмную триаду психопатии у Аддамсов врождённое и я вряд ли оценю твои старания. Ксавье улыбается. Аддамс, конечно, опять пыталась навертеть сложной терминологии, но он уже привык к её специфической манере говорить и неумелым попыткам в чёрный юмор, так что вполне может рассматривать её слова как комплимент, что она находит его привлекательным. – Не хотелось бы соответствовать всей триаде, – усмехается Торп, пряча улыбку за упавшими на лицо волосами. – Ты знаком с работами Полхуса и Уильямса? – удивляется Уэнсдей. Её рука с зажатым в тонких пальцах пинцетом замирает в воздухе. – Уимс рассказывала о них на своём факультативе, – пожимает плечами Ксавье. – Тема показалась мне интересной, и я копнул чуть глубже, чем её обычные материалы к семинарам. Он отворачивается к коробке с пластинками, надеясь, что Аддамс не станет расспрашивать дальше. Потому что ему совершенно не хочется рассказывать ей о наследственных диагнозах, многочасовых сеансах у психиатров и справедливом опасении, что однажды у него капитально поедет крыша, а он этого даже не заметит. – Позволь мне догадаться. – Аддамс аккуратно опускает пинцет на одно из блюдец и с любопытством принимается разглядывать собеседника, по привычке склонив голову набок. – Из трёх черт тебе наиболее присущ нарциссизм? – Не самая плохая черта, – замечает Ксавье. – Я бы не останавливалась на чём-то одном и собрала бы все три! Ксавье бросает на неё взгляд через плечо. С любым другим человеком он бы посмеялся, сказав, что это отличная шутка, но с Уэнсдей Аддамс проблема в том, что шутить она не умеет, и говорит серьёзно. Беда только в том, что она, несмотря на весь свой ум и общую эрудированность, крайне плохо представляет, о чём говорит. – Думаешь, это смешно, быть психопатом? – спрашивает он. – Любой человек является психопатом в чём-то, – пожимает плечами Уэнсдей. – Аддамсы и Фрампы склонны к психопатии, и когда эта участь настигнет и меня, то я приму её с достоинством, присущим моему имени. Ксавье не говорит ей, что быть психопатом — это чертовски страшно. Это не только самому жить в аду, но и обречь на кошмары всех своих близких и любимых. Он знает, он видел, что это такое. Слова Аддамс — всего лишь юношеский максимализм, вполне понятное желание подростка быть не таким, как все. Если бы у него была обычная семья, он, наверное, говорил бы точно также. Ему даже завидно. – Я бы хотел, чтобы всё было так просто, – вздыхает он. – Никогда ничего не бывает просто, – отсекает Аддамс, опять ныряя в развороченные внутренности часового механизма. – Желание свести всё к простой константе свидетельствует об ограниченности и узости мышления. – Желание свести всё к простому — это простейший человеческий инстинкт, – возражает Ксавье и принимается дальше перебирать пластинки. – Никому не хочется ничего усложнять. – На мой взгляд, это является признаком лени. – Лень — вполне логичное стремление сэкономить свои силы, чтобы потратить их на что-то более полезное, – повторяет её слова Торп, принимаясь раскладывать огромные картонные конверты по соответствующим стопкам. – В лени нет ничего плохого. Ты же попросила меня снять часы не потому, что тебе было лень, а потому что мне их снять быстрее и проще. Таким образом, у тебя появилось больше времени на разбор хронометра, – он указывает уголком конверта с ярким психоделическим рисунком Роджера Дина на часы на кресле, – а мне этого ничего не стоило. Мы сэкономили время и силы, чтобы потратить их на что-то более важное. Ты так не считаешь? Уэнсдей опять моргает. – В твоих словах есть рациональный смысл. – Простого «спасибо за помощь» было бы достаточно, – усмехается Ксавье. Ему всё-таки очень нравится поддевать новенькую. И, судя по тому, как она досадливо сдувает чёлку с носа, он достиг своей цели. Аддамс не отвечает, опять