Часть 38: Подозрения и подозреваемые

Из дома удалось улизнуть раньше, чем Сасори успел закончить витиеватое проклятие в адрес «самодержавного идиота, страдающего от бессонницы», который, отыгрываясь за «расстроенную курением, алкоголем и бизнесом жизнь» вместо того, чтобы «инвестировать своим присутствием в развитие какой-нибудь Окинавы», нахально «нарушает Трудовой Кодекс и покой своих подчинённых». Вспоминая вчерашнюю грубость Тобирамы-сама в головном офисе «Конохи» и маленьком кафе у «Конфекшинари», Вэи, злобно похихикивая про себя, даже практически не устыдилась того, что использовала имя начальника как прикрытие невинно уйти в семь часов утра, не вызвав подозрений у именитого хирурга. Гряда белых облаков выплывала из-за коричневых пятиэтажек, длинных, тянущихся вдоль реки. Мотидзуки сравнила их очертания с печеньем, слегка засохшем на солнце. Сегодня оно скрывалось за пушистым кремом водяного пара. Она медленно прогуливалась вдоль витрин открывающихся магазинчиков, уже вовсю работающих пекарен, просыпающихся крохотных офисов, скромно обступающих небольшие ресторанчики, от которых веяло свежеприготовленной рыбой в душистых специях. Спокойствие, практически сюрреалистическое. Вэи вздрогнула. Подняла голову. Облепившие столбы электропередач, вороны вдруг встрепенулись и вспорхнули, разбрасывая по округе скрипучий крик и чёрные перья. Она поёжилась от холода. Перо приземлилось рядом с её любимыми китайскими туфлями. Она застыла у светофора. Белая рубашка, с застежкой на манер династии Мин, выглядывала из-под чёрной кожаной куртки, смотрящейся на ней, как вчерашний просторный плащ на Кийоко. Утренняя, прохлада подернутая золотым опылением солнца, проникала даже под тяжелую чёрную юбку. Идти приходилось медленно — растяжение связок отдавало болью при каждом шаге. Ей казалось, будто она ступает не по мокрому асфальту, но тоненьким иглам. «Спасибо Саске за его предусмотрительность и то, что он вызвал семейного доктора. И порез обработали, и ногу подлечили… Вообще, мы с ним в рубашке родились. Отделаться парочкой ушибов, попав в аварию, это — редкостная удача», — сумка, тянущая плечо вниз, казалась неподъемной тяжестью для перенапряженной руки. Вэи постаралась как можно быстрее миновать белые полосы пешеходного перехода, до того, как зеленый свет сменится на такой же, но уже для водителей. Пожилая женщина, в темно-сером кимоно на теплой подкладке, разукрашенном узорами цветков хаги, раскладывала на бамбуковом столике крохотные фигурки дракончиков, столь популярных у туристов. Молодые, ещё неяркие, выцвеченные белизной облаков, солнечные лучи прыгали блеском с статуэтки на статуэтку. И фальшивые сокровища сияли, словно настоящие. Вэи, восхищённая картиной мирной жизни, тут же пропела под нос, внемля размеренной мелодии осеннего ветра: Захочешь сорвать — Упадут и тотчас растают Капли белой росы. Под их тяжестью гнутся Ветки осенних хаги. Её голос заглушил шум сигналящих машин, рокот речей подростков в черной школьной форме, толкающихся у автомата с напитками и снэками. Вэи, купив у милой женщины дракончика, поспешила забежать в только открывшееся кафе «Старбукс». Там, заказав мока фраппучино, она засела за высокий столик у окна. Смотря на стекла, омытые ярким солнцем, Вэи вдыхала теплую пряность кожаной куртки. В ней слышались копчёная слива, а от тяжелых лацканов веяло дымком с металлическими нотками. Она зарылась в этой оберегающее объятие, вспоминая вчерашний вечер в квартире Саске. «Раз Сасори-сан тиранит тебя, как мамка-надзорщик, то лучше оставь пальто и рюкзак у меня. Поедешь назад в моей футболке, штаны спортивные… ты уж как-то сама подвяжи, чтобы они при ходьбе не спадали. Вернешь после всё», — он протянул ей стопку одежды: белую футболку и черные с полосами штаны, того же цвета носки. — «Только спрячь получше, чтобы твой… сожитель их не отыскал. Иначе подумает, что ты там вечером по кавалерам шляешься. Впрочем…» — хитрая улыбка располосовала лицо, вернувшее прежнюю маску непроходимого нахальства. Только не хватало ей, чтобы маэстро заподозрил, будто помощь Наруто с экзаменами была прикрытием для обычных свиданий… «Так, я хотя бы благородно лгу. Вроде как те самые удальцы из «Речных Заводей», которые, являясь разбойниками, тем не менее, творят достойные похвалы поступки», — она вдыхала аромат свежемолотых кофейных зёрен, кожей впитывала розовеющий свет, слегка пыльный, после проникновения в заведение сквозь плотное стекло. Улыбающаяся русалка в короне смотрела на неё с зазывающей хитринкой, некогда привлекшей самого Улисса. — «Как раз о достойном способе обмана граждан. Нужно позвонить Шикамару и выяснить наконец-то всё о тех, кто меня окружает». Сладкий дурман аромата шоколада примешался к горечи эспрессо и сгущающим наваждение краскам утра. Тяжёлая кожаная куртка давила на плечи осознанием произошедшего за вчерашний день. Вэи не отрезала ставшее практически удачным покушение от канвы её нынешней жизни. Мост, холодная речка, паутинка ветвей и «подбитый Сокол» — неотъемлемые компоненты сюжета полотна. «Я сама согласилась влезть в изначально сомнительное предприятие. Разве не должна смутить такая таинственность событий вокруг покупки заводов нефтеперерабатывающей и её же добывающей промышленности? Возможно… но не когда всё кристально честно. Не верю, отныне не могу с открытой душой принять тот факт, что из-за нежелания поднимать котировки цен на акции «Конфекшинари» или привлекать внимание конкурентов к интересующим группу фирмам, Тобирама-сама решил воплотить подобный многоступенчатый план. Он наврал. С долей правды и примесями лжи», — гулять с моко фрапучино значительно веселее, чем одной, как успела отметить Вэи, обошедшая стайку школьников в оранжевых шапочках и жилеточках со светоотражателями. Её взор устремился, впрочем, к растянувшимся вдоль