Глава 11

Ларисса Уимс никогда не представляла, что работа в Джерико будет простой. Сама выпустившись из «Невермора» почти двадцать пять лет назад, она не питала иллюзий, что элитная академия для изгоев будет похожа на готический Хогвартс, а ей, как профессору Дамблдору, останется только награждать отличившихся учеников и мягко журить задир. Но и лицемерной лирики о высокоблагородном призвании учителя она тоже никогда не испытывала. Нет, она чётко знала, на что подписалась шесть лет назад, сменив на посту директора Фрэнка Марлоу: её работа будет заключаться не в преподавании, и не в помощи трудным подросткам, а строго в политике, экономике и правовых вопросах и общественной деятельности. Но она всё равно иногда тосковала по тем временам, когда она, только получив диплом, преподавала психологию для первого курса обычного городского колледжа в родном Коннектикуте. По крайней мере, в обычном городском колледже массовые убийства в округе считались бы форс-мажорными обстоятельствами и достаточным поводом, чтобы прервать учёбу и разогнать всех по домам. В «Неверморе», как в дурацком анекдоте, это был обычный вторник. Серьёзное беспокойство происходящим в округе высказали только обе миссис Оттингер — в очередной раз позвонив в разгар рабочего дня, они наперебой завалили директора «Невермора» вопросами, и следом потребовали заверений, что студенты находятся под неусыпным наблюдением, им ничего не угрожает, школа охраняется, а местная полиция прилагает все усилия, чтобы как можно быстрее найти убийцу и закрыть дело. Ларисса, не моргнув и глазом, отрепетировано озвучила заведомую ложь, что обстановка как в школе, так и в городе находится под полным контролем, убийца скоро будет найден, и у них нет ни малейшего основания не доверять местной полиции. Миссис Оттингер порывалась ещё что-то спросить, но тут очень вовремя затрезвонил звонок к началу занятий, и Ларисса прервала разговор, сказав, что ей необходимо на лекцию. Тоже врала, конечно, потому что из регулярных занятий она вела только факультатив по психологии, а на что-либо большее у неё банально не хватало времени. Кроме обеих мам Юджина Оттингера единственным, кто высказал хоть какую-то озабоченность, был Винсент Торп, и она воспринимала это очень скверным знаком. Винсент старался не появляться в Джерико, своё участие в школьной жизни сына ограничивал платой за учёбу и баснословными чеками добровольных пожертвований в школьный фонд, а его звонки Лариссе ограничивались либо поздравлениями с праздниками, либо приглашениями на какие-то светские мероприятия по старой дружбе. Она всегда была рада с ним встретиться, обсудить политические новости за бокалом игристого на каком-нибудь скучном рауте, но когда он звонил ей четыре раза за две недели, это однозначно не подразумевало ничего хорошего и только укрепляло в подозрении, что весь хаос в Джерико каким-то образом затрагивает и Ксавье. Отложив телефон на край стола, Ларисса бросает взгляд на часы на каминной полке и с сожалением отмечает, что достать бутылку виски в половине второго дня ей мешают преподавательская этика и собственные принципы. Она вызывает Маргарет Роско, просит принести ей кофе и заново открывает черновик отчёта в налоговую комиссию, когда звонит стационарный телефон. – Марго, если это опять кто-то из родителей… – предупреждает Уимс, нажав на кнопку громкой связи. – Шериф Галпин, мэм, – прерывает её Роско. – Говорит, это срочно. Ларисса делает несколько глубоких вдохов и с тоской думает о бутылке виски в глобус-баре в углу кабинета. Мироздание простит её, если она всё же плеснёт шот себе в кофе после разговора с шерифом, а с принципами можно поступиться ради сохранения собственного рассудка. – Соедини, – разрешает она и подносит трубку к уху. Раздаётся противный аналоговый писк, потом слышится какой-то грохот, потом звучит недовольный голос шефа местной полиции: – Уимс! – Добрый день, шериф, – холодно приветствует его Ларисса, прекрасно зная, что ледяная вежливость действует гораздо эффективнее, чем любые громогласные угрозы. – Чем обязана вашему звонку? – Ты своих подопечных вообще не контролируешь, что ли?! – едва держит себя в руках шериф. – Многие из них уже достигли того возраста, когда имеют право голосовать или вступить в армию, поэтому излишний контроль будет считаться уголовно наказуемым преступлением, – морщится Ларисса, гадая, какие у Галпина очередные претензии. – Думаю, вы не хуже меня знаете, что полагается за вторжение в частную жизнь. – Уголовное преследование за сокрытие и соучастие! – выплёвывает Галпин. – Спроси этого своего Стайгера! Ларисса выдыхает и, притянув телефонный аппарат поближе к себе, разворачивается вместе с креслом, давая отдых уставшим за монитором глазам. Судя по голосу, Донован Галпин едва сдерживает себя, чтобы не устроить скандал прямо по телефону — и Лариссе даже интересно, что такого случилось, что он снизошёл до звонка, а не примчался в школу с очередным ордером на арест, обыск или допрос. – Шериф, если вы позвонили только для того, чтобы угрожать, то, думаю, нам стоит закончить разговор, – осаживает его Уимс, хотя внутри всё звенит от плохого предчувствия. – Если же вы хотите обсудить какой-то конкретный вопрос, то прошу перейти к сути. У меня нет времени слушать ваши оскорбления. На том конце провода Галпин замолкает, и Ларисса позволяет себе передышку, хотя и готовится к неприятным известиям. – Что твоим идиотам понадобилось в морге? – наконец спрашивает шериф уже чуть более спокойным голосом. К его чести стоит сказать, что ему всё-таки удалось её удивить. Она ожидала чего угодно: от очередных жалоб на мелкие магазинные кражи или покупки какой-нибудь дури до обвинения, что Роуэна Ласлоу убил кто-то из его же одноклассников. Но визит в морг? Это что-то новенькое… – Это вы мне расскажите, – отзывается она только для того, чтобы протянуть время и выудить какую-то дополнительную информацию. Но вместе с тем она напряжённо думает. В школе полно психов — иначе и быть не может в учебном заведении, где учатся богатые детишки, отягощённые сверхспособностями, но не обременённые родительским контролем. Но настолько больных, чтобы вломиться в морг? Даже оборотни с бешенством не теряли рассудок до такой степени, чтобы искать человеческую мертвечину, какие-то зачатки инстинкта самосохранения оставались даже у них. А лезть в морг только для того, чтобы потешить своё самомнение… Ну да. Конечно. Ларисса разворачивается к столу и упирает взгляд в фотографию их выпускного класса. Гомес Аддамс и Мортиша Фрамп, как всегда неразлучные, во втором ряду учеников. Эти двое никогда не упускали возможности оказаться в эпицентре любого кошмара, который происходил в Джерико. Глупо было надеяться, что их дочь не унаследовала эту беспокойную черту характера от своих родителей. А Уэнсдей Аддамс уже не раз доказывала, что она способна на любую самую безрассудную глупость. – Донеси до этого хлыща, что однажды он всё-таки загремит туда, где ему самое место, и никакой отец ему не поможет, – выплёвывает Галпин. Взгляд Лариссы скользит с Гомеса и Мортиши на сидящего в первом ряду Винсента. Нелюбовь Галпина к Торпам была известна всему Джерико, и, в принципе, Ларисса даже не могла его в этом осуждать… хотя и понимала, что вина в большей степени лежит на Тайлере, чем на Ксавье. Ну или кто тогда решил первым бросить камень… – Хлыща? – переспрашивает она только для того, чтобы потянуть время и удостовериться в своих подозрениях. На том конце Донован Галпин фыркает. – Можно подумать, ты не поняла, о ком я! Его машину весь город знает! Ларисса подавляет очередной вздох и борется с желанием провести рукой по лбу. – Шериф, должна признаться, я не совсем улавливаю ход ваших мыслей, – произносит она, хотя картина вырисовывается более чем отчётливая. – Вы не могли бы выражаться конкретными фактами, а не пустыми угрозами? – Фактов вам? – кажется, шериф даже смеётся, зло и цинично. – Факты в том, что в понедельник кто-то учинил погром в морге. Влез в прозекторскую и устроил бардак в архиве. И это удивительно совпало со временем, когда один конкретный студент вашей школы был в городе. – Не смешите меня, – фыркает Уимс. – Если вы мне сейчас скажете, что в морге нет системы видеонаблюдения, то я затребую аудиторскую проверку, куда идут все те средства, которые «Невермор» отчисляет в бюджет округа, раз даже на такую плёвую систему охраны у вас нет денег. Угроза привлечь к Джерико внимание Налогового управления неожиданно действует, хотя Ларисса пригрозила аудитом скорее из наглости, чем из реального желания контролировать расход бюджетных средств — последнее, что ей хочется, это тратить время и нервы на местные административные расходы. Но шериф замолкает и пару мгновений в трубке слышится только его обиженное сопение: – Камеры… не работали, – наконец признаётся он. – Какой-то сбой. – То есть вы хотите предъявить обвинение в незаконном проникновении только на основании совпавшего времени? – добивает