Часть 39: Три цвета времени

Два года назад… Тогда полыхало лето, погруженное во влажное неистовство атмосферы. В расплавленном солнцем воздухе таяли изумрудные листья деревьев, отнюдь не редких в районе Тиёда. Это уцелевшая крупица природы даровала благостное спасение от беспощадного зноя. Вэи нестерпимо хотелось мороженного, — она провела долгим, унылым взглядом тележку под розовым с белыми полосами навесом. Здесь всё было слишком дорого. Она не могла позволить себе из-за прихоти остаться совсем без ужина. Однако мысль о мороженном, этот заманчивый сладкий призрак, преследовал её до самого дома Маэстро. Мотидзуки, скромно прижимаясь к уголку невероятно современного и, более того, — поразительно чистого, лифта, — рисовала в воображении, как она обхватывает губами уже тронутый таянием дынный шарик. Прохладная сладость стекает тонкой струйкой по изнемогающей от жары коже… Ей было стыдно за свои мечты, не касающиеся предстоящего урока фортепиано и французского. Вэи попыталась было перевести представленное на язык обожаемого ею Гюго, но вышло не лучше, чем попытка Пьера Гренгуара привлечь внимание публики к своей мистерии. Она ощущала себя Квазимодо в великолепии этих апартаментов. Ей было болезненно сложно представить, что один человек может занимать площадь, на которой в её стране расселили бы минимум три полноценные семьи. Но и искренне радовало, что в Японии получалось было без страха занимать квартиры, которые можно позволить себе исходя из заработка. Вот однажды и у неё будет свой небольшой домик в Киото, подальше от шумных улиц, вблизи старинных храмов и древних лесов — безмолвных свидетелей истории… Одна, ужасная, развернулась в подъезде. Одному из соседей Сасори поплохело, и не успел он вместе с ученицей раскрыть учебник французского, как тишину потревожил отчаянный стук в дверь. Узнав, в чем дело, её проводник в мир высокой культуры сухо бросил невысокой женщине в шелковой домашней юкате «сейчас, госпожа Такахаси». Бледно-розовый цвет, зеленый пояс и изображение гвоздик — идеально подходит для этой поры лета, называемой Сёман — «Малое изобилие». «Пока что повтори прошлый материал, я скоро вернусь». Быстрый, неуверенный кивок — вот и весь её ответ. Однако робкая проницательность эмигрантки различила во всём его существе нежелание покидать свою обитель. Она приняла завуалированное фарфоровой холодностью лица раздражение как усталость. Он ведь так много работает. Она тоже в прилежности не отставала от своего мастера, а потому вовсе не сразу заприметила приход ещё одного жильца. Вэи как раз повторяла окончания прошедшего простого — Passé composé, — как вдруг голос госпожи Чиё раскатал её шёпот по блестящей пыли одиночества классной комнаты: — О, Вэи-чан, доброго денька. Смотрю, ты ещё не сбежала от моего внучка и его бесконечного ворчания. Хриплый смех вздыбил в груди едва успокоенный страх. Тот разбежался по телу мелкой дрожью, которая сотрясает мальчишку-воришку, пойманного за кражей хлеба. Она словно бы тоже незаконно отнимала пространство у этой маленькой семьи. Мотидзуки краем глаза заприметила движение сбоку от двери. Чиё-баасама с размеренной леностью царицы прошлась вдоль книжного шкафа красного дерева. Её взгляд со скучающей обыденностью прошёлся по корешкам старинных книг, запертых за тонким стеклом. Казалось, будто её вовсе не смущало присутствие Вэи и не стесняло так, как казалось скромной эмигрантке, представлявшей себя не менее, чем слоном в посудной лавке. Острое внимание пожилой женщины полоснуло по бледному лицу с лёгким оттенком нежного румянца у самых яблочек щёк. Сердце в груди как будто застыло под остриями мыслей и страхов. Вэи опустила голову. И всё же успела заметить, как госпожа Чиё, посмеиваясь, пошла, слегка ковыляя, к пианино. Солнечные блики яркими, выжженными до предела, полосами беловато-лимонного света ложились на дубовую поверхность. Эти лучи казались холоднее Северной ночи в столь нестерпимо жаркий день. Невысокий рост женщины напоминал Вэи о том, что она, вероятно, будет выглядеть примерно также в старости. Рыхлый живот подчеркивали складки чёрной майки, обнажающей морщинистое декольте и толстые, но удивительно подвижные, как у профессиональной пряхи, руки. На каждом толстом пальце