белоснежного дыма облаков проводам. Чёрные линии, отныне взявшие в плен небо. Невозможно найти во всём Токио «пятачок», не запутанный в сетях, по которым циркулирует напряжение. Её сердце и душа переживали такую же будоражащую циркуляцию эмоций, порождаемых активной энергией мыслей. Вэи брела к таксофону. Юбка колыхалась с мелодичностью ожившей музыки. Ветерок исполнял партию, используя плотную ткань как инструмент, передающий переживания близкой к зимнему умиранию осени. «Сасори никогда не обязан был мне рассказывать о своем занятии. Я ему прихожусь всего лишь младшей подругой. О таком бесславном достижении, как лидирующее место в списках служб безопасности, принято распространятся с гордостью в совсем ином кругу», — бежевый напиток тёк сквозь тонкую зеленую трубочку, блестящую у излома хрупкой бусинкой преломленного света. «Я не представляю, в каких отношениях он находится с семьями Сенджу и Учих. Однако, когда я вспоминаю его нелестные отзывы о Тобираме-сама и презрительно приподнятую бровь при упоминании величия клана Мадары-сама, то в голову невольно закрадываются подозрения о том, что вражда их отнюдь не зиждется на несхожести характеров и различии предпочтений в искусстве», — Мотидзуки замерла возле стойки. Металлическая вытянутая витрина, увенчанная стеклянным коробом, в котором заперли зеленый телефон. Он напоминал мечтательнице большую неуклюжую черепаху, готовую вот-вот перевернуться на панцирь. — «Но в каких преступлениях замешан маэстро? Уже осознаю, насколько нелепой была мысль о подпольных операциях… Если бы деяния его были столь бесхитростны, то не боялся бы Шикамару говорить о нём. Не оборачивался бы Наруто тогда, в дождь у дяди Теучи, словно монах, пересекающий населенные ёкаями леса. Не придумывали бы мы и шифр, чтобы скрыть от него победу Гаары…» Поднеся мельхиоровую пятидесятиеновую монету к тонкой щели, она не удержалась от улыбки ещё грядущему событию — долгожданная встреча с Гаарой в офисе! Отныне его собственном! «Главное, чтобы у Тобирамы-сама не появилась крамольная мысль оставить нас на переработку. Мы подготовили все переводы, обсудили каждый шаг наших завтрашних переговоров с господином Ивановым… Однако даже буддам неизвестно, какие демоны обитают в голове у этого насмешника», — Вэи, не замечая, оттягивала момент непреложной истины. Остановила внимание на мысли, взгляд — на дымно-сером дисплее, руку с номиналом — у зеленого металла, тепловатого от солнца. — «Я едва не позабыла из-за происходящего безумия о сегодняшней встрече с господином Смитом… Спровоцировала бы международный скандал своим бесстыдством». Хотелось утопить последние секунды в кофейно-шоколадной нежности мока фраппучино, но пластиковый стакан уже был пуст. Разочарованный вздох подхватило робкое чириканье воробьев, скрывающихся, точно бывалые разведчики, в сети обнаженных ветвей. Вэи бережно спрятала стакан в сумку, прежде чем набрала номер Шикамару. Приходилось уповать на удачу и то, что ленивый друг Наруто решит подольше задержаться в квартире перед парами. Несколько гудков разорвали вакуум тишины в голове. Скрип настраиваемой связи; ожидаемо наследник девелоперов Нара не горел желанием оставлять милую сердцу съемную квартиру ради твердой, как коврига тюремного хлеба, лекционной скамьи. — Кого там черти с утра пораньше принесли… алло, Шикамару на проводе, слушаю. — Совесть твою, чтобы напомнить о восьмичасовых лекциях, — Вэи не удержалась от подтрунивания: слишком живы были воспоминания о собственных проклятиях, ворчливо курящихся в общей ванной, когда приходилось после ночной смены в магазине или кафе вставать на ранние занятия. — Можно тебя обратно к демонам вернуть? Я даже доставку оплачу, -лицо Шикамру витало перед внутренним взором искаженной гримасой недовольства. Он ворчливо запыхтел, и Вэи, позволив ему опомниться, пока что наблюдала, как солнце танцевало на гладкой зелени металла. На голубой торговый автомат опустились трое воробьев. — Чё ты не спишь так рано? Да ещё и звонишь… С Наруто чёт случилось что ли? — Ото-то — сыт, здоров, и спит непробудным сном, в отличие от нас, ведь ему на лекции к одиннадцати, — она продолжала оттягивать роковое мгновение признание даже сейчас, когда первый шаг уже застыл на краю пропасти невозврата. Время — деньги. Она понимала, что с учётом того, насколько далеко живёт Наара от района Ота, к брошенной монете приходится добавить ещё одну, не меньшего номинала, если она не поторопится проглотить страх, смешавший вкус сладкого фраппучино и копченой сливы. — Я поговорить хотела… о том, что ты мне тогда рассказал. Вэи перебила застывший на линии связи, пока ещё нечленораздельный возглас Нара, резким выдохом и потоком слов: — Я звоню не из дома, а таксофона рядом с работой. Он ничего не знает… Равно как и я. Совсем не понимаю, с кем живу и вожусь… Оттого прошу, если тебе не сложно, давай встретимся в эту субботу на Токийской телебашне в Главной обсерватории. Там вряд ли кто-то обратит на нас внимание и услышит наш разговор. Предлагаю сделать это ближе к вечеру, чтобы ты смог наконец-то отоспаться… Молчание, точно растяжка, пролегло перед её сознанием, которое желало наступить на мину и разорвать неопределенность на миллион кусочков долгожданного освобождения. Облегчения. Пальцы с содранными металлом ногтями объяли трубку с дрожью, мелкой, хрупкой мольбой. «Прошу, согласись…» Вэи выдохнула, услышав: — Ладно, мелкая, уговорила… Хотя я не вдупляю, зачем ты так долго тянула. Ну да ладно… пофиг. Ей хотелось воскликнуть радостно от восторга и убого завыть от отчаяния. «Если бы только мне было бы также «пофиг»… может, было бы менее страшно за будущее, не более ясное, чем очертания путника в тумане, окутывающем большую дорогу», — она воздела молящий взгляд к небу. Пропитанные дымным золотом облака тихо скользили вдоль токийской застройки.