Уимс. Её даже не удивляет смехотворная отговорка, но при этом она чувстсвует облегчение от понимания, что шерифу нечего предъявить, кроме своей злости. – Мне стоит упомянуть, что даже школьные юристы вас просто размажут, если вы основываетесь только на совпадении? А если у вас есть что-то ещё, то, думаю, вы бы не утруждали себя телефонным звонком и не тратили моё и ваше время пустыми угрозами. Так что я спрашиваю ещё раз, шериф: вы хотите предъявить официальное обвинение одному из моих студентов, или вы звоните просто припугнуть? Галпин поступил очень предусмотрительно, что решил ограничиться телефонным звонком, а не приезжать лично. Потому что Ларисса никому не позволяет оскорблять своих студентов, и готова отстаивать их интересы и свободу до своего последнего вздоха. Стой Донован сейчас перед ней, он бы как минимум огрёб пощёчину… ну и обвинение в клевете заодно, потому что она давно уже взяла за правило не встречаться с ним без мистера Стайгера. – Предупредить, Уимс, – шипит шериф. – Держи своих змеёнышей на цепи. Слишком много от них проблем в последнее время. И заканчивает звонок, не позволив ей ответить. Ларисса удивлённо смотрит на трубку, потом аккуратно вешает её на рычаги стилизованного под старину телефонного аппарата и, сцепив руки в обратный замок, потягивается и разминает плечи. То, как Галпин завершил разговор, однозначно указывает на его бессилие — он не может ничего предъявить ни школе, ни Ксавье Торпу, как бы ему ни хотелось поквитаться за нелепую травму собственного сына. Но, как известно, нет дыма без огня, и поездка Торпа в город и взлом морга и правда вряд ли могут быть совпадением. Она отвлечённо сохраняет налоговый отчёт, отодвигает от себя макбук и задумчиво переплетает пальцы. Ксавье, при всей его самоуверенности, надменности и спеси, никогда не был хулиганом. Напротив, из всех своих однокурсников он был одним из наиболее беспроблемных студентов. Никогда не конфликтовал, а, наоборот, старался усмирить друзей, нередко выступал арбитром в их безжалостных подростковых спорах, осаживал ребят в волейбольной команде, когда те начинали играть излишне жёстко. Он всегда стремился избежать неприятностей, но по какой-то злой насмешке суки-судьбы неприятности преследовали его с детства. Но он никогда, ни при каких условиях не шёл на осознанное нарушение закона. Конечно, не надо было быть большого ума, чтобы понять, что он не сам учинил разбой в морге, у него для этого банально нет повода. Вывод напрашивался прозрачный: он был не один. И Ларисса могла дать руку на отсечение, что знала, с кем он был в компании. Она опять рассматривает фотографию. Гомес Аддамс и Мортиша Фрамп, рядом с ними Винсент Торп… сколько же крови они попили у мистера Марлоу! И вот теперь следующее поколение Торпов и Аддамсов будет пить кровь уже у Лариссы… – Марго, кофе! – напоминает она, шмякнув по кнопке внутренней связи. Дверь открывается практически мгновенно — Роско, очевидно, ждала, когда у Уимс закончится телефонный разговор. Секретарь проходит к столу и ставит в центр поднос, глядя на светловолосую женщину с просто-таки вымораживающим сочувствием и пониманием. – Вызови ко мне Ксавье Торпа, – просит Ларисса, избегая встречаться с ней взглядом, после чего придвигает к себе поднос и берет в руки антикварный серебряный кофейник с длинным тонким носиком и ажурным гербом «Невермора» на пузатом боку. – У четвёртого курса сейчас уроки, – замечает Маргарет. – Выдерни его с занятий, он ничего не потеряет, – морщится Уимс, тонкой струёй наливая кофе в белоснежную чашку с золотой каймой. – И после того, как он уйдёт, точно так же пригласи ко мне Уэнсдей Аддамс. У них сейчас должен быть семинар у профессора Краус. – Принято, – кивает секретарь и выходит из кабинета. Ларисса дожидается, когда за ней закроется дверь, а потом встаёт и направляется к глобусу в углу помещения. Откидывает северное полушарие, достаёт из недр планеты хрустальный графин с лимитированным «мичтером» и щедро добавляет в чашку. И пусть переводить элитный виски на кофе — это преступление, но, видят демоны, ей сейчас понадобятся все транквилизаторы мира, чтобы выдержать разговор с двумя крайне заносчивыми и чрезмерно самоуверенными подростками. Торп появляется в кабинете через пятнадцать минут — опрятный, холёный, волосы собраны в аккуратный хвост, пиджак согласно всем правилам этикета застёгнут на верхнюю пуговицу, несмотря на толстовку под ним, на плече болтается рюкзак. Ну ни дать ни взять образцовый студент и пай-мальчик. У парня хватает нахальства выглядеть озадаченным, когда он проходит к столу директрисы. – Вы хотели меня видеть, мисс Уимс, – докладывается он, скидывая рюкзак на пол рядом с креслом. Ларисса окидывает его взглядом и отодвигает в сторону уже опустевшую чашку. Мальчишка явно ждёт, что она, как обычно, предложит ему сесть, но у неё нет намерения расположить его к доверительной беседе. – Я только что имела крайне неприятный разговор с шерифом Галпином, – сразу начинает Уимс, откидываясь в кресле. – Не соизволишь ли ты объяснить мне, что ты на днях делал в Джерико? – Ездил забрать доставку с почты, – пожимает плечами Торп, как будто действительно не понимает, о чём речь. – Разве это запрещено? Я помню про леса, но я был на машине… – С почты, да? – кривит губы в усмешке Ларисса. – А я так поняла, что у вас была очень интересная экскурсия по Джерико… – Ходить по городу теперь запрещено? – вскидывает бровь парень, чем только подтверждает её подозрения. – Дерзишь, – предупреждает она. – Узнаю манеру речи твоей подруги. – Уэнсдей? – на автомате переспрашивает Ксавье, и Ларисса мельком думает, что ему ещё далеко до бесстрастности своего отца или тем более деда, хотя он уже и делает определённые успехи. – Она… – мальчишка осекается и поджимает губы, явно подбирая слова для ответа. – Да, мы ездили в Джерико, – признаётся он. – Мне надо было забрать посылку и получить лекарства. Мы прогулялись, выпили кофе. – Он качает головой, как будто и правда рассказывает о простом свидании с подружкой, сколько уже таких было… Правда, обычно Ларисса объявляла ему выговор за позднее возвращение в кампус, а не за проникновение со взломом в государственное учреждение. – Или ей запрещено покидать школу? – добавляет он, глядя на директрису с такой честностью, что она не может не восхититься. – Знаешь, Ксавье, я никогда не замечала за тобой любви к нарушению федеральных законов, – произносит Ларисса. – То есть я была права, предполагая, что это именно мисс Аддамс? И что же ей понадобилось в городском морге? У Ксавье дёргается щека — достаточно, чтобы она сполна убедилась и в своих подозрениях, и получила подтверждение словам Галпина. Очень хочется схватить парня за его аккуратный хвост и как следует встряхнуть, напомнив, что он и так на плохом счету у официалов Джерико. Что один его неправильный шаг в сторону — и на него спустят всех собак, обвинив даже в том, чего он не мог совершить по объективным причинам. Заставить его наконец понять, что он не неуязвимый, и не бессмертный, и что однажды он нащупает ту грань, за которой перестанет действовать индульгенция имени его семьи, и ему придётся отвечать за свои и чужие поступки. Аддамс. Ну конечно, всё упирается в Уэнсдей Аддамс. Всё всегда упирается в Аддамсов. Похоже, их семью кто-то проклял ещё в семнадцатом веке, на поколения лишив спокойной жизни. Аддамсы всегда должны быть в центре любого беспорядка, что происходил, и втягивать в него окружающих. В девяносто шестом Ларисса просто чудом увернулась от урагана вокруг смерти Гаррета Гейтса — а вот Винсент отхватил тогда сполна, и Джонатан Торп, тогда ещё только партнёр в чертовски престижной юридической фирме Чикаго, поставил на уши весь Вермонт, после чего их имя стало в Джерико подобно имени пятого Всадника апокалипсиса. И через двадцать с лишним лет история опять повторялась. Всё те же имена. Аддамсы, Торпы… и даже Сильванн, если вспомнить о Франсуазе и её сыне. Это какой-то блядский цирк, и у Лариссы уже не хватает нервов на дрессировку клоунов. – Морги вполне могут быть в её сфере интересов, – усмехается младший Торп, чем вызывает непреодолимое желание заехать ему по щеке. Сегодня Ларисса щедра на желание отвешивать пощёчины. И пусть это непедагогично, но даже её хвалёное терпение может подойти к концу. Ей требуется всё самообладание, чтобы сдержаться. Спасибо кофе с виски. Новоявленному искусству выводить из себя Торп тоже явно обязан Уэнсдей Аддамс, и уже только за это дочка Гомеса и Мортиши заслуживает отдельного котла в аду. – И что же так интересовало мисс Аддамс в городском морге? – спрашивает она, хотя уже понимает, что Ксавье ничего ей не скажет. Тот опять дёргает щекой — достаточно, чтобы подтвердить, что они с Аддамс и правда влезли в морг, пойдя на серьёзное преступление. О, у шерифа было бы внеплановое Рождество, будь у него доказательства! – Я могу назвать как минимум одну причину, почему всех в школе интересует морг, – наглеет Торп. – И несколько