принимаясь возиться с часами. Ксавье возвращается к своему занятию, лениво просматривая яркие обложки виниловых пластинок. АББА, Луи Армстронг, Ма Рейни, Битлы, Кинг Оливер, Симфонические поэмы Дворжака в исполнении Лондонского симфонического оркестра, музыка из каких-то незнакомых ему европейских фильмов, несколько старых записей опер и балетов… – Ого! – Ксавье вытягивает одну пластинку из коробки, с удивлением рассматривая чёрно-белую обложку с яркими красными буквами. – Что такое? – вскидывает голову Аддамс. – Опера «Тоска» в записи тысяча девятьсот двадцать девятого года, – поясняет Ксавье, показывая ей огромный конверт. – Ты смотри, практически в идеальном состоянии! Он, конечно, лукавит — экземпляру далеко до идеального состояния: углы поистрепались, яркий шрифт выцвел, по этикетке диска с первым актом идёт глубокая царапина, сравни шраму. Но сами пластинки в безукоризненном виде, ни единого следа использования, ни трещины, ни залома. Ксавье дотошно рассматривает гейтфолд в поисках даты выпуска, но не находит иной даты, кроме как 1929, и откладывает находку в сторону, намереваясь выкупить её в конце дня. – С ума сойти! – выдыхает он. – Ни за что бы не подумал, что здесь может всплыть такая редкость! Уэнсдей удивлённо смотрит на него, как будто он отрастил вторую голову. – Что? – удивляется Ксавье. – Согласно статистическим данным, молодые люди твоей гендерно-возрастной группы и социального положения должны интересоваться совершенно другой музыкой, – произносит она. – Интерес к редким записям классических произведений характерен скорее для коллекционеров и представителей поколения… – Аддамс, признайся, ты эту статистику только что выдумала? – не выдерживает Ксавье. С ней, конечно, забавно препираться, но иногда её стремление принизить всё, что интересует других людей, вымораживает до слепой ярости. Уэнсдей выпрямляется в кресле, складывает руки на коленях и опять моргает. – Я всего лишь хочу сказать, что удивлена твоему увлечению классической музыкой, – произносит она. Злиться на неё долго невозможно, и Ксавье улыбается против своей воли. Пожалуй, Аддамс — единственный человек в мире, кто может одновременно вызывать в нём приступы плохо контролируемой злости и вместе с тем какой-то неоправданной нежности. Она умная, начитанная, эрудированная, но при этом наивная и полная чёрно-белых идеалистических принципов, как маленький ребёнок, который ещё не встречался со злом и страхами и поэтому пока ничерта не представляет о настоящей жизни. – То есть ты хочешь обвинить меня в наличии хорошего музыкального вкуса? – Я этого не говорила. – Но подразумевала, – хмурится Ксавье. – В чём твоя проблема, Уэнсдей? Боишься показаться, что ты не одна такая, у кого интересы выходят за рамки, как ты выразилась, статистических данных? Я отбираю у тебя монополию на культурный снобизм? – Откуда ты вообще знаешь Пуччини? – вместо ответа спрашивает она, как будто пытается нащупать лазейку в проигранном споре. – Даже мой брат не может слушать старые оперы, хотя отец напевает итальянские арии — весьма талантливо, смею заметить — каждый день в душе. – Сколько лет твоему брату? – Четырнадцать, – отвечает Уэнсдей и тут же захлопывает рот, будто понимает, что сболтнула лишнего, хотя Ксавье недоумевает, чем может смутить такой банальный вопрос. – Дай ему несколько лет, – усмехается он. – Говорят, музыкальные предпочтения человека окончательно формируются к тридцати пяти годам. Может, он тебя ещё удивит. – Он удивит меня, если доживёт до этого возраста, – кривит она уголок губ. – С его умением попадать в неприятности я сомневаюсь, что он и полгода проживёт без моего покровительства. Ксавье улыбается. Её колкие слова не могут скрыть, что она очень любит и переживает за младшего брата, и эта её забота