***

Тобирама измерял кабинет широкими шагами. Заседание Специального Комитета и ободряющее заявление господина Насияма не принесли ему даже жалкой крохи удовлетворения. Эти полтора часа исчезли в ворохе отчётов, доставленных из сталелитейных заводов, а также целой груде писем от политиков его «любимой» Либерально-демократической партии, готовящей очередной проект, для которого понадобится частное финансирование. Проклятье. Он им отправит путёвку в отпуск на горячие источники от «Конохи» в Аомори с просьбой свариться в грунтовых водах и не возвращаться, пока они не наладят отношения с американцами, которые требуют невероятных уступок от них, потому что правительство, защищая внутренний рынок, подняло пошлины и ценз качества товаров до такой степени, что США легче пойти на сделку с Китаем, чем пытаться пробиться сквозь тонкую щель. Джон Смит ведь прибыл на острова не только для того, чтобы всяких наивных русских эмигранток вениками яманакавскими поражать. Он застыл посреди кабинета. Подошвы чёрных оксфордов утопли в мягком ворсе ковра. Никаких звуков. Успокоение для мигрени, усмирённой таблетками, не менее, чем через двадцать минут облагороженными «Hennessy Privé». Травянистые ноты, застывшие в горечи шоколада, в которой постепенно раскрывались тона вкусов ванили и цветочного нектара. Сандал, кожа и дорогие сигары пропитали губы, кривящиеся, искажающиеся в улыбке-оскале. Рассекающий росчерк взгляда разрезал кабинет. Нежные, пудрово-розовые лучи утра робко, хило проползали сквозь щели между тонких чёрных полос жалюзи. И, словно устав от бесплодного старания, они падали, изломленные, на сверкающий паркет. Дерево оттенка высушенного молотого кофе напоминало ему о похожем, вырезанном в полукруг эркера его поместья. Блестящий технический специалист, один из лучших хакеров у Сенджу — Оскар, его троюродный племянник, смог восстановить выведенную из строя плёнку. Благо, сделано это было посредством вирусной программы, а не физически. Иначе можно было бы навсегда лишиться доказательства преступления Мадары. Ну разумеется, это подонок решил утвердить свой паршивый авторитет посредством звериной жестокости. «Эта сволочь — вырождение злобы Нерона, жадности Красса и гения Суллы. Увы, если бы не последнее, с ним бы даже можно было бы иметь дело», — он поднял руку с зажатой между пальцев сигаретой к презрительной линии губ. Жестко выведенной, жестоко скалящейся. Болезненный, избитый тьмой желтый лучик жалобно зацепился за кожаную петельку на черном крокодиловом браслете «JaegerLeCoultre». Одно брезгливое движение — он лишился опоры и упал в дальний угол, где его уже поджидала хищная тьма. Там от света не осталось и следа. «Я знаю этих Учих. Это одни из ближайших людей Мадары. Ошибки быть не может. Дуумвират ублюдков решил отомстить мне за «корейский вопрос», «дело Сэтори», обстрел поставок, и перехват инициативы в управлении недавно приобретенной сетью супермаркетов «Fancy». Однако Ёсиока Араки был порван на британский флаг не столько и не только из-за «благородной» мести», — Тобирама закурил, выпуская платиновый пар в ониксовую тьму. — «Учихи предупреждают. Настоятельно рекомендуют не вставать на пути у их сделки с господином Тангом». Он понял после напряжённого собрания Совета Попечителей, что за китайской ширмой «сотрудничества и наведения мостов» пытаются найти прикрытие подрывные планы враждующего клана. Убийственные для Конохи. Господин Танг — один из основных нарко-боссов Китая. Начинал он воистину как девелопер, но только строительство приносит меньший оборот, чем торговля смесями. В основном героин. Однако десять лет назад, когда правительство прищемляло хвост трафику «белой смерти», господин Танг поднапрягся и разбросал по республике лаборатории, в которых варят синтетические наркотики. Тобирама виделся с ним. Недоросль. Невысокий, глазки — хитрые, как у пьянчуги, знающего, где стащить на очередную чарку. При этом матушка-генетика отсыпала ему густоты волос на голове и отсутствие признаков уродства на лице, за которым скрывалась прогнившая насквозь, как доски в доках, убогость характера и мелочной душонки. Идеальный партнер для мясника Мадары и интригана Изуны. «Вероятно, вместе с материалами для строительства, на Токио обрушится метамфетаминовая волна», — хриплый выдох развеял тонкую, полупрозрачную завесу дыма, сквозь которую он прошёл, чтобы приблизиться к ряду книжных шкафов. Ладонь задела стекло бутылки «Hennessy». Однако дальше дело не пошло. Он лишь уперся ею в тонкую деревянную полосу выступа. Приятно наблюдать за тем, как пепел стекает на белый поднос. Выглядит симпатично. — «А Учихи, в свою очередь, откроют рынки Гонконга для своего оружия. Культурный, сука, обмен. Которому я помешаю всеми силами». Он не позволит этой увертливой сволочи, фаготу Тангу, взять контроль над трафиком наркотиков в Японии. Эта вотчина принадлежала Сенджу с тех пор, как «южные варвары» доставили на кораблях вместе с венерическими болезнями опиум. Некоторые члены клана заразились не только недугом «богини любви», но и смекалистостью от европейцев. Не зря он так благоволит Британской колониальной империи. Хотя и нынешнее её положение является лишь тенью былого могущества. — В Гуанчжоу оценят возможность поджать Учихам хвост. Их оружие не хуже мадариного. А его безжалостность, как только он вынимает этот клинок из ножен, жнёт головы врагов, словно крестьянин поспевшие рисовые зерна… Наспех набросанный план действий на день приподнял настроение на несколько пунктов. СМС от Мэй он благополучно проигнорировал. Тобирама уже не мог смотреть на неё прежними глазами. Ему стало скучно. До гадливости мерзко от ощущения, что его пытаются закольцевать браком. Не выйдет. Он прорвет эту циркумвалационную линию к чёртовой матери. После. Не до истерик увядающей женщины ему сейчас. Однако вызов в кабинет Мотидзуки стал для него своего рода ритуалом и спасительным действием. Эта русская сделалась для него не только переводчиком и сладострастным демоном его ночных кошмаров, но и исцеляющим снадобьем, рецепт которого прост, как её мышление. «Это же надо было додуматься ворковать с Обито… Ей мало одного уголовника? Решила собрать коллекцию, видимо. Дальше кто? Мадара? В цирке уродов все бы стали её лучшими друзьями, с такими то успехами в коммуникации с отребьем мира сего», — вчерашнее бешенство улеглось, но лишь настолько, насколько он забыл о злополучном инциденте. Тобирама не верил в то, что эта встреча была разыграна главой клана Учих. Подобное шапито не в его стиле. И уж тем более не на асоциального Обито бы пал выбор проницательной сволочи. Темный с золотом «Parker» методично выводил послание к «своим» депутатам Верхней и Нижней палат Парламента. Вэи прибежала на своих коротеньких, слишком соблазнительных ножках, со свойственной ей учтивой быстротой. Тобираме захотелось швырнуть что-нибудь в стену, когда он увидел этот наряд. «Даже посмотреть не на что. Пуританка чёртова», — он не изменился в лице, хотя разочарование вышло наружу несколькими менее элегантными иероглифами на плотной бежевой бумаге. В венах жгло от жажды хотя бы взглядом вцепиться в нежные линии ключиц, преступно, до смертной казни, непозволительно изящных. Ему нужно, необходимо, непременно требовалось успокоить пылающие в огне безжалостных планов мысли холодной, снежной бледностью «северной» кожи, соблазнительно тонкой на шее. Надеть бы на неё ожерелье из кровавых засосов. Как бы красиво она смотрелась бы с выкрученными руками, прижатая грудью к его столу. Растрёпанная; спина нагая, острые крылья