статей восемнадцатого раздела Кодекса США, почему нам стоит держаться от него подальше. Откуда в нём это? Ни Винсент, ни Эбигейл не отличались наглостью и готовностью нарушать правила. Винсент мог творить любую анархию — но всегда в поле закона, прекрасно зная его рамки и просчитывая все лазейки, чтобы выйти сухим из любого болота. Эбби, серая мышь, и вовсе боялась пойти против общепринятых норм. А их сын открыто врал собственному преподавателю, при этом не отрицая соучастия в преступлении. – Очень хорошо, что ты это понимаешь, – хмурится Уимс. – Ты никогда не казался мне безрассудным глупцом, поэтому, прошу тебя, не разочаровывай меня на последнем курсе. И держи свою подружку в руках, – добавляет она, поморщившись. – Можно подумать, мне с тобой проблем мало… – Поверьте, мисс Уимс, у меня нет никакого желания привлекать к себе внимание местной полиции, – понуро сникает парень и, кажется, действительно умудряется выглядеть расстроенным и пристыженным. – Возвращайся на урок, – отмахивается от него Ларисса. – Надеюсь, это был последний раз, когда я слышала от шерифа твоё имя. – Да, мэм, – кивает Торп. – Спасибо, мисс Уимс. Он подхватывает свой рюкзак и направляется к выходу. Ларисса сверлит его затылок, про себя восхищаясь выдержке. Торп, несмотря на показную покорность, ведь так и не признался, что они с Аддамс влезли в морг. Придраться к его словам было невозможно: он не врал, не отрицал очевидного, но подтверждения Ларисса от него так и не получила. Что ж, тем интереснее будет беседовать с мисс Аддамс. ~~~~ Семинар по общественным наукам оказывается нудной тоской, и Уэнсдей, первой отстрелявшись со своим докладом по бихевиоризму, весь урок сидит за задней партой, рассматривая рисунок из морга. Мягкая бумага жжёт пальцы, и она осторожно касается угла, отчаянно уповая на видение, но все попытки оказываются тщетными: собственный дар, на который она возлагала такие большие надежды, оказывается раздражающе бесполезен именно тогда, когда он больше всего нужен. Почти всю ночь она потратила на изучение копий экспертного заключения о смерти Роуэна Ласлоу, но не узнала из них ничего нового. Переломы рёбер и грудной клетки, обильные гематомы мягких тканей, рваные раны на шее, плечах и животе. Всего одного такого ранения было достаточно, чтобы скончаться от кровопотери и болевого шока, а по их совокупности парень наверняка умер, даже не поняв, что произошло. Жаль. Иначе можно было бы провести спиритический сеанс и расспросить если не самого Ласлоу, то хотя бы его дух. Правда, у Уэнсдей ещё никогда не получалось самостоятельно установить стабильный спиритический канал с загробным миром, но попытаться всё равно стоило. Если бы в этом был результат. В итоге всё опять упиралось в Ксавье Торпа и его странную картину адского пса, спрятанную в сарае. И, как бы ей ни претила подобная мысль, Уэнсдей приходит к выводу, что лучше, чем сам Ксавье Торп, ей никто об этом не расскажет. Значит, опять придётся блефовать, провоцировать и импровизировать — всё то, что она терпеть не может, тем более в общении с этим иллинойским снобом, который находил в её попытках разговорить его какое-то издевательское удовольствие. Уэнсдей даже восхитилась бы, если это так не раздражало. – Мисс Аддамс! – окликает её профессор Краус. Соседка по парте пинает её по колену, будто Уэнсдей глухая, и Аддамс недовольно поднимает голову, одновременно прикрывая рисунок тетрадью. Все одноклассники смотрят на неё, кто-то с интересом, кто-то с кровожадностью, словно предвкушают очередной повод отточить на новенькой студентке своё злословие. В дверях аудитории стоит Маргарет Роско, и Уэнсдей сутулится, опуская голову. Появление секретаря директрисы точно не предвещает ничего хорошего. – Мисс Уимс просит вас зайти к ней, – сообщает миссис Роско и, заметив, что студентка даже не собирается вставать со своего места, весомо добавляет: – Незамедлительно! По классу разносятся короткие смешки и громкий шёпот — наверняка все судачат, чем это она опять провинилась, раз Уимс вызывает её аж посреди занятия. Уэнсдей медленно обводит толпу скудоумных ровесников тяжёлым взглядом, с удовлетворением отмечая, что смешки сразу стихают, и принимается собирать учебные материалы. Соседка по парте — зовут Кэрри, а вот фамилию Уэнсдей так и не запомнила — пытается послать ей обнадёживающую улыбку, но Уэнсдей смотрит на неё таким взглядом, что та шарахается в сторону. Маргарет Роско её не ждёт — когда Уэнсдей выходит из аудитории, женщина уже сворачивает на лестницу. На миг мелькает абсурдная мысль не идти, а потратить это время гораздо более продуктивно, раз уж её освободили от крайне бестолкового семинара, но потом включается инстинкт самосохранения: злить Уимс всё же не стоит, к тому же Уэнсдей интересно, какое новое наказание придумает директриса. Знать бы ещё, за что… К тому времени, когда она поднимается в приёмную Уимс, секретарь уже сидит на телефоне и только машет в сторону огромных дверей: не стесняйся, что ты как чужая. Уэнсдей толкает тяжёлую створку и проходит внутрь. В директорском кабинете как обычно полутемно и прохладно, пахнет кофе, дорогим тяжёлым парфюмом и немного гарью от обугленных поленьев в камине. Директриса восседает за своим столом, исподлобья наблюдая за студенткой. Уэнсдей любит пытки, но сейчас взгляд Уимс не сулит ничего приятного. – Проходите, мисс Аддамс, – командует Ларисса Уимс. – И соизвольте объяснить, зачем вам с мистером Торпом понадобилось проникнуть в городской морг Джерико? Торп! Ну конечно же! Безвольный слабак! Знала же, что ему нельзя доверять, но всё равно позволила увязаться за ней! А он взял да и выложил всё Уимс, стоило той его прижать! – Это вам Ксавье рассказал? – для верности спрашивает она, с силой заломив пальцы за спиной. Идеально очерченные брови директрисы торжествующе взлетают вверх. – Вот как? – с ленивой улыбкой спрашивает она. – Даже не будете отрицать? Уэнсдей с силой закусывает губу, мысленно относя на свой счёт несколько цветастых выражений из богатого отцовского лексикона, какими он обычно награждал нерадивых деловых партнёров. Это же надо быть такой идиоткой, чтобы сразу попасться на крючок! – Не думайте о мистере Торпе так плохо, – усмехается Уимс, словно разгадала её мысли. – Он никак не подтвердил эти обвинения. Но вот ваша реакция говорит сама за себя. Видите ли, в «Неверморе», да и во всём Джерико не так уж много учеников, способных на столь вопиющее правонарушение. И, поверьте, шериф далеко не такой идиот, каким вы его себе представляете. Вы всерьёз думали, что ваше маленькое приключение окажется незамеченным? – Я поверю, что шериф не идиот, когда он поймает убийцу и смерти вокруг академии прекратятся, – возражает Уэнсдей. – И вы решили, что имеете право препятствовать расследованию? – Я всего лишь хочу докопаться до истины. – Вы, мисс Аддамс, маленькая девочка с зашкаливающим самомнением и полным отсутствием воспитания! – не выдерживает Ларисса Уимс. – Но я не позволю вам подвергать опасности школу и других учеников! Считайте это последним предупреждением. Если я узнаю, что вы нарушили ещё хотя бы одно правило, я подниму вопрос о вашем исключении, и даже ваши родители не смогут убедить меня дать вам ещё один шанс! Очень хочется возразить, что это будет наилучшим решением для всех: Уимс сможет от неё избавиться, а сама Уэнсдей наконец займётся тем, что ей действительно интересно. Отправится путешествовать с дядей Фестером, или посвятит себя научной работе в домашней лаборатории, или, может быть, и правда станет детективом и сосредоточится на своей литературной карьере... Но радовать Уимс и родителей не хочется. Нет, они точно ожидают от неё чего-то именно такого, что она бросит учёбу, что сбежит. И хотя бы просто назло им она должна остаться. И уже хотя бы из чувства противоречия довести расследование до конца. – Я поняла, мэм, – послушно отвечает она. – Что-то ещё? – Вам запрещено покидать территорию школы, кроме сеансов у доктора Кинботт, – решает Уимс. – Я бы с удовольствием запретила вам посещать занятия, но не думаю, что это будет для вас достойным наказанием, а распоряжаться своим свободным временем вы не умеете, – добавляет она. – А что со Днём взаимопонимания? – интересуется Уэнсдей. – Запрет касается и праздника, – отрезает Уимс. – Думаю, всему Джерико будет спокойнее, если вы не будете принимать участия в волонтёрской работе. А вот это решение Уэнсдей нравится. Ей меньше всего хочется тратить своё время на бессмысленные общественные работы в городе, который и так их всех ненавидит. Вряд ли что-то изменилось за последние два года, с того нападения на Торпа. – Думаю, всему Джерико будет спокойнее, если этого праздника вообще не будет, – произносит она. – Тут не могу с вами не согласиться, но мы не можем дать городу повод бояться и ненавидеть нас ещё больше, – со вздохом замечает подруга её матери. – «Невермор» был здесь задолго до того, как город возник на карте, и мы не можем позволить нормисам