编曙

Час крысы уже на исходе, и сквозняк начинает неумолимо дразнить разожженные по наступлении сумерек свечи, когда двери в покои сиятельного главы Не бесшумно распахиваются, впуская хозяина, чтобы тут же безжалостно затвориться, предупреждающе звякнув замками специально для докучателей. Разлука господина великого ордена и госпожи верховной заклинательницы приходит к концу, и Цзыюань наконец согревающе стискивают в долгожданном объятье ладони, похожие на раскаленную полуденным солнцем горную породу. – Ты расчесывалась без меня? Дыхание Минцзюэ в ее волосах – как горячий ветер, опаляющий комнату своей бесконтрольной разрушительной теплотой. В тонких вечерних одеждах вмиг становится жарко и тяжело дышать. – Не думал же ты, будто после двух дней в дороге я стану ждать тебя, чтобы искупаться? Цзыюань откидывает голову ему на плечо, наслаждаясь безусловным, безоговорочным чувством, изливаемым на нее в каждом прикосновении, и утопая в вяжущих ароматах соли и хвои. Живот и грудь горят там, где по ним проходятся, согревая, руки будто бы не человека – горного великана, а позвонки жаждуще выгибаются, выдавая тоску по незатейливой, незаменимой ласке, заставляющей напрягаться и дрожать несдержанными вздохами гортань. Пылающие губы прижимаются к ее шее, ловя каждую мимолетную вибрацию, и она борется с желанием зажмуриться, чтобы не видеть того, какой разбитой и беззащитной становится в этих объятьях. Как рассыпается в крошку все ее знаменитое самообладание, отточенное сотнями надоедливых просьб и тысячами подобострастных поклонов госпоже верховной заклинательнице. Минцзюэ стоит за ее спиной подчеркнуто одетый и медленно, почти лениво распускает небрежный узел пояса на ее одеждах, снова, как и всегда, заставляя ее с мучительной сладостью задумываться о той отчетливой разнице между ними, что могла бы создать пропасть, но создала двоих людей, так восхитительно совпадающих всеми своими неровностями. Как две специально выточенные друг для друга детали. Его смуглые шершавые ладони идеально вмещают ее тяжелую налившуюся грудь, ее строгая осанка позволяет всей спиной прочувствовать тепло прижатого к ней торса. Полночный мрак не прячет лиц ни одного из них, вокруг – сплошные благовония и свечи, и Цзыюань без малейшего удивления для себя обнаруживает, что скучала по этому ощущению абсолютнейшей расхристанности, пока они находились в разлуке. Она запальчиво вжимается в выступ страждущей плоти, упрятанный под слоями плотного, отороченного золотыми черепахами черного одеяния, и чувствует, как разливается в ней стремительной горячей рекой наслаждение, подгоняемое спускающейся по ее обнажившемуся боку ладонью. – Моя Бяньшу, – ласковым густым тоном, предназначенным только ей, вышептывает в самую раковину ее уха Минцзюэ, наконец оказываясь с ней лицом к лицу, и Цзыюань покорно разводит для него бедра, уже предвкушая, как они покроются яркими печатями его пальцев. – Моя восхитительная богиня. Кто она такая, чтобы отказываться от этого обожания, пронзающего каждую частичку ее разморенного лаской тела? Да и в рассудке ли надо быть, чтобы отвергнуть столь искреннее поклонение? Особенно когда жаждешь его столь же сильно, сколь и твой необузданный, дикий верующий. – О ком ты думаешь? Из-за кого дрожишь? Чье имя становится жидким пламенем на твоих губах? Звездная ночь льет сквозь распахнутые окна прохладное сияние, переплетающееся с огоньками свечей и мигающими дымными глазками благовоний, когда Цзыюань со стоном впускает в свое тело чужое горячее вожделение, неотрывно глядя в ястребиные глаза напротив, всего за мгновение пригвождающие ее к шелково-скользким, быстро согревающимся чужим теплом простыням. Ей нечего ответить на все эти вопросы, задаваемые столь самодовольным и даже как будто глумливым тоном. Это тон человека, обещавшего перед ней преклоняться, но в итоге поработившего ее мысли. Это тон человека, что покорил богиню. И Цзыюань знает, что лишь одно имя сейчас может быть на ее устах. И возможно однажды она даже осмелится без стыдливости и смущения произнести его. Но пока она просто позволяет себе наслаждаться неутомимым пламенем, согревающим ее снаружи и изнутри. Ибо не существует мужчины в цзянху, который заставил бы ее отречься от этого подчиняющего, боготворящего поклонения. Когда придавившая Цзыюань своим неподъемным, необходимым весом гора извергается бесконечным жаром, заставляя ее легкие сокращаться от недостатка воздуха, а глаза жмуриться до острой плачущей пелены, она всхлипывает. Всхлипывает и наконец позволяет слезам пролиться, чувствуя, как становится только крепче переплетение их с Минцзюэ грубоватых от частого фехтования пальцев. И – умоляюще выталкивает из себя: – Шаньли… До рассвета еще далеко.