лопаток выпирают; юбка лежит у её ног. Тобирама не сомневался, что вкуснее «Hennessy» — только её беззащитные стоны, выбитые из этой маленькой груди беспощадными толчками сзади. «Ну разве не «русская принцесса»? Ради такой, хоть Москву сжигай», — Тобирама наблюдал за её личиком, меняющимся в выражении, когда она подробнее рассказывала ему об учёбе в МГУ. Он попросил тоном, которым главнокомандующий муштрует подчинённых. Вчерашний разговор в кафе явно не был позабыт — Вэи держалась осторожно. Поглядывала на него, как испуганная голубка на реющего неподалеку сокола. Верно, пусть боится. И даже не рассчитывает на то, что его слабость к их беседам выльется в снисхождение. Скорее, он раздавит её требованиями, как источник той силы, что вступает в невидимую конфронтацию со всеми законами его мироздания. Но голос охрип, когда он увидел рассеченный висок, который Вэи приоткрыла, поправив густую прядь. Ногти содраны так, будто она вырывала ими жизнь в страшном бою. Тобирама поднялся столь порывисто, что она не успела замолчать и даже испугаться, когда его ладонь властно обхватила её лицо и непримиримой силой заставила её взглянуть на застеленное чернотой окно. К дьяволу сантименты. — Как? — вопрос прозвучал угрозой расправы за лишний шорох протеста с её стороны. Вэи промямлила что-то весьма отдаленно напоминающее человеческую речь. Вероятно, она послала его купаться в огне со всеми чертями на своём родном языке. Безразлично. Это, но не то, как она искромсала кожу на виске, словно неумелый мясник кусок свиной туши. Тобирама немедленно припомнил одного из этой породы, который уже отправил Араки догнивать под окном лучшего друга. «Мадара совсем… охренел? Начал охоту за Специальным Комитетом? Блядская сволочь, он не простил Хашираме то, что тот не поставил его в известность касательно российской нефти, а меня он давно утопил бы в кислоте, если бы ручонки доросли», — холодные пальцы стягивали податливую кожу такого шелковистого женского лица. Нет… Его разъяряла даже тень мысли, рисующий перед ним щупальца учиховских наемников, тянущихся к тому нежному сокровищу. Изуродовать эту малышку, виноватую лишь в том, что ей достался в начальники он, — это потрясающее кощунство. За такое преступление Мадара отплатит кровью. Отнюдь не парочки якудза. — Да… это? Случайно. С товарищем на велосипеде ехали недалеко от склона. Мимо пронёсся какой-то слишком лихой водитель. Мы испугались… он руль повернул не туда: товарищ, не водитель… А после вжих! Мы уже несёмся дружно по склону, прямиком к заброшенной стройке. Её ладонь — холодна, как лёд Невы. Дрожит, словно тот покров, который с мгновения на мгновение треснет, выпустив наружу те потоки, что всегда бурлили за непроницаемой преградой. Тобирама выдыхает сквозь стиснутые, до скрипа, зубы. Она безмолвно требует отпустить. Он не желает, из последних сил держится, чтобы не выписать отказ линией поцелуев вдоль скулы. Для этого ему требуется мобилизовать всю сдержанность, что может остановить иго иррациональности. Гордостью аристократа приказать презренному пороку пасть ниц. — Где это произошло? — он позволяет слабости упиться податливой нежностью щеки, прежде чем отошёл от источника своих проблем с головой. Тобирама смог сохранить невозмутимость, в отличие от неё, покрывшейся пятнами румянца. Самодовольство удовлетворённо зарокотало в груди, хотя способность здраво мыслить всё более уводило его от созерцания прелестной реакции в сторону текущего положения дел… Он либо филигранно издевался над ней, либо по сути своей, садистической, ощущал, когда нужно надавить на больную мозоль, чтобы остроту ощущений стало невозможно терпеть. Вэи не успела даже пикнуть протест в адрес беспардонности. Она постаралась вдохом продлить существование тела, которое уже загнивало от перебродивших чувств неописуемой нежности и ярко вырисовывающегося богатством форм русского мата раздражения. «То оттолкнет, то притянет… Какая ему разница, в самом деле, где я грохнулась? Разве что не на работе. Но можно было бы и просто спросить, а не хватать, словно лошадь на базаре», — Вэи, в ответ на собственную же метафору, недовольно фыркнула, спрятав руки на коленях под столом. Дрожат. Внутри всё сжимается так сладостно-странно. Кожа алчет неестественной манерностью нежности, а разум молит о свете, что, прорезав туман неясности, укажет на суть этого желания. Мотидзуки не ощущала его преступным, скорее — недоступным. Однако общее состояние не помешало ей и дальше плести паутину лживой полуправды. — Синагава, недалеко отсюда… Там, в спальном районе, есть заброшенный дом. Должна была быть девятиэтажка, но построили только шесть этажей… Тобирама-сама хмыкнул со смесью сарказма и нежной насмешки: — Люблю вашу привычку начинать рассказ с древних времён, — он завел руки за спину, отвернувшись. — Это я так… для образности, — тонкие, острые ногти впились в плотную чёрную ткань юбки. Томлённая в дымной пряности слива аромата Саске нашёптывала обонянию воспоминания о вчерашней катастрофе. Он не должен знать, всё же Учихи и Сенджу соперничают, неизвестно, какой эффект возымеет утечка информации о неудачном покушении. Я не выбираю сторон в этом сражении. — Если кратко, то упала я не в офисе, так что никаких проблем для Вас я не создам. Недолгое молчание сорвалось в пропасть отрешённости, когда её слуха достигли острые слова, тише на несколько октав, чем приказ: -Я волнуюсь за вас лично, Вэи-сан, а не за те неудобства, что создаст сей инцидент службе охраны труда организации. Ей хотелось, чтобы она ослышалась. Пусть это будет принятие желаемого за действительное, однако, ни за какие серебряники она не продаст то светлое, во что верит, неприглядной игре мимолётных фантазий. — Я тронута Вашим за… запредельно-приятным для меня волнением, которое делает мне лишь честь, — Вэи не сдалась: в последний момент проглотила дрожь признательности, оставив лишь неизменное дружелюбие. Такое искреннее обычно и такое неприглядно-фальшивое сейчас. Её пальцы стиснули, смяли капрон колготок и хлопок черной юбки. Тобирама-сама стоял к ней спиной. Величественный, неподвижный, как статуя Цезаря; каменный взор — непоколебимость вознесшегося над миром духа, презревшего все существующие нормы. — Но вы, Вэи-сан, в свою очередь, не делаете честь мне своей отстранённостью, — так легко и непринуждённо соскальзывает капля крови с меча, как и его усмешка. Жаркая, горькая. — Весьма и весьма наигранной. Однако противник, поверженный, но не сломленный, силится защититься из последних, покидающих тело сил: — Прошу, разве осмелюсь?... Вэи ощутила его признание сладким поцелуем для готового остановиться сердца. — Осмелитесь. Я позволяю. Их мысли соединись в унисон тихих вздохов, разделенных на дистанции. Сохраняя её, губят себя. Я итак переступил через убитый этикет и расстрелянный здравый смысл. Я и без того открываюсь ему больше, чем любому из офиса. — Давайте сходим на курилку, а после вы пойдете и закончите перевод утренней корреспонденции. Его слова впервые напоминали предложение, а не рваную команду, подхлестывающую авторитетом к выполнению. Вэи ухватилась за эту обманчивую мягкость потеплевшего голоса, как за шелковую перчатку, прикрывающую стальную рукавицу доспехов. Брешь уже прорезала пластины. Однако сквозь тонкую щель видно лишь часть разноцветного сукна характера, а не показного, социального образа. Вэи, бордо шагая рядом с ним, жалующимся на подешевевшую нефть, позволяла себе искренне верить, что скрывающийся под непроницаемым панцирем дублет не блестит пурпуром пролитой крови.