заставляет взглянуть на неё по-новому. – Закончила? – интересуется он, когда Уэнсдей опускает заднюю крышку часов. – Почти. – Аддамс аккуратно вкручивает винтики. – Осталось завести и проверить. Механизма боя у часов, к счастью, нет, и Аддамс накручивает завод. Потом переворачивает часы, выставляет стрелки, захлопывает стекло циферблата и внимательно прислушивается к тиканью. – Думаешь, можно понять за минуту? – удивляется Ксавье. – Думаю, они работают соответствующе, – отвечает Уэнсдей и, взглянув на свои наручные часы, переводит стрелки на правильное время. – Но для верности лучше проверить через контрольный отрезок времени. Ксавье поднимается на ноги и забирается на стул, чтобы вернуть часы на их законное место на стене. – Я не просила тебя помочь их повесить, – слышится недовольный голос из-за спины. – Лень и экономия сил, помнишь, Уэнсдей? – усмехается он. – Давай уже часы. Она передаёт ему часы, и он водружает их на торчащие из стены болты, для верности сверившись со своими часами на запястье. Огромный старинный механизм размеренно тикает, вполне совпадая с секундной стрелкой «Гамильтонов», и Ксавье удовлетворённо кивает. Пусть его вклад в починку минимален, но он всё равно будет горд, если окажется, что Уэнсдей отремонтировала и настроила часовой механизм верно. – Криво, – замечает снизу Аддамс. Ксавье закатывает глаза и отклоняется назад, рискуя свалиться на пол. Но Аддамс права, правая сторона действительно выше буквально на сантиметр, и он аккуратно поправляет короб. Болт, видимо, входит в паз правильно, и часы с гулким стуком крепко прижимаются к стене. – Лучше? – для верности спрашивает он. – Терпимо. – Для неё это, очевидно, высшая похвала. – Следующие? – предлагает Ксавье. – Или сделаем перерыв на кофе? На самом деле, он совсем не устал, и, если уж быть совсем честным, ему совершенно не хочется выходить из антикварной лавки, чтобы принять участие в абсурдной вымученной театральной постановке на улицах города, которая по какому-то недоразумению называется общим праздником. В магазинчике мисс Йоргенссен тихо и уютно, за всё утро не было ни одного посетителя, сама хозяйка, очевидно, подбивает бухгалтерию в своём кабинете, и никто не мешает им проводить время так, как захочется. Дуэт Фрэнка Синатры и Бинга Кросби сменился оригинальной записью мюзикла «Иисус Христос — суперзвезда» и Ксавье иногда даже неслышно подпевает Яну Гиллану и Мюррею Хеду. Ему нравится неспешная, доверительная атмосфера, которую они с Аддамс создали, и он задаётся вопросом, разделяет ли она его впечатления от совместной работы. Хочется кофе, но кофе есть в термосе в машине, и он напоминает себе сходить за сумкой, как только Аддамс определится со своим следующим объектом работы. – Сними вот эти, – просит Уэнсдей, указывая на следующий циферблат, в огромной готической раме с башенками и вензелями. – Судя по тому, что они не идут и не стучат, там нужна банальная чистка и смазка механизма. Как думаешь, здесь есть машинное масло? – Этого добра здесь навалом, – кивает Ксавье и принимается снимать огромный прямоугольный короб со стены. – Я брал пару раз. Часы держатся на одном шнурке и легко снимаются со стены. Ксавье разворачивается и смотрит вниз, готовясь спускаться. Эти часы крупнее и тяжелее, чем предыдущие, угол неприятно впивается в солнечное сплетение, и внутри что-то гремит, когда он их переворачивает. Судя по всему, одной чисткой и смазкой здесь не обойтись. Аддамс подскакивает к нему, осторожно принимает предмет интерьера из его рук. Её пальцы скользят по его ладони, и Ксавье замирает, поражённый, какая ледяная у неё кожа. Уэнсдей тоже вздрагивает, как будто от удара током, и удивлённо смотрит на него, словно в очередной раз произошло что-то, что не укладывается в её привычную чёрно-белую парадигму