чувствовать себя полноправными хозяевами. – Такой подход ведёт к конфронтации, – щурится Уэнсдей. – И в наших интересах не допустить противостояния. День взаимопонимания для того и был создан, чтобы напомнить нормисам и изгоям о важности совместного сосуществования. Не мне рассказывать вам об истории наших взаимоотношений. – И вы думаете, на городском празднике не произойдёт никакой очередной трагедии? – Аддамс глушит в себе желание усмехнуться. – Не могу сказать, что меня не вдохновляет такая потенциальная возможность, но вряд ли вы будете рады очередному визиту шерифа. – Поэтому я и оставляю вас в школе. – Ларисса Уимс откидывается на спинку своего кресла, демонстрируя, что разговор закончен. – Возвращайтесь на урок. И не думайте, что я не поставлю ваших родителей в известность о вашем поведении. Что, как вы думаете, скажет ваша мать? – Расстроится, – со вздохом признаёт Уэнсдей. И тут же продолжает: – Что я не успела провести полноценное вскрытие, а довольствовалась лишь осмотром трупа и чтением эпикриза. Уимс выпрямляется так резко, что пружины в кресле жалобно скрипят. – Я лично буду сопровождать вас на все уроки, мисс Аддамс, или попрошу мистера Торпа проконтролировать ваше посещение, раз он имеет на вас такое сильное влияние. – Она выглядит не на шутку разозлённой, и Аддамс нервно сглатывает, подозревая, что наступила на хвост спящему дракону. – Я сделаю вид, что не услышала того, что вы сейчас сказали, потому что в ином случае я вынуждена была бы применить меры, выходящие за рамки моих директорских полномочий. Уэнсдей закусывает губу, запоздало соображая, что она и правда только что открыто призналась в незаконном проникновении со взломом, а Уимс уже знает, что с ней был Ксавье. Своими словами Аддамс делала из директрисы соучастника преступления, заставляла её их покрывать, впутывала её в свои дела. Это было крайне опрометчиво — как бы ни относилась к ней директриса, она бы ни за что не сдала никого из своих студентов официалам. Заставлять её покрывать их было в высшей степени легкомысленно и неосмотрительно. – Я поняла, мисс Уимс, – кивает Уэнсдей. – Это всё? – Идите, – выгоняет её Уимс. – И постарайтесь больше не создавать проблем школе. Уэнсдей разворачивается и широким шагом выходит из кабинета. Правую ладонь неприятно режет и, опустив взгляд, она понимает, что с такой силой сжала кулак, что ногти впиваются в кожу почти до крови. Она заставляет себя разжать руку и смотрит на тёмно-красные полумесяцы поверх линии ума. Тётя Меланхолия когда-то давно пыталась научить Уэнсдей читать по руке, но Уэнсдей отказалась от этой затеи, когда узнала, что у бабушки Юдоры прерывалась линия жизни, а у Гомеса Аддамса, унаследовавшем от своего отца огромное состояние, и вовсе отсутствовали линии наследства. У самой Уэнсдей были ярко выражены линии жизни и сердца, а вот линия судьбы отсутствовала почти полностью. Она считала, что их домашний осьминог Аристотель, в котором души не чаял Пагсли, и то мог лучше предсказать судьбу, чем бестолковое разглядывание рук. Возвращаться на семинар к Краус кажется бессмысленным — она и так уже получила «превосходно» за доклад, от выступлений остальных одноклассников она скорее отупеет, чем узнает что-то новое, так что стоит сказать спасибо директрисе Уимс, что та спасла её от медленной эвтаназии мозга. Зато сейчас никто не помешает ей найти Ксавье. Поднимаясь в Офелия-холл, Уэнсдей не может не думать, что они, конечно, здорово просчитались, не предположив, что им придётся как-то объяснять своё нахождение в Джерико и отрицать проникновение в морг. Хотя Торп ведь и правда говорил, что их появление в городе не останется незамеченным, и поход на почту сможет послужить хоть каким-то оправданием. А она тогда его не послушала, и теперь приходится ругать себя за самонадеянность. Ругать себя оказывается крайне неприятным занятием и, когда Уэнсдей входит в их с Энид комнату, настроение окончательно портится. Энид ещё нет. Вещь тоже не видно, но, стоит бросить портфель на кровать, как он выбирается из-под подушки и потягивается, словно только что проснулся. – Ты здесь не для того, чтобы наслаждаться отдыхом, – бурчит Уэнсдей, хотя и в самом деле не знает, что можно ему поручить. Она проходит в гардероб и переодевается из надоевшей школьной формы в удобные колюты и мягкий чёрно-белый свитер с высоким горлом. Поправляет косы, достаёт из ящика стола смартфон, заходит в школьное приложение и несколько минут пытается разобраться в настройках меню, чтобы найти расписание других классов. На её взгляд, «Невермору» уж точно не следовало поддаваться всеобщей моде на цифровизацию и переносить всё в онлайн-пространство. Насколько проще, понятнее и эстетичнее, когда расписание и объявления вывешивают на огромном красивом стенде рядом со входом! Нет никакой необходимости убивать зрение, пытаясь разобрать мелкий пиксельный шрифт на бликующем экране! В уголке приложения мелькает красная иконка нового оповещения, и Аддамс с некоторым сомнением нажимает на него. Оказывается, профессор Дойл выложил не только домашнее задание по химии, но и оценки за прошедшую лабораторную работу, и Уэнсдей возмущённо выдыхает, увидев позорное для неё «А» с двумя минусами. Нет, ну это никуда не годится! Получить снижение оценки — да родители будут вспоминать ей это до самого совершеннолетия! Наверняка, она просто не заметила ошибку Синклер, когда переписывала у той конспект. Ну не могла же она сама промахнуться в таком простейшем эксперименте! Аддамс порывисто оборачивается, чтобы высказать соседке все претензии по поводу её умственных способностей, но при виде пустой разноцветной кровати вспоминает, что Энид отправилась на встречу редакции школьной газеты, а значит, вернётся только под вечер и засыплет её новостями разной степени достоверности и откровенными сплетнями, которые узнала за планёркой. Уэнсдей несколько раз ставила её в известность, что ей совершенно не интересен весь этот информационный мусор, но Энид, казалось, и не нужен был собеседник. Ей просто нужны были свободные уши, и она решила, что её молчаливая соседка подойдёт на эту роль лучше всех. Аддамс кривится и вновь поворачивается к своему телефону. Требуется несколько мгновений, чтобы найти расписание старших курсов в разделе «Общая информация», и она бегло просматривает список занятий. Если верить приложению, все лекции и семинары для четвёртого курса на сегодня тоже уже закончились; тренировок по волейболу быть не может, потому что спортзал занят девчонками из художественной гимнастики; обед уже закончился, так что есть шанс, что Торпа можно поймать на территории школы. Мысль навестить Ксавье в его комнате она отбрасывает сразу: во второй половине дня в общежитии наверняка шумно и многолюдно, пролезть незамеченной не получится, да и не хочется привлекать к себе лишнее внимание. С неё и так уже достаточно пересудов, что Ксавье расстался со своей подружкой именно из-за неё. Нет, надо действовать хитрее. Поймать Торпа тогда, когда он этого не ждёт. Застигнуть врасплох, чтобы у него не было возможности отрицать обвинения. Напасть из-за угла… Она засовывает телефон обратно в ящик и, прихватив куртку, сбегает вниз. Внимательно разглядывает разношёрстную толпу в коридорах и, не увидев знакомого светло-русого хвоста, выходит во внешний двор. Вероятность, что Ксавье сразу после занятий направится в свой сарай, не превышает одного к двум: либо пойдёт, либо нет. Уэнсдей устраивается на ступеньках лестницы и принимается ждать. И удача в кои-то веки решает ей улыбнуться. Торп, уже переодетый из школьной формы в джинсы и обычную серую толстовку на молнии, выходит из академии вместе с какими-то мальчишками из волейбольной команды. Смеётся над чей-то похабной шуткой, потом машет рукой на прощание и направляется в сторону леса, беззаботно перекидывая из одной ладони в другую серебристый термос. Уэнсдей следует за ним, стараясь не привлекать внимания. Не таится, не прячется за деревья, не позволяет ему отойти на безопасное расстояние, но и не упускает из виду, следуя ровно на той дистанции, чтобы нельзя было подумать, что она его преследует. И лишь пройдя половину короткого пути, решает подойти ближе. Она старается ступать совершенно бесшумно, но осенняя листва предательски шуршит под тяжёлыми ботинками, и Ксавье оборачивается. – Аддамс, – вскидывает брови он в притворном удивлении. – Ты что, опять меня преследуешь? – Много чести, – кривится она и быстрым шагом покрывает оставшееся расстояние. – Нам надо выработать стратегию ответов на допросы, – выпаливает девочка, останавливаясь перед ним. – И тебе привет, – раздражающе спокойно отвечает Торп. – Что такого важного, что не могло подождать вечера или хотя бы ужина? – Нам надо больше внимания уделять соответствию наших алиби, чтобы при допросах не возникло парадоксального противоречия собственным показаниям, – терпеливо поясняет Уэнсдей, переплетая на груди руки. Ксавье неловко перекладывает термос из одной руки