***

— Угу-гу, нифига ты себе кабинет отбабахал! Прямо как у президента какого-нибудь! — Наруто, я ведь как раз и являюсь президентом компании… Вэи только посмеялась — на издание более осознанных звуков потребовалась бы включить умственную деятельность. Однако её сознание поглощало красоту солнечных лучей, плывущих по белому морю мрамора отделки стен. Они сплетались в единые русла потоков с золотистыми прожилками, умножая их блеск, слепящий глаза в отражении хрусталя стеллажей. Так легко ощутить себя блеклой тенью в этом царстве света и простора. Пространство — оно дышало свободой. Пустотой, не стесненной нагромождением мебели и декора. Лёгкий тюль, синий, словно волны океана, вздымался над гладким, как застывшее пятно от кофе паркетом. — Блин, тяжело запомнить, что ты теперь не такой же лох, как я, а целый глава корпорации! — Наруто обвёл задумчивым взглядом органайзер красного дерева, окаймленный тонким позолоченным орнаментом острых листьев лавра. — И нафига тебе этот нож? Ты им сотрудников провинившихся пугаешь? — Директоров, не сдающих отчетность в оговоренные сроки, — сухой смешок растаял в усталом вздохе Гаары, помогающем Вэи устроить тяжёлую чёрную сумку на диване. — Разумеется, я шучу. Это всего лишь нож для писем. — А зафиг оно надо? Ты это, руками конверт рви! Всё равно ты его в шредер запихнешь! — Узумаки для убедительности пнул устройство, скрытое от глаз посетителя за непроницаемым экраном индийского палисандра. Гаара, устроившись рядом с Вэи на двухместном диване, с напускной строгостью такого-себе-начальника пробубнил: — Не громи мне кабинет. Я только в него переехал. Позволь ему сохранить дизайнерский вид хотя бы месяц. — Да хоть три! — Наруто беззастенчиво плюхнулся в высокое кресло. Высокую спинку, сморщенную из-за стяжки капитоне, накренило назад под весом довольного юноши, который едва ли не разлегся на удобном сиденье. Его золотые волосы растеклись по тёмно-бордовой спинке, как струи шампанского в густом, выдержанном вине. — Ой, кайфово то как! — Узурпировал престол и наслаждается! — Вэи не позволила себе рассмеяться громко в величественном эпицентре власти «Суны». Ей, в отличие от беззастенчивого ото-то, требовалось время, чтобы влиться в новую обстановку. «Хотя едва ли для братика она является таковой… Он эти «большие» кабинеты видит всякий раз перед обедом, когда заходит к отцу или самому Хашираме-сама», — вслед за этой невинной мыслью повеяло холодком воспоминаний о другой, мрачной «твердыне», что также, как и это напоенное светом и воздухом пространство, было заперто в стеклянной клетке небоскрёба. Её спасла даже не мысленная оплеуха, а приход секретаря Гаары — он принёс заварник с чаем и десерты. Обычно непроницаемо-сосредоточенные, практически до физически ощутимого собеседником напряжения, глаза Исаго-сана расширились, когда он увидел на месте своего господина какого-то светловолосого шкета. Его большой рот, похожий на недорисованный квадрат, сжался в изумлении, когда он повернул голову и заметил президента компании и незнакомую молодую девицу, скромно жавшихся на небольшом диванчике. Вэи видела по глазам Исаго-сана, что ему хотелось возопить от негодования, а во взгляде её высокопоставленного друга читалась ранее несвойственная ему, легкая, как пух, весёлость. — Делегирую полномочия, Исаго-сан, — Гаара счёл нужным объяснить одному из ближайших соратников необычную диспозицию. — Благодарю, прошу, поставьте сюда. — Для меня это честь служить Вам, Гаара-сама, — Исаго-сан поклонился, вытянувшись по струнке не хуже военного на параде. Так успела отметить Вэи, искушенная в данном вопросе, а также заметившая лёгкий прищур тёмных глаз. Густые коричневые брови нависали над веками тяжелыми кустистыми линиями. Морщины у переносицы словно бы сгладились; Исаго-сан будто улыбнулся про себя, снаружи сохраняя профессиональное спокойствие. «Кое-кому бы поучиться у такого великолепного мастера», — подумала Вэи не без толики раздражения, вспоминая, как этим утром, входя в кабинет Тобирамы-сама, она едва минула подножку от Натсуми Сайто. — «Только посмотрел он на меня как-то… необычно… Пожалуй, моя подозрительность обострилась до мнительности после вчерашней вереницы событий». Вскоре Гааре и Вэи удалось, при помощи нежно-молочного аромата «Улуна» и сахарно-душистого дымка свежеиспеченных пончиков, заставить Наруто покинуть корпоративный трон ради перерыва на полдник. За их спинами, рассыпаясь на осколки раскалённых лучей, солнце, уставшее освещать угрюмый после недель дождей Токио, скрывалось в расплавленном багрянце жара, лишь едва виднеющемся за закрытом застройками горизонтом. — Прости, что поднимаю такую тему… — извинение Вэи пошло кругами по бледно-лимонной поверхности чая. Она прикрыла чёрными ресницами неловкость. — … но отныне ты заседаешь в его кабинете? Гаара мягко покачал головой. Он держал донат с клубничной глазурью так, если бы он был королем, обедающим при двухстах посторонних людях. — Ты можешь спокойно говорить о моём отце, Вэи-тян. Я с десяти лет понял, какой он мудак. Ты меня ни расстроишь, ни смутишь, если назовешь того, кому де факто я обязан своим нахождением здесь, — он обвёл флегматичным взглядом владения, подытожив: — Нет, в его конуре я планирую организовать что-то вроде комнаты отдыха с аквариумом и рыбками. Смою смрад его присутствия. Это место когда-то принадлежало моему деду, Казекаге. — Стоп… это чё, тот самый мужик, которого того? О котором ты мне тогда в Лондоне затирал?! — шоколадный пончик едва не совершил побег изо рта Наруто. Благо, тот успел вовремя пресечь беспорядок, проглотив и его, и остаток мягкого теста. — И я, точно тот ничего не знающий герой фильма, сейчас посмотрю сначала на тебя, ото-то, — Вэи подтвердила слова действиями и улыбкой, — а затем на тебя, Гаара… И также попрошу просветить меня! — Я был бы рад, если бы кто-то мог и для меня пролить свет на это непростое дело… — юный президент одной из крупнейших японских корпораций впал в состояние мрачной задумчивости, которую не растопило даже тепло мягкого «Улуна». — Но, пожалуй, стоит начать рассказ с того, что… Трагедия пришлась аккурат на времена кризиса двадцатилетней давности. Уже год, с 74-го, ухудшались показатели производства, нарастала гиперинфляция и спадали темпы роста ВВП… Текстильное производство, костяк «Суны» и де факто зерно, из которого произросло древо корпорации, постепенно приходило в упадок. Его процветание пришлось на 60-е, когда софу-сама *яп.