мира. Они застывают так, как каменные изваяния, всё ещё держа между собой огромный неудобный короб из старой фанеры и резного дерева. Ксавье кажется, что Уэнсдей сейчас очень близко к нему, гораздо ближе, чем даже в тесной морозильной камере морга, и он отмечает, что глаза у неё не сплошь чёрные, как может показаться издалека — от зрачка отходят медово-жёлтые крапинки, почти незаметные. И что кожа не алебастрово-белая — на скулах и переносице заметна россыпь бледных веснушек. И мозг уж совсем не к месту отмечает, что от неё пахнет ядовитой полиролью, льдом и тягучим ароматом сладкого розового масла. А вот как оправдать то, что он делает следующим, Ксавье не знает. И даже не может сказать, что именно его побудило: то, что Аддамс очень красивая, что она интересный человек, или что ему просто скучно и хочется поставить эксперимент, хочется посмотреть на её реакцию. Ксавье не знает, хотя в голове и мелькает мимолётная мысль, что он, наверное, делает очень большую глупость. Потому что он наклоняется и, так и не выпуская часы из рук, целует её. Целует мягко, нежно, как-то даже робко, как будто для самого это первый поцелуй в жизни. Осторожно касается её губ своими и ждёт так, словно боится спугнуть. Аддамс замирает на вдохе и каменеет, то ли от неожиданности, то ли от испуга. Ксавье, в принципе, готов ко всему: что она сейчас отпрянет в сторону, залепит ему пощёчину или даже попытается всадить ему хук правой. Но она никак не реагирует, и это вселяет уверенность. Склоняет голову набок и вновь целует — хотя даже не целует, а просто проводит своими губами по её. Рискует приоткрыть рот и коснуться языком сначала её верхней губы, потом нижней. Уэнсдей всё ещё не шевелится, даже не дышит, но Ксавье видит, как закрылись её глаза и как трепещут густые чёрные ресницы. Это придаёт ему смелости. Он рискует перенести руку на её затылок, зарывается пальцами в основание одной из чёрных кос и тянет голову девчонки вниз. Уэнсдей издаёт какой-то высокий звук, полувздох-полувслип, и разжимает губы, позволяя ему проникнуть языком в её рот. Уэнсдей всё также не отвечает, но, к его удивлению, не сопротивляется, просто позволяя ему целовать её, как будто ждёт чего-то, то ли от него, то ли от себя самой. Губы у неё неожиданно оказываются мягкими и горячими, с терпким вкусом горького чёрного кофе. Ксавье упивается ею. Но это продолжается недолго. А потом всё летит к чертям. Часы вываливаются из их рук и с грохотом падают под ноги. Аддамс отшатывается и с хрипом втягивает ртом воздух, как будто вынырнула из-под воды. Её голова запрокидывается, глаза закатываются, и она вдруг натурально каменеет, словно потеряв власть над собственным телом. Ксавье чувствует, как она начинает заваливаться назад, и только его рука на её шее не позволяет ей упасть. Он подхватывает девчонку под плечи и опускается на пол, держа её в своих объятиях. Её глаза открыты, но зрачки расширены, нижняя челюсть мелко дрожит, как будто у неё эпилептический припадок. Ксавье с ужасом смотрит на неё, и в голове только одна мысль. Блять. Видение. Она же говорила, что она тактильный провидец. И Ксавье едва не выворачивает, когда он ловит омерзительное чувство дежавю. Он с этим уже сталкивался. Пророческое видение в момент физической близости. Ничем хорошим это обычно не заканчивается. Но он понятия не имеет, как реагировать или как вывести её из этого состояния. – Уэнсдей, – он осторожно кладёт руку ей на щёку и поражается, как за какие-то доли секунд её жар сменился мертвецким холодом почти трупной кожи. – Уэнсдей, ты меня слышишь? Уэнсдей, дыши, чёрт бы тебя побрал… Она не реагирует, так и уставившись немигающим взглядом в потолок за его плечом, даже не дышит. Её дрожь прекратилась, и Ксавье кажется, что он держит в руках труп. Интересно, где Вещь, когда