в другую, пожимает плечами и склоняет голову набок, рассматривая её сверху вниз. Он выглядит возмутительно непринуждённо и даже лениво, как будто она не преследовала его по лесу, с непонятно какими целями. – Я буду придерживаться политики отрицания, – наконец произносит он, усмехаясь уголком губ. – Я так понимаю, ты тоже разговаривала с Уимс? – Его правая бровь ползёт вверх, собирая складки на лбу, а потом в серо-зелёных глазах проступает понимание. – Только не говори, что ты попалась на древний полицейский приём «ваш подельник уже всё нам рассказал»... Уэнсдей прикусывает изнутри щёку и продолжает сверлить парня взглядом, в очередной раз борясь с желанием применить к нему что-нибудь из своего обширного пыточного арсенала. Своей способностью читать её, словно раскрытый букварь для первоклассников, Торп выворачивает просто до дрожи, и Уэнсдей крайне не нравится это ощущение. Её сердитое молчание Торп тоже понимает правильно, но у него хватает ума не смеяться в открытую. Вместе этого он поджимает губы, запечатывая рот в одну длинную тонкую линию, и старается ровно и неглубоко дышать, но подрагивающие плечи и прищуренные глаза всё равно выдают рвущийся наружу смех. Это вызывает очередной прилив злости. Она тут с ним, вообще-то, не шутки шутит, а пытается обсудить серьёзный вопрос! – Не вижу ничего смешного, – шипит сквозь зубы она. – Ох, Уэнсдей, ты даже не представляешь, насколько это смешно, – уже не сдерживается Торп и, откинув голову назад, заходится бесстыдным смехом. – Ты, вот честно, такая смешная… То, как беспечно он открыл перед ней горло, немного оправдывает его злорадство. В самом деле, ей ничего не стоит одним ударом проломить ему кадык, когда он меньше всего этого ждёт. И единственное, что останавливает её от удара, это понимание того, какую взбучку устроит ей директриса Уимс, если в школе произойдёт ещё одно убийство. – Ты забавная, как хомячок, – продолжает издеваться парень. – Сидишь в углу, надула щёки, держишь перед собой лапки и зыркаешь исподлобья. Ещё и укусишь, если тебя погладить… Он допускает роковую ошибку — поднимает руку к её лицу, чтобы щёлкнуть по носу. Уэнсдей не упускает возможность: перехватывает его запястье, сразу с силой вдавливая пальцы между лучевой и локтевой костями, другой рукой цепляет рукав толстовки и рывком дёргает на себя. Одновременно делает шаг в сторону, загибая ему локть за спину, и с силой толкает. И только после этого с роковым промедлением осознаёт, что Торп не только выше её, но и значительно сильнее. В таком положении она банально не может дотянуться до его шеи, а парень стоит на ногах достаточно крепко, чтобы только пошатнуться, но тут же восстановить равновесие всего одним широким шагом вперёд. Он, конечно, издал какой-то гортанный звук, смесь боли с удивлением, но это точно не та реакция, на которую она рассчитывала. – Ладно-ладно, – смеётся Ксавье. – Я понял. Приношу свои извинения. Ты не хомячок… От гнева хочется задохнуться. И подсечь ему колени, чтобы не воображал из себя невесть что. Но команда не успевает пройти по всей нервной системе, потому что дальше всё происходит как-то слишком быстро. Торп беспечно роняет свой термос, рывком нагибается и танцующе выворачивается из её захвата. В одно мгновение рука, которая до этого грозилась переломать его запястье, оказывается заключена в обжигающе горячий браслет мужской ладони. Уэнсдей по инерции ведёт вперёд, и в мозгу мимолётно мелькает мысль, что упасть лицом в яркие осенние листья будет не так уж позорно… только в следующее мгновение она непонятно каким образом оказывается прижата спиной к его торсу, стиснутая в крепкое кольцо его плечей, а Ксавье намертво удерживает обе её руки в своих, прижав к её груди. – Ты бешеный бурундучок, – усмехается сверху Ксавье и несильно, играюче сжимает руки. – Всё? Угомонилась? От обиды начинает щипать в носу. Уэнсдей основательно, с придирчивой методичностью оценивает своё положение. А положение, приходится признать, незавидное, и вариантов немного. Она, конечно, может попробовать наступить ему на ногу, но вряд ли это возымеет желаемый эффект — у Ксавье тоже тяжёлые ботинки с жёсткими носами, которые поглотят всю силу удара. И врезать ему головой не получится по той банальной причине, что она ему и до подбородка не достаёт. Попадёт по шее или по плечу, выставив себя окончательной дилетанткой. Остаётся разочарованно выдохнуть и в бессмысленной попытке сохранить остатки достоинства сделать вид, что она признаёт поражение. – Ладно. – Ксавье выпускает её и, сделав шаг в сторону, поднимает с земли термос, как будто ничего не произошло и он только случайно его выронил. – Пойдём. Расскажешь, как прошёл твой разговор с Уимс. Уэнсдей осовело моргает, обескураженная тем, как обернулась их… а как это назвать? Драка? Борьба? Поединок? Возня? Нет, это недоразумение лучше забыть, как самый страшный позор в своей жизни, и никогда не вспоминать! Если дух прабабки Калпернии будет ей благоволить — в чём, правда, Аддамс сильно сомневается — их с Торпом пути разойдутся уже совсем скоро, и никто не будет напоминать ей о бесславном поражении в простейшем спарринге. – Так ты идёшь? – оборачивается на неё Ксавье. Уэнсдей бросает взгляд на крыши академии за кронами деревьев и прикидывает, насколько постыдно будет сейчас сбежать в школу под предлогом неготового домашнего задания. Но одновременно приходит понимание, что Торп, скорее всего, приглашает её в свою мастерскую, а значит, ей не надо будет придумывать повод для визита, и там он наверняка будет разговорчивее, чем в школе… – Куда мы идём? – спрашивает она, припуская за ним. Пусть он и сам пригласил её с собой, но он не должен знать, что она уже была в его мастерской. – Я же рассказывал про сарай, который Уимс отдала мне под студию, – пожимает плечами Ксавье. – И обещал угостить тебя кофе. – У тебя там есть кофеварка? – Уэнсдей делает вид, что удивляется. – Я люблю хороший кофе, – со смешком отзывается старшекурсник. – А держать технику в комнатах запрещено. Вот и пользуюсь индульгенцией. Уэнсдей решает, что толика искренности не помешает, чтобы расположить к себе парня: – Я иногда готова продать душу за хороший кофе, – признаётся она. – А у тебя есть душа? – не поддаётся на уловку Торп, но его глаза весело блестят, из чего Уэнсдей делает вывод, что он тоже получает удовольствие от их перепалки. Проклятие! Ей не должно нравиться с ним разговаривать! И она не должна вздрагивать при воспоминании, как он прижимает её спиной к себе в несильном захвате! Или как он держал её ногу в школьном дворе, когда она запачкала ботинок его краской… или как он смотрел на неё в морозильной камере морга… Этот морозильный холод, кажется, пробирается под одежду, поднимаясь по позвоночнику и расползаясь по лопаткам, и Уэнсдей прячет пальцы в длинные рукава свитера. Она уже практически рада, когда видит между деревьев хлипкие стены старого лодочного сарая. – Так это твоя мастерская? – интересуется она. – Да, – Ксавье зажимает термос подмышкой и принимается возиться с замком на дверях. – Не боишься, что я приглашаю тебя в заброшенное одинокое строение вдалеке от цивилизации? – А есть шанс, что ты окажешься серийным убийцей-психопатом? – парирует Уэнсдей. И осекается, с удивлением смотря на Ксавье. Она удивлена не его словам, и не этому сараю рядом с озером — больше всего она удивлена себе. Ей приходится услышать, как последний звук её фразы стихает в осеннем лесу, чтобы понять: она непринуждённо, беззастенчиво и абсолютно неосознанно флиртует с ним, наслаждаясь быстрыми, как игра в пинг-понг, перебросками колких фраз, столь двусмысленных для стороннего слушателя, но понятных и совсем не обидных для них самих. Это какое-то дикое, странное, неправильное чувство, сродни отравлению смертельным ядом или черепно-мозговой травме — такое, каким хочется наслаждаться, продлить его, ухватить за хвост и обернуть вокруг себя… – Шанс встретить в Джерико убийцу-психопата никогда не равен нулю, – замечает Ксавье, открывая перед ней дверь. – А каков шанс, что в одном месте одновременно окажутся сразу два убийцы-психопата? – не может сдержаться Уэнсдей, хотя и понимает, что это всё ещё тот самый омерзительный флирт. – Тоже больше нуля, – непринуждённо отвечает Торп и, обогнув её, дёргает за нитку выключателя. – Вот так немного веселее… Уэнсдей оглядывается, делая вид, что она никогда раньше тут не была. На первый взгляд, изменений никаких нет, кроме сдвинутого в сторону мольберта и пледов на свёрнутом матраце, которые раньше валялись беспорядочной кучей, а теперь сложены аккуратной стопкой. На столе всё тот же бардак, и ей даже интересно, лежит ли в нижнем ящике спидлоадер под девять-девятнадцать. Лежит, конечно. Куда бы Торп дел его всего за один день? – Откуда здесь электричество? – интересуется она, кивая на простую лампочку над верстаком. – На крыше пара небольших солнечных батарей, – поясняет Ксавье. – Их надолго не хватает, так что я использую генератор. Подожди