дедушка* активно заключал торговые контракты с Америкой, развивал производства за счёт средств, заработанных на армейских поставках за все три года Корейской войны, начиная с 1950-го. Однако ситуация менялась. Требовалось не просто улучшать старые методики, но разрабатывать новые направления, о которых до этого могли мечтать лишь футуристы и фантасты. Казекаге-сама решил начать вложение средств в покупку патентов у иностранцев. Легче потратить, условно, сто миллионов на патент, чем пятьсот на эксперименты, зачастую провальные. Так, «Суна» пошла дальше легкой промышленности, углубившись в создание и, позднее, даже разработку учетно-измерительных приборов. Прошу прощения за краткий экскурс в историю корпорации, но сентиментальность берёт надо мной верх, когда я вспоминаю о достижениях софу-сама… Невозможно без содрогания думать о том, во что превратил его детище отец. Впрочем, отдам должное это ублюдку, он пришёл ко власти в страшной суматохе, вызванной гибелью Казекаге-сама. Мой выбор не случайно пал на глагол «гибель». Это была не смерть. Не в официальном понимании того объявления, которое дали в газетах спустя неделю «тяжелой болезни главы ведущей текстильной кэйрэцу Японии». Софу-сама отравили, сомнений в этом быть не может. Токсическое поражение печени с печеночным некрозом. Таково медицинское заключение. Однако признаков отравления не обнаружено — парадокс. Острая печеночная недостаточность, обусловленная лекарственными средствами, — это кажется реалистичным, ведь у софу-сама были, в действительности, проблемы с этим органом. Однако он проходил осмотры у лучших специалистов Японии, летал лечиться в Швейцарию, и никогда не принимал таблетки бездумно, как это делал мой глубоко презираемый отец. Врачи предоставили полиции все данные последних анализов. Никакого ухудшения в состоянии Казекаге-сама не наблюдалось. И вдруг — резко, болезненно, фатально покинуть этот мир, оставив восемнадцатилетнему сыну в наследие начатые дела, которые едва-едва стояли на тонком льду кризиса. Все понимали, что произошло убийство. Однако доказательств не было. И в те времена судебно-медицинская экспертиза не была настолько продвинута, чтобы идентифицировать столь тонкий и мастерски составленный яд. А сейчас, увы, нет возможности произвести эксгумацию тела. Казекаге-сама кремировали. С тех пор мой отец заразился чумой паранойи. Она постепенно, год за годом, разъедала его сознание, покрывая его язвами подозрительности, нетерпимости, безудержного страха. Раса трясся за свою душонку всем пеплом своего тела. Боялся, что и его настигнет судьба отца, когда некто из ближайшего окружения или конкурентов сведет его в могилу мучительной отравой, словно Нерон Британика. — Неужели так и не удалось даже выйти на след подозреваемого? — Вэи первой прервала ту минуту тишины, что соединила мыслительные процессы трех людей, направив их к одному источнику. Поставив на стеклянный столик чашечку, она содрогнулась от тихого, по сути, но такого громкого в этой ситуации звука. — Твой дедушка ведь был важным человеком. Я не сомневаюсь в том, что у него могли быть недоброжелатели. — Моя семья не знала, с кого начать, — Гаара мягко усмехнулся, но его глаза остались серьезными. — А тебе не стрёмно сидеть в офисе, где грохнули твоего деда? — Наруто опасливо огляделся, как будто призрак бывшего президента мог в любое мгновение появиться из-за книжных стеллажей или постамента в греческом стиле, на котором красовался заключенный в стекло первый контракт компании. Смех Гаары всё также напоминал Вэи шелест песка в пустыне. Горячие, рокочущие, мягкие волны перелива голоса в солнечной тишине кабинета, хранящего сокровища и ужасные тайны. Она невольно плотнее стиснула ноги и опустила плечи под тяжестью фантазий, вырисовывающих мужчину, сгорающего в агонии неустановленной смерти. Холод ужаса опалил тело поцелуем ветра, насвистывающего в ушах реквием. Сегодня я могла бы не сидеть на этом диване в компании дорогих друзей. Не смеялась бы, не ела бы беззаботно пончики с глазурью. Моей плотью могли пировать могильные черви, если бы не мастерство Саске и банальное везение… Губы застыли на ободке белого фарфора. К её благу никто из друзей не приметил этого оцепенения. Гаара и Наруто вели философскую беседу о паранормальном. — Я бываю здесь с утра до ночи и следующего рассвета. И, уверяю тебя, Наруто, никаких теней я здесь не встречал, демонов, за исключением злого бухгалтера, тоже, — Гаара отпил мягкого «Улуна». — Поэтому, уверяю тебя, никто из другого мира не посягает на твое право разносить мой офис в щепки. — Пф, и правильно! Я бы этого призрака благовониями задушил, если бы он мои полномочия дистиллировал! Его друг закусил удивление банановой сладостью глазури, предварительно отметив: — Полагаю, всё же делегировал… — Хорошо, что не денонсировал договор о неприкосновенности мира живых и мёртвых… — Вэи подключилась к разговору, смывая воспоминания о холоде грязной воды нежно-лимонным чаем. — Вы меня щас деморализуете такими китайскими словечками… — Наруто обреченно сполз с кресла под общий смех. Вскоре Гаара сделал решительное предложение: — Как только ты, Наруто, сдашь экзамены; Вэи, ты разберешь все затруднения в международных отношениях своего начальника, а я закончу введение первых реформ, то мы можем отправиться отдохнуть куда-нибудь. Например, в Саппоро? Это недалеко от Токио, к тому же мы не попадем на начало лыжного сезона в декабре, когда единственное, что можно поймать на курорте Нисеко, это снежок в лицо от излишне игривых детей. Вэи едва не подпрыгнула от радости. Конечно, это то, что ей нужно! Высокогорная местность, покрытая мрачной травой, ласкающей ладони, тонущие в природном