шипело ярким золотом кольцо. — Я тут тебе, наверное, мешаю разучивать роль его покорной ученицы? Тогда Вэи подумала, что именно от своей бабушки Сасори унаследовал язвительность, проедающую сознание собеседника. В образующейся пустоте тут же забиралась и начинала роиться неловкость. Она покачала головой. Не зная, куда деть руки, решила сложить их на коленях, слегка подрагивающих под голубым хлопком платья с белым кружевным воротничком. А затем подскочила резко, чтобы как следует поклониться хозяйке дома. — Добрый день, госпожа Чиё! Вы не можете причинить мне каких-либо неудобств. — Ох, ну и вежливая же ты лгунья, Вэи-чан! Ещё как могу! — бабушка Маэстро навалилась бедром на крышку пианино так, как если бы оно было не более, чем незатейливым куском неотделанного дерева. Тёмно-баклажановая ткань сморщилась от соприкосновения с твёрдой поверхностью. — Просто не хочу вызывать инфаркт ещё и у тебя. Хватит с нас старика Такэмура. Внучок побежал его из объятий Будды вызволять. Хотя… — нарисованные брови (тогда Вэи ещё не знала о существовании «татуажа») поползи вверх в издевательском удивлении. — … я излишне льстива к нему. Скорее уж из-под носа страшного судьи Эммы Дайо придется Сасори вытаскивать дражайшего соседушку. — Это прискорбно… — лучшего ответа Вэи не смогла придумать. И, если бы даже у неё это получилось, то её желание блеснуть пассажем укротил бы страх оказаться осмеянной острой на язык женщиной. — Да, сейчас расплачусь, — массивные браслеты с шелестом прошлись по гладкой нотной бумаге. Толстые, обманчиво неподатливые пальцы обхватили «Романс» Сесиль Шаминад. Госпожа Чиё посмотрела на музыкальное произведение с бесчувственной скукой главы семьи, который каждое утро читает одну и ту же газету за столом. — Шаминад? Мой Сасори такое в шесть исполнял. Лестного, он, однако, мнения о твоих способностях. Вэи, сжавшей ладони на талии, в то мгновение и вовсе хотелось погибнуть от стыда. В буйных, кишащих адскими тварями, водах подземной реки Сандзу можно хотя бы укрыться от града пущенных в её сторону шпилек. Опустив голову, она не нашла в себе сил выдавить нескольких слов. Губы заклеймила неловкость. — Но да ладно, я же понимаю, что он у меня с детства с особенностями, скажем так. В отличие от него, я не требую у каждого человека соответствовать его уровню, — госпожа Чиё небрежно опустила музыкальные ноты на пюпитр. Казалось, что её тяготила некая мысль, не позволяющая ей на этой ноте оставить злосчастную девицу в долгожданном покое. Заведя руки за спину, она с важностью утомлённого нескончаемой вереницей битв полководца подошла к окну. Широкое стекло открывало вид на голубых атлантов небоскрёбов. Они возносились в безоблачное небо, разрисовывая лазурную канву белоснежными вспышками бликов. Вэи затаила дыхание — такой неприступной, зловещей, точно одинокая старая сосна на склоне горы, казалась ей эта женщина в отменном костюме, с неистощимым жалом яда на языке. Госпожа Чиё скрыла его, когда произнесла, глуше, задушевнее: — Девочка, скажи, что ты думаешь о моём внуке?.. Только честно, мне вот эти вежливые «прискорбно», «вы мне не помешаете» ни к чему. Мы не на свадьбе и не на поминках. Благо, не на моей работе. Так что говори смело, мне это… — тихий вздох потревожил чуткое сердце Вэи неприкрытой усталостью волнения. — … как бабке его знать важно. Ей отнюдь не хотелось переходить на фривольную откровенность с родственницей Сасори-сана. Разве можно столь наивно довериться словам о молчании, которое пожилая женщина будет хранить в случае, если что-то в её мнение покажется властной особе наиболее привлекательным? Или, наоборот. Неважно. Однако, сжимая пальчиками грубую, но такую легкую хлопковую ткань, Вэи подумала, а что ей, собственно, скрывать. Она придерживалась исключительно положительного мнения об учителе. Разве её откровение станет вредоносным? Едва ли. Только ей не дали и рта раскрыть: госпожа Чиё решила пояснением исполосовать в ней всякое сомнение. Голос пожилой женщины звучал, как проржавевшая, но ещё исправно рубящая врагов катана, встретившаяся с непробиваемыми доспехам противника. Таковым было неловкое молчание Мотидзуки. — Вэи-чан, я бы тебя не донимала своей старушечьей болтовней, если бы дельце касалось