он так нужен? Ксавье не знает, сколько времени проходит. По его ощущению — не меньше часа, пока он так и сидит на полу, держа на коленях одеревеневшие тело Аддамс. Он только чувствует, как размеренно и сильно бьётся её сердце, и это единственное, что удерживает его от паники. Она приходит в чувство так же резко, как и отрубилась. Рывком садится, со свистом втягивая воздух между зубов, и тут же кашляет. – Эй, полегче, – тормозит он её, когда она уже готова вскочить на ноги. Уэнсдей оборачивается на его голос. Её взгляд расфокусирован, но постепенно зрачки сжимаются, дыхание перестаёт напоминать асфиксию, на лицо возвращается тот минимум цвета, который она себе позволяет. – Что это было? – встревоженно спрашивает Ксавье, удерживая её перед собой. – Видение? Что ты видела? Взгляд чёрных глаз проясняется. Аддамс узнаёт его и тут же шарахается в сторону, неловко скатываясь с его коленей. – Что это было, Уэнсдей? – хмурится Ксавье. Она порывается встать, но Ксавье не позволяет ей, прекрасно зная, что первые мгновения после видения — самые паршивые. Дед как-то сравнил это ощущение с сотрясением мозга, и Ксавье не хочется наблюдать, как у Аддамс закружится голова и она опять потеряет сознание. – Макс, – только и произносит девочка, испуганно смотря на него. Вот этого он точно не ожидал. – Максин? – переспрашивает он. – Причём здесь Макс? – Где она? – резко спрашивает Аддамс. Он настолько удивлён, что в этот раз даже не мешает ей подняться на ноги. Естественно, её ведёт в сторону, она хватается за кресло, и Ксавье сам вскакивает, порываясь поддержать её. Но Уэнсдей только отталкивает его руку и поворачивается к нему с совершенно безумным взглядом. – Макс в опасности, – произносит она. – Где она сейчас? – Откуда мне знать? – хмурится Ксавье, но уже достаёт из внутреннего кармана телефон и ищет в последних вызовах нужный контакт. На том конце никто не отвечает, и Ксавье обречённо сбрасывает звонок. – Не отвечает. – Позвони Энид, – подсказывает Аддамс, всё ещё сжимая побелевшими костяшками резную спинку кресла. – Она наверняка в курсе. Ксавье знает, что в «Парке пилигримов», который выпал Синклер, тоже не ловит сотовая связь, но для верности набирает номер подружки Аякса. К его удивлению, Энид отвечает после первого же гудка. – Привет, Ксавье, – звучит её жизнерадостный голос. – Что у тебя? – Ты не знаешь, где Макс? – спрашивает Ксавье, опустив ненужную в данный момент вежливость. Если Аддамс предвидела смерть Роуэна, то нет оснований полагать, что в случае с Максин её дар дал осечку. Он практически слышит удивление девочки-оборотня. – А она разве не с тобой? – Как она может быть со мной? – холодеет Ксавье. – Ты же сам подкинул ей записку, – сообщает Энид. – Мы работали с ней в Парке, но она сбежала, чтобы встретиться с тобой. Ты что, ничего ей не писал? – Да с чего бы мне писать ей… – окончательно путается Ксавье. – Подожди, – доходит до него. – А ты сейчас где? В Парке же нет связи. – Так я тебе об этом и говорю, – отвечает Синклер. – Мы с Макс сделали вид, что пошли за кофе. Я сейчас во «Флюгере», а она направилась встретиться с тобой. – Ждите, мы сейчас подойдём, – сухо командует Ксавье и нажимает отбой. – Что? – сразу подскакивает к нему Аддамс. – Макс с Энид вместе работали в историческом парке, но Макс сбежала оттуда, чтобы встретиться со мной, – сообщает он. – Якобы я написал ей записку, приглашая встретиться. – Но ты ей ничего не писал? – догадывается Уэнсдей. – С чего бы мне писать ей записку на бумаге? Ксавье чувствует, как на него накатывает злость, только он пока не понимает, на кого конкретно: на Аддамс, на Энид или на саму Макс. Ситуация кажется сюрреалистичной, как дешёвый школьный ромком, но вот только ничего хорошего Ксавье не предвидит, потому что слишком уж сильно