ворсе, когда касанием тянешься к островку жизни, не умерщвленному асфальтом и стеклом. Почему-то именно город ассоциировался с Тобирамой-сама. Непреклонная мощь, закатывающая в бетон всё на своём одному ему известном пути экспансии. Холод, скрывающий в глубине каменных стен жизнь. Зеркальная бесчувственность взгляда, инкрустированная в непроницаемый мрамор лица. Почему-то Сенджу в своём отменном костюме и восхитительных часах казался чуждым натуралистических красот. Он будто жаждал спокойствия, но ценил его меньше, чем возможности, что даёт беспрерывная, беспробудная городская суета. — Я только «за»! — Вэи подняла фарфоровую чашечку на манер бывалого выпивохи, призывающего товарищей отзеркалить своё действие. — Иначе я превращусь в пожухлый фикус в офисе! Давно не выбиралась за пределы городской черты! — Я за любой движ, — Наруто радостно гоготнул, присоединяясь к импровизированному тосту. — Можно ещё Саске позвать! — Чем больше людей, тем веселее, — подытожил Гаара, протягивая свою чашечку. Он с удовольствием повторял за друзьями, находя их забавные и, порой, алогичные действия очаровательными в их незатейливой, но столь одушевляющей прелести. — Наруто успел устроить мне встречу с Саске вчера… куда более персональную, чем те, которые были раньше. Я узнал его несколько с иной стороны. Наруто довольно хмыкнул на наигранно-осуждающий взгляд сестрёнки, укоряющей младшего за наглую скрытность. — А то! Говнюка Америка исправила! Он там меньше зазнаваться стал! — Погодите-ка… раньше было больше? — разыгранное Вэи удивление спровоцировало поднятию новой волны безудержного дружеского смеха. «Сложно поверить, что в душе может наступить такое затишье», — подумала она, прижавшись лбом к стеклу такси. — «Главное, чтобы за ним не последовала гроза». Далекое солнце, красное, как-то, что застыло на флаге страны, скрывалось за горизонтом домов на безоблачном небе. Кромка надвигающегося мрака постепенно пожирала безмятежную лазурь. К ночи вновь пошёл дождь.

***

В апартаментах её встретила тишина. Непривычная, оттого и зловещая. Вэи замерла на пороге, прислушиваясь. Она как будто надеялась и с искренностью, чистейшей до слепоты, верила, что услышит лёгкий напев скрипа паркета под его ногами. Однако она внимала лишь безмолвию. Одинокому и пустому, потому и страшному. Ни пальто песочного цвета, ни чёрный зонт, ни начищенные ботинки более не занимали пространство после того, как он уехал. Улетел на конференцию в Соединенные Штаты. Тарелка с разноцветными моти дрогнула в руках, отвечающих неспокойной ряби души. Вэи не ощущала облегчения от того, что её маэстро-мафиози, оставив её «хозяйкой дома», сам того не ведая, дал ей волю достать из чемодана вещи Саске, спокойно повесить массивную кожаную куртку на крючок антикварной вешалки, и даже без страха оказаться уличенной, разгуливать с неприкрытым орнаментом её ночного рандеву со смертью и Учихой. «Меня страшит та часть его души, что скрывается в неведомых мне потёмках… Однако, верно говорили древние: «Поздно запирать двери, если вор ушел». Так и сожалеть уже как будто бессмысленно, хоть и, несомненно, совестно, о том, что не могу сочувствием к неведомым жертвам моего учителя затмить свою привязанность к нему», — её взгляд скользил по бархатистой, мягкой поверхности рисовых клубков, окрашенных в оранжевый, зеленый и красные тона. — «Это так… так глубоко живет и пульсирует в душе со всем неистовством жизни, что разорвать эту связь можно лишь с кровью и адским мучением». Именно с такой, нестерпимой агонией, Сасори сжимал её в объятиях перед отъездом. Вэи слышала его дыхание, неровными мазками невысказанных слов ложащееся на лоснящуюся черную канву её прядей. С каждым совместно прожитым днём, всякой разделенной минутой, каплями секунд, поглощенными на брудершафт, он льнул к ней всё ближе, становясь всё безудержнее в расточаемых ласках и словах. Его восхваления отныне пробуждали в ней некий первобытный ужас древнего человека перед неизведанной, бурной, безумной грозой. Необъяснимо-опасной. Ощущая, не может доказать, почему небесная вспышка — бледное зарево смерти. Понимая сердцем, страдая кожей, Вэи неспособна соединить во всех известных ей языках смысла этой радикальной перемены. Таковым она видела то, что могла бы считать открытием, если бы только некогда сказанное Су Шу не пугало её, как барабашка ребёнка. Она сжималась, совсем как маленькая девочка, в кольце его рук, закрывающих её от ненавистного ему мира. «Твой паршивый начальник лишил меня привилегии взять тебя с собой в Америку… Почему… Почему я должен испытать предвечную скорбь расставания практически сразу после того, как обрёл успокоение в твоей милой компании? Дьявол… я просто как этот юный Вертер!» — Сасори в конце позволил себе усмехнуться с каким-то желчным, злобным прискорбием, оставленным отравленным страхом поцелуем в её косе. Он отпрянул только на краткий миг, чтобы смерить своё страдание с тем, в котором тонул её опущенный взгляд. Вэи поняла, что он принял за робость то, что она скрыла под ресницами, опасаясь его проницательности. Его саквояж стоял рядом со стойкой для зонтов и напольной вешалкой. Черный, с золотым запором, он по форме походил на огромную косметичку. Безмолвное напоминание о неотвратимом, скором расставании. Сасори оттягивал это мгновение, крепко сжимая ладони своей ученицы, словно эта близость была в состоянии противостоять неумолимой диктатуре времени. Оно таяло, как лучи закатного солнца, смываемые дождем. Злобно клацнув зубами, Акасуна произнёс на немецком: »… Сколько счастливых минут при этом переживаю я, но в конце концов мне приходится её покидать!» Вэи содрогнулась внутренне, на уровне подсознания. Не смысл проник в её разум соглядатаем с тайным посланием, но само звучание языка вызывало ряд невольных ассоциаций воспоминаний, переданных ей в рассказах ещё живых свидетелей войны. «А что это значит?» — робко спросила Мотидзуки, мягко сжимая его дрожащие от волнения ладони. «Неважно, моё милое дитя. Тебе лучше этого не знать», — маэстро ответил сухо, безрадостно. Суровым взглядом он