секунду. Он ставит термос на стол и выходит наружу. Уэнсдей, пользуясь его отсутствием, проходит по помещению и разглядывает приколотые к стене бумаги, отмечая, что фотографии Ксавье и его семьи никуда не делись. Снаружи раздаётся равномерный гул генератора, и лампочка начинает светить чуть ярче. Ксавье возвращается внутрь, стягивая резинку с волос. – Ты сам сделал? – интересуется Уэнсдей, кивая на лампочку. Ксавье мотает головой, как выбравшийся из воды пёс. Волосы длинными прядями рассыпаются у него вокруг шеи, и он отточенным до рефлекса жестом зачёсывает их назад. – Аякс помог, – беспечно признаётся Торп. – Я ничерта не понимаю в физике, а он собирается поступать в МТИ. Если я с техникой на «вы», то Аякс — на «ты, козёл!» Уэнсдей пытается вспомнить, что она знает об Аяксе Петрополусе. Как оказывается, не так уж и много: только то, что он друг Ксавье Торпа, вице-капитан волейбольной команды и парень Энид Синклер, горгона из Майями. Кажется, Энид как-то рассказывала, что с компьютерами Петрополус чувствовал себя раскованнее, чем с людьми, но Уэнсдей никогда не ставила себе цели узнать привычки и особенности своих одноклассников. – Кофе? – напоминает Ксавье, кивая в сторону кофемашины. Его спокойная доброжелательность обескураживает, вызывая инстинктивное желание противоречить, даже если для этого нет ни малейшего повода. Уэнсдей вдруг осознаёт, насколько она расслабилась рядом с Торпом, совершенно забыв, что находится на чужой территории. – Тебе незачем пытаться произвести впечатление лицемерными попытками в гостеприимство, – хмурится она, пытаясь придать голосу твёрдости и неприветливости. Такой ответ явно ошарашивает парня. Его лицо вытягивается, губы удивлённо приоткрываются, и он медленно моргает. – Это простая вежливость, Уэнсдей, – со вздохом произносит он, словно устал с ней препираться. – Но тебе, полагаю, такое понятие незнакомо. – Вежливость — это социальный конструкт, направленный на то, чтобы создать комфортную обстановку для общения, что совершенно не является моим приоритетом, поэтому я не считаю целесообразным её использование, – чеканит Аддамс. И тут же понимает, что, вообще-то, действительно не отказалась бы от кофе. Почему-то казалось, что у Торпа кофе точно лучше того, что закупают в школе. – Господи, Аддамс, ты вроде из нормальной семьи, а ведёшь себя иногда так, будто дворовую кошку в дом привели, – по-доброму усмехается Ксавье, чем смущает ещё больше. – Так что насчёт кофе? Да, нет? Она и правда очень хочет кофе, но сразу согласиться мешает гордость, поэтому она несколько мгновений сверлит парня взглядом, и только потом медленно кивает, разочарованная, что не может придумать никакого колючего или остроумного ответа. – Да, – произносит она. – Квад со льдом и молоком. – У меня нет льда, – отзывается Ксавье, заглядывая под крышку бункера. – Но молоко холодное, – добавляет он, включая кофемашину. – Сойдёт, – решает Уэнсдей. Она чувствует себя в высшей степени неловко, стоя посреди импровизированной студии и наблюдая за тем, как Ксавье возится с кружками и бутылкой молока. Гудение машины и горьковатый запах кофейных зёрен придают полутёмному помещению дополнительный уют, и Уэнсдей ёжится. Чтобы отвлечься от Ксавье, она вновь принимается вертеть головой, напоминая себе, что она якобы впервые в этом месте и ей должно быть всё интересно. – Над чем ты работаешь? – спрашивает она, проходя к мольберту. Портрет Уимс скрыт под мятым полотнищем серой ткани, и Уэнсдей осторожно приподнимает уголок, глядя на картину. Изменений по сравнению со вчерашним днём никаких нет — видимо, Торп заходил в мастерскую зачем-то ещё, а не чтобы продолжить работу над какой-то картиной. Интересно, зачем? – Портрет Уимс, – говорит очевидное Ксавье и протягивает ей кружку. – Вот, чёрный с холодным молоком. Без сахара, я правильно помню? – Да, без сахара, – кивает Аддамс, принимая кофе. Благодарить за такое патриархальное проявление гостеприимства ниже её достоинства, поэтому она вновь поворачивается к картине. – Зачем ты её рисуешь? – Пишу, Уэнсдей. Портреты пишут, а не рисуют. – Ксавье выкатывает из-под верстака высокий табурет, садится и ставит на согнутое колено собственную кружку. – Ты, с твоим-то лексиконом, должна знать. Он откровенно издевается, и его мягкая добрая полуусмешка кажется Уэнсдей омерзительнее всех райских песнопений, вызывая непреодолимое желание наступить ему на ногу. Она уже стискивает зубы, примеряясь, куда бы побольнее заехать ему тяжёлым носком своего ботинка, но Ксавье опять опережает её, разворачиваясь и указывая на свёрнутый матрац у стены. – Присаживайся, – широким жестом приглашает он и расстёгивает кофту, открывая взгляду футболку с логотипом какой-то рок-группы. – И расскажешь, зачем ты меня искала. Вряд ли только для того, чтобы попить кофе и спросить, над чем я работаю. Уэнсдей отказывается садиться уже только потому, что не хочет играть по его правилам и поступать согласно его словам. Вместо этого она делает глоток кофе, отмечая, что он и правда неплохой, и достаёт из кармана рисунок из дела Роуэна Ласлоу. – Узнаёшь? – спрашивает она, внимательно наблюдая за реакцией. Торп вслепую ставит кружку на верстак за своей спиной и разворачивает лист. Если он и узнаёт, кто изображён на рисунке, то он явно не намерен в этом признаваться. Но выражение его лица со снисходительно-насмешливого меняется на сосредоточенно-удивлённое: он прищуривает глаза, закусывает нижнюю губу и едва заметно дёргает подбородком в сторону, не сводя взгляда на рисунка. – Что это? – наконец задаёт вопрос он. – Я надеялась, ты мне расскажешь, – провоцирует его Уэнсдей. – Ты же из нас художник. Торп бросает на неё хмурый взгляд исподлобья. – И ты думаешь, это я нарисовал? – предполагает он. – Нет, Аддамс, я тебя разочарую: это очень старый рисунок. Посмотри на бумагу. – Он трёт пальцами угол, как будто пытается растереть в пыль на простейшем химическом эксперименте. – Она вся пожелтела от времени, да и сейчас такие мягкие листы уже не делают. И нарисовано восковыми карандашами. Я даже не уверен, что ими сейчас кто-то пользуется, кроме детей или совсем уж фанатов. Я такими рисовал в первых классах художественной школы. Он поддевает ногтём особо толстый мазок воском, отколупывая его, и кусочек яркой краски крошится у них на глазах. Уэнсдей зачарованно следит за его руками — как легко он касается бумаги, как повторяет линии штрихов, словно сам рисует одними только пальцами. В этом есть что-то непередаваемо притягательное — она всегда любила наблюдать за профессионалами, и сейчас Ксавье действительно в своей стихии, думает и говорит о том, что ему близко и в чём он хорошо разбирается. – Откуда это у тебя? – спрашивает он, поднимая на неё взгляд. – Было в бумагах твоего соседа, – туманно отвечает Уэнсдей, решив не говорить, что Вещь стащил рисунок из морга. – Роуэна? – хмурится Ксавье. – У него-то откуда? Он был хромым на обе руки, у него почерк невозможно было разобрать, не то что рисовать… Он всё ещё держит рисунок перед собой, и Уэнсдей заставляет себя отвлечься от его рук, потому что слишком уж осязаемо вспоминается, как он касался её лица в морозильной камере. – Как думаешь, что это за зверь? – подкидывает она очередной вопрос, пытаясь придумать, как вывести Торпа на откровенность, чтобы он показал ей уже собственный рисунок. – Без понятия, – со вздохом признаётся Ксавье. – Это не оборотень. Но и на дикого зверя не похож. – Откуда ты знаешь, как выглядят дикие звери? – Охота с отцом и дедом, помнишь? – на его лицо возвращается добрая полуусмешка. – Я знаю, как выглядят волки и… прочие хищники, разрешённые к отстрелу. Проклятие! На каждый её вопрос с подвохом у Торпа есть абсолютно логичный, но совершенно бессмысленный ответ! Конечно, если у его семьи ранчо на севере, он прекрасно знает, что представляют из себя дикие хищники! – Это твой отец? – решает спросить она, кивком головы указывая на прицепленную над столом фотографию. Ксавье следит за её взглядом, но кроме этого никак не реагирует. – Да, – просто подтверждает он и опять поворачивается к Уэнсдей. – И, предвосхищая твой вопрос: это его вторая жена и их дочка, моя единокровная сестра. Но не уверен, что это имеет какое-то отношение к тому, зачем ты здесь. От досады, что он всячески уходит от её расспросов, Уэнсдей хочется выть. Она не привыкла, чтобы от неё так закрывались. Обычно, когда она устраивала допросы, её жертвы сразу выбалтывали всё, что ей было нужно, и даже не было необходимости угрожать пытками. Можно, конечно, припугнуть Торпа, что она устроит ему развлечение в духе испанской инквизиции, но интуиция подсказывает ей, что злить его может быть опасно, а угроза физической расправы будет для него и вовсе смехотворна, учитывая её анекдотическое фиаско в лесу. – Ты не был удивлён рисунку, – замечает она, решив избрать другую тактику. В конце концов, ей действительно нет дела до новой семьи Винсента Торпа, когда в городке произошло сразу два странных