расходится всё происходящее со здравым смыслом. Какая, к чёрту, записка в век всепроникающих онлайн-сетей и повсеместных мессенджеров? Кто вообще может подумать, что бумажная записка не является розыгрышем? – Могу заметить, что написание тайных писем вполне укладывается в твой образ романтичного художника, – сухо замечает Уэнсдей, скользнув по нему нечитаемым взглядом, и Ксавье не представляет, как реагировать на её слова. – Так где она сейчас? – Энид не знает, – сухо говорит он. – Идём. Он не дожидается её согласия — и так знает, что Уэнсдей рванёт за ним. Ксавье срывает с вешалки пальто и, на ходу накидывая его на плечи, вылетает на крыльцо магазинчика. Аддамс и правда несётся за ним. – Куда ты? – спрашивает она. – Во «Флюгер», за Энид и Аяксом, – мрачно отвечает Ксавье. – Потом в полицию. Воздух в городе влажный — очевидно, пока они сидели за часами и виниловыми пластинками, прошёл дождь, и теперь мелкая водяная взвесь висит в воздухе, противным липким слоем осаживаясь на разгорячённую кожу. Дальний конец шоссе тонет в лёгком тумане. Торп вслепую хватает девчонку за руку и тянет в сторону главной площади. – Что ты видела? – Я… не знаю, – Аддамс говорит, запыхавшись — ей тяжело успевать за ним, и она то и дело одёргивает свой пиджак. – Макс была в лесу. На земле. И она… – Уэнсдей резко тормозит и вырывает руку из его ладони. – Она была мертва, Торп. Она вся была в крови. Ксавье чувствует, как перед глазами темнеет, а внутри поднимается обжигающая чёрная волна страха, гнева и ненависти. Как тогда, два года назад. Приходится остановиться и сделать несколько глубоких вдохов, успокаиваясь — незачем ему сейчас сорваться и устроить локальный ад на Джерико-роуд. Этим он никак не поможет Макс. Да, они расстались не в лучших отношениях, но желать ей такого… нет. Если у них есть возможность предотвратить это, то он сделает всё возможное. Спасёт Максин, а потом уже будет пугаться. – Что-то ещё? – спрашивает он, возобновляя путь к кофейне. – Не знаю, – отвечает Уэнсдей, нагоняя его. – Это было какое-то пожарище. Там повсюду валялись сгоревшие головёшки. Это уже что-то. – Сторожка лесничего? – предполагает он. – Она вроде сгорела несколько лет назад. Я знаю, где это. – Мне откуда знать, что это за место? – злится Аддамс. Ксавье толкает дверь во «Флюгер» и шагает внутрь. Посетителей почти нет, только за столиком у окна сидит местная семья с тремя детьми младшего школьного возраста. Аякс стоит у стойки, одетый в фирменный фартук кофейни, а рядом на столе, болтая ногами в воздухе, устроилась Синклер, уже сменившая безвкусную стилизацию костюма первых переселенцев на привычную школьную форму. Младшего Галпина, к счастью, нет. – Что происходит? – сразу спрашивает Аякс, заметив их встревоженный вид. Ксавье не обращает на него внимания, сразу поворачиваясь к Энид. – Куда рванула Макс? – Она не сообщила, – отвечает побледневшая блондинка. – Только сказала, что ты предложил встретиться в лесу. Она просила меня прикрыть её, и мы сделали вид, что пошли за кофе. А в чём дело? – У Уэнсдей было видение, – просто говорит Торп, опустив совершенно ненужные подробности. – Макс в опасности. Аддамс бросает на него хмурый взгляд, но, вопреки своей обычной манере, ничего не говорит. – Её телефон не отвечает, – добавляет Ксавье. – Она не могла пойти в старую сторожку? Тихо щёлкает дверь в подсобку, и в помещение, к досаде Торпа, выходит Тайлер. Шерифский сынок окидывает собравшихся неверморцев удивлённым взглядом и хмурится при виде Ксавье, но потом, узнав Уэнсдей, робко улыбается. Ксавье очень хочется свернуть ему шею, но сейчас у него есть проблемы серьёзнее, чем Тайлер Галпин. – Привет, – здоровается бариста, подходя к ним. – А что здесь происходит? – Тебя это не касается, – сквозь зубы шипит Аякс. Вот только Галпина