заставил её внимать каждому слову, словно тексту молитвы. — «Иное ты должна помнить: всегда правильно… Я настоятельно подчеркиваю прилагательное «правильно» запирать замок. Не думай, что, если я тебя не упрекаю, значит, не замечаю. Ты как будто игнорировала все мои предыдущие увещевания быть бдительной». Вэи не успела оправдаться — быстрое, легкое, как приказ, начальственное покачивание головы смело с её языка наспех подобранную отговорку. «Не стоит, у меня нет на это времени. Я тебя прошу о немногом, как мне видится, тем более, полезном для тебя самоё», — Сасори заботливой рукой поправил пояс её шёлкового халата. Вспышка дежавю поразила Вэи. Она задохнулась в дымном аромате с нотками карамели. Недавно он застывал в промозглой осенней мгле, на заброшке, приютившейся на краю Синагавы. Он также завязывал пояс её пальто. Неизменно сетовал на невнимательность, легкомысленность, подвергающих риску её здоровье. О, ками предвечные! Как же было тогда хорошо, спокойно, безмятежно! Мир казался таким простым и бесхитростным, как лепетание ребёнка! И всё потому, что его сложности бродили рядом, как тени, что окружали Энея в Царстве Дита, не смея подойти ближе! «В этом замке нет смысла, как и в самом сложном тексте, если ты не потрудишься как следует раскрыть его. В данном случае, наоборот, запереть так, словно за тобой по пятам гонится войско Люй Бу», — Сасори вдруг потянулся во внутренний карман песочного пальто. Он достал чёрное портмоне и вынул из отсека несколько купюр номиналом в две тысячи и десять тысяч иен. — «Ещё… заклинаю тебя своим авторитетом учителя, возвращайся откуда бы то ни было, хоть с работы, хоть от твоего недоросля на такси. Молю тебя, как опаздывающий человек, не спорь со мной и сделай всё в точности, как я сказал». Вэи вновь оказалась заперта в клетке его неумной нежности. Такой горячей, что, казалось, в венах и артериях загустела кровь, отлившая от её щеки, на которую опустился целомудренный, изнемогающий в невообразимом жаре ощущений, поцелуй. Она молила богов, чтобы он не заметил оставленный падением шрам. Однако, обычно ястребиная проницательность, покинула Сасори, и он ослеп, словно Эдип, добровольно выколовший свои глаза за совершенное кощунство. «Я знаю, ты у меня так умна, так прекрасна… Не то, что эти недоразвитые выкидыши, которых я вынужден развивать до человеческого состояния», — она даже не желала спорить, понимая, насколько бесполезна полемика, когда всё внимание человека сосредоточено на запоминании любимого образа перед прощанием. — «Поэтому, прошу, всего лишь, в отличие от них, беспрекословно следуй предписанному. Позволь мне решить свои дела в покое, зная, что ты находишься в объятиях безопасности…» Вэи будто очнулась ото сна. В апартаментах было тепло и темно. Но она всё равно поёжилась и поспешила в гостиную. Словно бежала, скрываясь от ещё витающего в антикварной прихожей его аромата неистовства и древесины, и её запаха клубничного доната и горького страха. Посмотреть хотя бы серию какого-нибудь аниме не удалось, хотя Вэи и планировала. Её рука потянулась к пульту и упала безвольно. Её голову занимали мысли об усопшем Казегкаге. Её обострённая аварией впечатлительность выгравировала в сознании рассказ друга. Казекаге покинул корабль компании в тот самый момент, когда он маневрировал между рифами множества экономических и политических проблем. Лишившееся капитана судно, осталось без командования. Ненадолго. К последующему сожалению остальных членов экипажа… «С другой стороны, начинаю всё больше понимать отца Гаары… Вины Расы-сама не умаляет эта трагедия, но всё же… Разве можно со спокойной совестью сказать, что гибель отца не разрушила мысленный и сердечный покой восемнадцатилетнего юноши, который только в университет поступил, а уже должен был становиться во главе целой корпорации! И ведь Казекаге-сама был его родителем… Учитывая, что о бабушке Гаара ничего не рассказывал, возможно, тогда её уже не было в живых. Одинокий молодой человек оказался предан самому себе и прихоти коварных советников, которые, я не сомневаюсь, немало поспособствовали формированию его характера», — размышления влекли её в прошлое, покрытое пылью архивов и полок, на которых сохранились документы двадцатилетней давности. Вэи поджала ноги под себя. Длинный пеньюар аккуратной стопочкой занимал соседнее место, на котором обычно восседал Маэстро. Перед ним она не дерзала располагаться иначе, чем «элегантно». Однако он, должно быть, уже прошел регистрацию в международном аэропорту Нарита. Оттого её фривольная шалость осталась замечена лишь дамами, замершими в вечности в маслянистых мазка или влажной туши. Губы обволакивала лёгкая сладость рисового теста. Кислинка мандарина уншиу — вкус осени за окном. Через час уже нужно выезжать на встречу с американским послом… А в субботу можно свободно, без игры в средневекового соглядатая, выбраться на встречу с Шикамару, чтобы разузнать побольше о деятельности учителя, в которой он стяжал не меньшую славу, чем в искусстве хирургии… Она медленно разламывала во рту сладкий шарик десерта. Взгляд скользил по томным, в душевной изнеможённости прекрасным или воздушно-мечтательным лицам красавиц прошлого. В недавнем совершилось нечто, разнящееся столь резко с умиротворением на портретах, что мысли как будто делали кульбит, а тело пробирала колючая дрожь. «Но кто столь одарённый мог изобрести настолько искусный яд и так распланировать заказ, точно музыкальную композицию, гармония которой зависит от продуманности темы и тщательности создания каждого пассажа?» — Вэи вновь потянулась к пульту. Слишком самонадеянно, не имея на руках ничего, кроме пересказа наспех, пытаться найти виноватого в том, что не под силу было раскрыть даже самым матёрым профессионалам. Только пальцы соскользнули с пульта на мягкую обивку. Ногти беспомощно заскребли по холодной пустоте на месте маэстро… «Двадцать лет назад… Разве госпожа Чиё не рассказывала, что именно в шестьдесят пятом её внук стал тем, кого я знаю сейчас?»… Ей показалось, что летний зной погрузил гостиную в жаркую томность неги…