убийства. – Зная тебя, уже ничему не удивляешься, – улыбается Ксавье, так и держа бумагу перед собой. – Или ты просто видел этого зверя? – не отступает Уэнсдей. – Если я решу посмотреть твои рисунки, уверен, что я не наткнусь на него? Ксавье отвечает не сразу. Смотрит на Уэнсдей, не моргая, не шевелясь, но она замечает, как неуловимо меняется его лицо, когда он понимает. – Ты здесь уже была, верно? – свистяще спрашивает он. – Обыскивала мою студию, когда меня не было, я правильно угадал? – Он длинно выдыхает и неверяще качает головой. – Что ты надеялась здесь найти? Странно, но в его голосе нет гнева или обиды. Скорее какое-то скучающее разочарование, будто он обнаружил, что его мелкая сестра влезла в шкаф с конфетами, несмотря на прямой запрет. Уэнсдей было бы проще, если бы он разъярился, если бы вышвырнул её вон, запретил приходить и пообещал нажаловаться Уимс. Это дало бы ей полное право подозревать его в… чём-нибудь. А вот такое равнодушие отрезает все варианты дальнейшего расследования. – Не знаю, – нападает она. – Ты мне расскажи. Торп усмехается, откладывает рисунок на стол и лениво встаёт с табурета, сразу возвышаясь над ней на добрый фут с лишним. В неярком свете лампы его фигура приобретает угрожающий вид, и Уэнсдей сглатывает, почувствовав неприятный холод под рёбрами. Это ещё не страх, но и предвкушением это странное ощущение ледяной пустоты не назвать. Она не может подобрать правильного определения, и ей это категорически не нравится. Но Ксавье только обходит её и, подойдя ко второму мольберту, принимается перебирать свои картины. Наконец отбрасывает стопку наверх и отступает, открывая её взгляду уже знакомое изображение огромного пса за спиной одинокого человека. – Что это? – спрашивает Уэнсдей, сжимая в руках кружку. – Я не знаю, – отвечает Ксавье, и она с удивлением отмечает, что верит ему. – Он мне… снится. Я часто переношу сны на холст. Это помогает избавиться от кошмаров. – Ты сновидец, – внезапно понимает она. – Ты тоже предвидишь события, только в своих снах… – Не события, – качает головой парень, возвращаясь на свой табурет. – Какие-то… образы, ощущения… Я не могу это сформулировать. Ты же пишешь роман, да? – неожиданно вспоминает он, и Уэнсдей удивлённо моргает, не улавливая ход его мыслей. – Тогда ты должна меня понять. Когда ты пишешь какую-то сцену, описываешь действия своих героев, ты же не придумываешь всё это, верно? – Ксавье неловко проводит рукой по волосам. – У тебя нет мысли «а вот сейчас они сделают так и скажут то-то и то-то», да? Ты просто пишешь то, что представляешь, как-будто ты всего лишь зритель и описываешь то, что видишь. Уэнсдей внезапно понимает, о чём он говорит. Она много раз замечала за собой такое, что герои на бумаге вели себя совсем не так, как она задумывала, и ей по много раз приходилось переделывать всю историю только потому, что Вайпер де ла Муэрте категорически не желала существовать среди роскошных готических интерьеров девятнадцатого века, а вместо этого требовала спортивный автомобиль и современные средства связи. – Как будто они живут своей жизнью, да, а я всего лишь наблюдатель и не имею на них влияния, – медленно кивает она. – Да, именно, – подхватывает Торп. – С моими снами точно также. Я редко помню их, если они пророческие. И я заметил, что если попытаться их нарисовать, то это помогает их восстановить. Как-будто я вижу их заново. Я не думаю, что должно быть нарисовано, я просто знаю это. А спроси откуда — не отвечу. Уэнсдей молчит, напряжённо анализируя услышанное. Сновидцы крайне редко встречались среди изгоев — или просто не распространялись о своём даре. Из всех метапсихических способностей вещие и осознанные сны были самыми сложными в контроле, потому что почти не зависели от внешних факторов. Даже дар Уэнсдей — предвидения через физический контакт — можно было научиться если не контролировать, то как минимум сдерживать. Сдержать пророческие сны было невозможно, если только полностью не изолировать себя от общества. Вроде бы тётя Офелия была сновидцем, но Уэнсдей последний раз видела её двенадцать лет назад, когда они вместе с родителями провожали тётушку в Шотландию. Мортиша до сих пор регулярно навещала сестру на её уединённой ферме на острове Скай и заявляла, что та крайне довольна своим положением, живя вдали от крупных городов и новостных сводок. Ещё, если Уэнсдей правильно помнила учебник по метапсихологии, сновидцы гораздо чаще, чем остальные изгои, страдали серьёзными расстройствами психики, нередко заканчивая свои дни в больницах для умалишённых. Зависть к Ксавье Торпу выходит на новый уровень. – Ты сам к этому пришёл? – интересуется она, потому что его опыт может быть для неё полезным, пусть у неё и не настолько тяжёлый дар. – Или тебя кто-то научил? Торп неуверенно перебегает взглядом с её рук, в которых она сжимает кружку до побелевших костяшек, на её лицо. Кажется, он взвешивает в уме, насколько может ей довериться и рассказать правду. Сама бы Уэнсдей ни за что в жизни не доверилась бы… но Ксавье в очередной раз ведёт себя не так, как она от него ожидала: – Отец научил меня. Она удивлена настолько, что даже приоткрывает рот от шока. То, что Торпы пророки — это широко известный факт, Уэнсдей только за последние недели несколько раз натыкалась на паскудные леавцкие статьи, что Винсент Торп использует свой дар в угоду своей политической карьере. Но всё, оказывается, было совсем не так просто. – У вас вся семья сновидцы… – выдыхает она. – Только отец, – кривится Ксавье. – Дед просто провидец, ничего необычного. А отец да, тоже видит вещие сны. Он думает, что это так причудливо переплелись способности его родителей — моя бабушка была медиумом. Он научил меня, что если воспроизвести сон, то можно от него избавиться. – Он тоже художник? – не к месту спрашивает Уэнсдей. – Ты будешь смеяться, но он композитор. – Торп и сам мимолётно улыбается. – Если бы он не пошёл в политику, то, я тебе говорю, это был бы второй Вангелис. Но в том, что он исполняет, слишком много… не знаю, эмоций, что ли. Ты слушаешь, что он написал, и представляешь весь тот ужас, что он видел. Мне в этом плане проще, чем ему. Я могу точно нарисовать. Ему же приходится обходиться образами. Уэнсдей инстинктивно напрягает пальцы и вспоминает, что у неё в руках так и зажата кружка с кофе. Она делает глоток, радуясь, что может украсть хотя бы мгновение на то, чтобы переварить всю информацию. Она пришла сюда узнать о псе на рисунке Роуэна Ласлоу — но вместо этого узнала о Ксавье Торпе больше, чем ей мог рассказать кто бы то ни было. – И давно это у тебя? – Ты спрашиваешь так, будто это какая-то болезнь, – усмехается Ксавье и тоже тянется за своей кружкой. – Ты про что конкретно? Про сны? Или рисунки? – Про всё сразу. Ксавье пожимает плечами, как будто его не задел её грубый ответ. – Сны были, сколько я себя помню. Сначала снилась какая-то мелочь, но всегда негатив. Ну, знаешь, лопнула лампа там, или спустило колесо в дождь. – Он делает глоток кофе и отводит взгляд. – Но чем старше я становился, тем страшнее были сны. Сначала я увидел смерть бабушки — но она долго болела, так что это не было неожиданностью. Хотя именно тогда я и понял, что мои сны — не просто сны. А вместе с пониманием… ну, знаешь, как бывает? Когда ты не знаешь, то вроде ничего и не происходит. А как только ты о чём-то узнаёшь, то это начинает тебя преследовать? – Он дожидается, пока Аддамс кивнёт, и продолжает: – Когда я понял, что именно я вижу в своих снах, кошмары начали приходит регулярно. С каждым разом всё хуже и хуже. – И как ты справлялся? – спрашивает Уэнсдей. Её голос звучит странно. Тонко, но вместе с тем хрипло. И она скорее перережет себе горло, чем признает, что смогла заговорить только с третьей попытки. До этого вопрос позорно застывал где-то на уровне щитовидной железы. – Отец подсказал рисовать, – грустно усмехается Ксавье. – Я с детства любил рисовать, мама направила меня в художественную школу в семь лет. И когда я начал просыпаться от кошмаров, отец давал мне в руки карандаши и бумагу и говорил, чтобы я нарисовал, а потом мы сжигали эти рисунки. Типа избавлялись так от кошмаров. Мне восьмилетнему заходило. Но кошмары и правда кончались, когда я их иллюстрировал. Но и сбывались тоже. – То есть, все твои рисунки сбываются? – хмурится Уэнсдей. Ксавье вздрагивает, словно только сейчас понимает, что рассказал ей что-то очень личное. Переводит взгляд на её лицо и медленно растягивает губы в улыбке, но она выглядит искусственной и… неправильной. – Уимс не являлась мне в кошмарах, если ты об этом, – произносит он. – Я не про Уимс, – хмурится Уэнсдей, хотя, на её взгляд, директриса «Невермора» вполне может являться в страшных снах. – Ты про зверя, верно? – Ксавье бросает взгляд на рисунок. – Нет, с ним иначе. Это не кошмар. Я же говорю: я не могу вспомнить свои пророческие сны, пока их не нарисую. Но этого я запоминаю. Он… не кошмар. Я не знаю, как, но я не чувствую от него