им сейчас не хватало. – В округе есть остатки заброшенного сгоревшего строения в лесу? – спрашивает Уэнсдей. – Рядом с городом, но на достаточном удалении, чтобы там не ловила сотовая связь? – Ты про сторожку? – моментально угадывает Тайлер. – Помимо старого поместья Гейтсов это единственная заброшка рядом. Там вечно ошивается всякая шваль, бродяги да наркоманы. Отец чуть ли не каждую неделю проводит туда рейды. – Он окидывает взглядом изгоев и хмурится. – А в чём дело? – Покажешь, где это? – Аддамс, я знаю, где это, – закатывает глаза Ксавье. – Я там бегал. – А в чём дело? – повторяет свой вопрос Тайлер. – Одна наша подруга пошла туда, – всё-таки отвечает Синклер, спрыгнув со стола. – Уэнсдей полагает, что ей может угрожать опасность. – Тогда, наверное, стоит позвонить моему отцу? – предлагает Тайлер, и Ксавье даже вынужден согласиться, что это не самая плохая идея. – Он не успеет, – отрезает Уэнсдей и резко разворачивается. – Пойдём, покажешь дорогу, – бросает она Торпу, уже припустив к выходу. – Мы не можем терять время на бессмысленное ожидание полиции. Ксавье не спорит. Он следует за Аддамс, краем уха слушая, как Аякс просит младшего Галпина позвонить шерифу. Они не успевают сделать и пары шагов по улице, как Аякс и Энид догоняют их; Петрополус уже успел скинуть фартук и теперь натягивает на плечи куртку, тогда как Энид держит в руках его сумку. – Уэнсдей, что ты видела? – взволнованно спрашивает блондинка, пока её парень на ходу приводит себя в порядок, поправляет шапку и перекидывает через плечо ремень сумки. – Откуда у тебя было видение? – Неудачно коснулась Ксавье, – нехотя признаётся Аддамс, избегая смотреть на Торпа. – Макс была в лесу, на земле, истекала кровью. У меня есть опасение, что мы уже опоздаем. На машине не быстрее? – запоздало доходит до неё. – Туда нет дорог, – сообщает Ксавье. – Но это недалеко от города. Я добегаю минут за десять. Девчонка хмурится, явно отдавая себе отчёт, что его десять минут — это совсем не те десять минут, которые может преодолеть она. Из них всех она действительно оказывается самой слабой: Синклер всё же оборотень, Ксавье и Аякс регулярно выматываются на волейбольных тренировках, а вот Аддамс точно не привыкла к марш-броскам по пересечённой местности и едва поспевает за ними, когда они несутся сквозь деревья к пепелищу бывшей сторожки. Ксавье не сильно любит эту часть леса. Несколько раз он действительно добегал досюда во время своих пробежек, но, как Тайлер и говорил, это было нехорошее место: тут и в самом деле ошивались местные маргиналы, которых шериф гонял по мере возможности. Мэр Ноубл Уокер старался проводить в городе социальную политику, направленную на реинтеграцию отщепенцев в нормальное общество, но всегда были придурки, которым проще вмазаться дозой дряни и уснуть под мостом, чем пытаться честно работать и приносить пользу обществу, и для таких сгоревшие остатки лесного домика были идеальным пристанищем. Ксавье видел разбросанные по земле использованные шприцы, осколки бутылок дешёвой водки и рваные презервативы, и всячески старался избегать этого места. Неужели Макс могла подумать, что он и в самом деле хочет здесь встретиться? Он влетает в сторожку первым — и тормозит в остатках дверного проёма. Внутри всё холодеет, воздух со свистом выходит из лёгких, и он задыхается, как вынутая из воды рыба, толком даже не разбирая, на что он смотрит перед собой. Макс лежит в центре недавнего кострища, в окружении грязных бумаг, смятых жестяных банок и всё тех же блядских использованных шприцов. Её лицо повёрнуто в их сторону, и Ксавье видит распахнутые в ужасе глаза на обескровленном лице. Чёлка выбилась из косы, и тонкие пряди упали на лоб, перечёркивая белую кожу. Взгляд скользит ниже, и Ксавье приходится закусить щёки, чтобы