опасности. Я не знаю, кто это, но… с ним как-то спокойнее. Я сначала хотел уничтожить эту картину, но потом решил оставить. Неплохо ведь получилось… Он рассматривает свой старый рисунок, а Уэнсдей рассматривает его профиль. Ей чертовски хочется вскрыть его черепную коробку и узнать, что за мысли вьются в его голове, как он живёт со всеми его кошмарами, и не предвидел ли он смерть Роуэна… Она вздрагивает, испугавшись собственных мыслей, и тоже переводит взгляд на картину. Теперь она замечает заломы на холсте — как будто его и в самом деле сворачивали и убирали в дальний угол. Чтобы потом вновь достать… зачем? И почему на картине Ксавье и на старом рисунке Роуэна изображён один и тот же монстр? И кто вообще нарисовал тот первый рисунок? – Чем это нарисовано? – спрашивает она, допивая кофе. – То есть написано. – Акриловые краски, – пожимает плечами Ксавье и, поднявшись с табурета, резко скидывает назад все другие эскизы, пряча странный рисунок. – Я не пользуюсь восковыми карандашами, если ты об этом. Либо акриловые, либо масляные, если пишу что-то серьёзное, как портрет Уимс. – Он усмехается. – Иногда уголь или пастель, если просто эскизы. – Есть идеи, кто мог нарисовать тот первый рисунок? Ксавье возвращается на своё место, ставит кружку на верстак и опять берёт лист в руки. Потом поднимает над головой и зачем-то смотрит на просвет. – Мне кажется, подобные листы были в старых школьных блокнотах, – говорит он. – Их раньше раздавали студентам для личных заметок. Сейчас всё перешло в приложение для телефона, но я видел похожие у отца. Может быть, что-то есть в школьном архиве. Смотри, – от разглаживает рисунок на колене и проводит пальцем по неровно оборванному длинному краю. – Откуда-то же его вырвали. – Ты представляешь, сколько личных дневников нам придётся перелопатить, чтобы найти, откуда его вырвали? – спрашивает Уэнсдей, хотя в глубине души разочарована, что ей самой в голову не пришла такая мысль. – И это при условии, что он вообще в школе, а Роуэн не нашёл это дома. – Если он нашёл этот рисунок у себя дома, то зачем тащить его в школу? – резонно возражает Торп. – Я собирал вещи Роуэна, но ничего похожего там не видел. Проверю ещё раз. И посмотрю в библиотеке. – Почему ты так просто соглашаешься мне помогать? – интересуется Уэнсдей. Этот вопрос волнует её с того момента, как Ксавье вызвался пробраться с ней в морг. Его образ школьного принца, любимца учителей и потомственного сноба категорически не вяжется с духом авантюризма, с которым Торп согласился на мелкое правонарушение. Никакой логики в его поступках Уэнсдей не видит, а списать его поведение просто на любопытство не позволяет врождённая мнительность. Торп, несмотря на очевидные ответы на все её вопросы, всё ещё был очень подозрительным человеком, и самым подозрительных в нём было то, что он не был против ей помогать. – Роуэн всё-таки был моим другом, – пожимает плечами Ксавье, как будто этого объяснения достаточно. – И мне неприятно, что по Джерико шатается какой-то непонятный монстр, убивший моего одноклассника. Его слова звучат вполне логично, но у Уэнсдей всё равно складывается впечатление, что Ксавье говорит ей не всё, несмотря на откровенность о своих способностях. Но после его откровений о кошмарах и об отношениях с родителями вся теория о том, что он может что-то скрывать, летит в преисподнюю. Торп выдал ей столько личной информации, что она не успевает всё переварить, и в голове до сих пор гудит, как будто перегрелся трансформатор электрического стула. – Неужели ты ничего не видел в своих… снах? – она не может произнести «кошмары». – Нет, – качает головой Ксавье. – Я не знаю, как это работает. Отец полагает, что тут замешана теория о параллельных мирах, но, как я говорил, я не настолько силён в физике, чтобы вникать в неё. – Многомировая интерпретация Эверетта? – хмурится Уэнсдей. Она, конечно, разбирается в физике, но теория мультивселенных в квантовой механике, уравнение Шрёдингера и принцип неопределённости всегда были для неё сложными абстрактными понятиями. Обладая аналитическим складом ума, Уэнсдей всегда предпочитала работать с тем, что есть здесь и сейчас, можно взять в руки и измерить, а не принимать за константу только допустимое значение. Сослагательное наклонение, основанное на том, что только могло бы быть, никогда не представляло для неё интереса. – Знаешь, есть же теория, что в тот момент, когда мы делаем какой-то выбор, вселенная разделяется на две параллельные, – произносит Торп и по голосу становится заметно, что ему самому интересна эта тема, пусть он и ничего в ней не понимает. – Мы находимся в одной, а в другой происходит то, что случилось бы, если бы мы выбрали иначе. Вот и с пророческими видениями точно также: мы можем предсказать один из вариантов только после того, когда определяющее событие уже произошло. Решение, грубо говоря, принято. То есть предсказать неотвратимое событие, когда оно ещё не произошло. Допустим, – он шумно сглатывает и переводит взгляд на стену со своими набросками и семейными фотографиями. – Один человек решил убить другого. Провидцы могут предсказать это только после того, как убийца принял решение. До этого — бесконечное число возможных параллельных миров. Уэнсдей категорически не нравится, куда сворачивает разговор Торп. Параллельные миры, альтернативные реальности, предопределённость собственных видений — всё это звучит слишком сложно, это требует слишком глубокого изучения и никак не стыкуется с тем, чем она занята сейчас. Она расследует смерть Роуэна Ласлоу — ну и заодно того туриста из Орегона — так что ей совершенно незачем забивать себе голову тем, в какой конкретно момент было принято решение о том, что Ласлоу погибнет. – Это какая-то очень сложная теория, но продолжай, – подстёгивает его Уэнсдей, сама не зная, на что надеясь. Но Ксавье её опять удивляет. Вместо того, чтобы пространно развивать свою теорию о предопределённости видений и альтернативных реальностях, он спрашивает то, чего Аддамс никак не ожидала: – Как ты оказалась тогда в лесу? И это… тормозит, как удар о невидимую стену. Уэнсдей смотрит на парня, не веря, что он задал такой вопрос — этот вопрос никто не должен был задать, потому что у неё не было ответа, потому что если ответить — это значит рассказать слишком многое, раскрыть себя, выложить все свои карты… и, конечно, это должен был быть именно Ксавье Торп. – Не вижу, какое отношение это имеет к разговору. – Прямое, Аддамс, – мрачно усмехается Ксавье, и ей кажется, что она видит, как меняются фигуры на шахматной доске, и пешка, которую она преследовала, вдруг оборачивается ферзём, грозясь сокрушить её коня. – Ты сказала — я тоже предвижу события. Учитывая, что речь в тот момент не шла ни о ком, кроме нас с тобой, я делаю вывод, что ты имела ввиду себя. Я прав, Аддамс? Ты предвидела его смерть, и поэтому рванула за ним в лес? Ты ведь хотела спасти его, верно? – Даже если и так, то что? – щетинится она, недовольная, как резко поменялась диспозиция допроса. – Да ничего, в самом деле, – пожимает плечами Торп. – Похвальное стремление. Но всё же, повесели меня. Расскажи, почему ты оказалась там в лесу? Уэнсдей делает глубокий вдох и опять подносит к губам кружку. Но вместо кофе в рот заползает противная холодная жижа, и она морщится. Рассказать Ксавье, что она пророк? Она едва сама не смеётся от абсурдности этой мысли — Торп и так уже понял, что она предвидит события. То, что она из семьи провидцев и медиумов, не является тайной. Так что самое большее, что она может — это только подтвердить его подозрения. – Ты прав, – признаётся она. – Я тоже провидец, но я из тактильных — мне нужен физический контакт, чтобы увидеть событие. Ксавье кивает. – Я встречался с таким. И что было с Роуэном? – Мы столкнулись на ярмарке. И у меня было видение, как его убивает какой-то монстр. Я побежала за ним, хотела остановить… а дальше появился ты, и ты уже всё видел. И, кстати, – никто не мешает её сыграть по его правилам. – Как ты там оказался? – Увидел, что вы куда-то несётесь через весь луг, и решил проверить, – усмехается Ксавье. – Но это интересный момент, Аддамс. Я не предвидел смерть Роуэна до, собственно, его смерти. Ты не предвидела его смерть раньше… – Я его раньше даже не знала! – Мы с тобой уже были знакомы, так что ты могла как минимум предвидеть моё присутствие, – справедливо замечает Торп. – Но ничего этого не было. Уэнсдей понимает, куда он клонит, но ей очень не хочется допускать такую возможность. Ей бы хотелось, чтобы первый убийца, которого она нашла в своей детективной карьере, был хладнокровным маньяком, на сто шагов вперёд просчитывающий свои ходы, а не… – То есть, ты полагаешь… – она специально не заканчивает предложение. – Смерть Роуэна не была запланирована, – подтверждает её подозрения Ксавье. – Никто не собирался его убивать. И если взять эту теорию за аксиому, то всё её расследование можно начинать заново. Потому что «никто не» подразумевает «кто угодно».