сдержать рвотный порыв. Школьная форма вся почернела от крови, которая вытекала из чудовищной глубокой раны, шедшей от правого уха до левой подмышки, вспарывая шею и выставляя напоказ светлую кость ключицы. Ещё одна жуткая омерзительная рана была нанесена прямо в живот, снизу вверх, и среди тёмной жижи Ксавье разбирает кишки и белые осколки рёбер. Его мутит, голова тяжелеет, всё вокруг плывёт, и он оседает вниз, с трудом подавляя подступающую к горлу тошноту. Упирается руками в грязную землю и, не замечая, как царапает ладони осколками бутылок, ползёт вперёд, к своей бывшей подруге. Бездумно поднимает руку и закрывает Макс глаза, уже понимая, что они опоздали. Спереди опускается что-то тёмное, и он видит Уэнсдей, садящуюся на колени по другую сторону от Доран. – Кровь уже начинает сворачиваться, – говорит Аддамс. – Её убили не меньше получаса назад. Ещё до того, как ты… – Уэнсдей поднимает на него взгляд и осекается. – Как у меня было видение, – подбирает она слова. – Это не я, – отрешённо шепчет Ксавье, не понимая, что он говорит. – Это не был я… Кто-то хватает его за плечи, разворачивает и со всей силы встряхивает. Сквозь упавшие на лицо волосы Ксавье разбирает такое же белое, испуганное лицо Аякса. – Соберись, твою мать! – кричит горгона. – Как мы здесь оказались? – У меня было видение её смерти, – вместо Торпа отвечает Уэнсдей. – Кто-то напал на неё здесь, я не видела, кто… – И вы думаете, полиции будет этого достаточно? – слабо спрашивает сзади Энид. Ксавье оборачивается на неё. Бледная как полотно Синклер стоит у сгоревшего косяка входной двери, прижимая тыльную сторону ладони к лицу. – Что мы скажем Галпину? – перефразирует её вопрос Аякс. – Что мы позвонили Энид с предложением встретиться в кофейне, а она сообщила нам, что Макс ушла на свидание с Ксавье в сторожке, – сухо, собранно говорит Уэнсдей, и Ксавье хочется её ударить. Здесь, прямо перед ними лежит тело их подруги, жестоко убитой всего несколько минут назад — и пусть они с Макс поругались перед расставанием, и пусть Макс и Уэнсдей никогда не были друзьями, но всё равно: они учились все вместе, они общались, сидели рядом на уроках и на перерывах в столовой, обсуждали музыку, фотографии и лабораторные по химии… Они с Макс занимались сексом всего неделю назад, планировали, как поедут в Берлингтон на ретроспективу фильмов Тима Бёртона, потом ругались из-за того, что он слишком много общается с Аддамс… А теперь она лежит перед ними изувеченная, обескровленная, мёртвая. – Но, поскольку Ксавье не назначал ей свидания, мы решили пойти и проверить, – безэмоционально продолжает Аддамс. – И обнаружили её в таком состоянии. Она принимается шарить по карманам Макс, словно что-то ищет. Ксавье окончательно звереет. – Не трогай её! – орёт он, отталкивая руки девчонки от ещё не успевшего остыть трупа. – Поблагодаришь меня потом, – огрызается Аддамс, но покорно подаётся назад, сжимая кулаки. Ксавье понимает, что он действительно готов сорваться. Остаться в сознании, но отключиться от реальности — и тогда только господь бог знает, чем это обернётся. Ни в коем случае нельзя этого допустить. Проверять не хочется. Он ещё не настолько себя контролирует. Ксавье глубоко дышит и распрямляется, пытаясь успокоиться. Переводит взгляд на руки и с какой-то отстранёностью отмечает, что его ладони перепачканы кровью. Как в том сне, из-за которого он просыпался последние месяцы. На миг накатывает облегчение — так вот откуда это, вот что он видел, это не прошлое, и даже не будущее, теперь тот кошмар стал настоящим, и он наконец-то сможет спать спокойно, не боясь проснуться от чужого крика. Макс наверняка звала его, когда её убивали. Лучше бы он об этом не думал! Ксавье переводит взгляд на замершее в ужасе лицо Макс и понимает, что кошмары не прекратятся.