кого-нибудь другого. Мой внук, как ты успела заметить, обладает умом, но не чуткостью. Легче растворить хлорид серебра*это соединение малорастворимо в воде* в воде, чем увидеть его, отвешивающего кому-нибудь комплимент, а не словесную оплеуху, — глаза — темные, слезящиеся, похожие на жидкую нефть, поглощали её сгорбившуюся фигурку провинившийся школьницы. Вэи услышала сухой треск смешка, скрипучую поступь по паркету. — Поэтому дом наш — это склеп, но для живых. У Сасори и друзей то нет, потому что дураков на свете хоть и много, но ведутся они далеко не на высокомерную грубость… Рука, покрытая морщинами и пигментацией, как узорчатой бархатной перчаткой, опустилась на зонтик гейши, томно смотрящей на пианино. Яркие полосы тропически-палящего солнца всё также горели на лакированном дубе крышки. Вэи засмотрелась на игру света. Повернув голову, едва оступилась. Жидкая нефтяная чернота разинула перед ней пропасть в запутанный, слишком для неё сложный душевный мир госпожи Чиё. — … была только у него одна какая-то девчонка из Оксфорда. Черт её знает, где она сейчас. Небось сбежала от такого дружка… Но это было лет двадцать назад. Вот как раз когда мой Сасори стал таким, каким ты терпишь его сейчас. — Он… был другим раньше? — Какая догадливая! Шерлок в гробу перевернулся от твоей дедукции! — раскат смеха, точно стук молотка по крышке гроба уверенности девушки, совсем оглушил её. В ушах лишь неистово билось в безумном стыдливом трепете сердце. Казалось, парад решили устроить не на Красной Площади, но в её голове. — Совершенно. Его так одно событие переменило… расскажу, как только ты мне выдашь своё мнение. Считай, акцию для тебя устраиваю. Уверена, ты не привыкла, живя в Союзе, к тому, что твоё мнение кому-то важно. Она оставила без ответа сомнительную ремарку. Патриотизм задавило любопытство, жгучим нетерпением возмущающее раздробленные мысли. Вэи мягко, не замечая, проводила большим пальцем по голубоватым линиям вен на тонком запястье, которое она обхватывала дрожащими пальчиками. — Я… мне едва ли удастся выразить словами то, что я думаю о Сасори-сане, госпожа Чиё, — Мотидзуки опустила голову, избегая смотреть на статуэтку гейши, свет, и ту, чей язык резал острее бритвы, оставляя на сердце кровоточащие полосы раненной гордости. — Он… он ведь мой учитель… близкий человек, каковым я осмеливаюсь его считать… Тот, кого я равно почитаю и с кем желаю проводить часы редкого досуга, который Маэстро претворяет в незабываемые уроки. Воистину, его мудрость и познания его не знают границ, как гора Сун и река Ло, и я тоскую, как цветы темно-красного туна, начинающие плакать кровавыми лепестками о друге любимом. . — Словами то тебе, как раз, Вэи-чан, удалось выразить свои мысли на удивление недурно, — глухой удар шагов, отмерявших комнату, резонировал с обезумевшем сердцебиением в хрупкой груди, которая, казалось, треснет под гнётом любопытства и сомнений. — Настолько, что мне даже всплакнуть захотелось… Жаль, что я не подготовилась и не прихватила платочка. Просто, знаешь ли… — Шелест ткани перешептывался со скрипом дубовых половиц. — … не привыкла я к такому трогательному описанию поведения своего внучка… Необычного. Для его текущего агрегатного состояние уж точно. — Чем… оно… было вызвано? — Хах! — этим звуком Вэи будто огрели по затылку. — Да много чем… одно событие может изменить жизнь, несомненно, но последующие эпизоды уже производное самого человека, а не какой-то там Фортуны, рока, судьбы, или скучающего божества… Госпожа Чиё распахнула ставни, и в классную комнату, пыльную, законсервированную под тяжестью пожелтевшей бумаги и старинного фарфора, ворвался ветер, несущий свежесть и жар раскалённых улиц. Кофейный тюль вздулся, как беспомощный парус во время штиля, и опустился, когда потоки ослабли и теперь лишь едва-едва, лениво шевелили романс Сесиль Шаминад. — Ты ведь знаешь, что мой сын — отец Сасори, — и его мать погибли в аварии? Вэи вымученно кивнула — слова излишни. — Этот урод, Хатакэ Сакумо, «коноховская» шавка, сбил их, мирно возвращавшихся из лаборатории по оценке рисков в рамках фармакологического надзора, в которой оба работали, — боль, не знающая утешения, слилась с язвительностью, сплетаясь в повествование, душащее госпожу Чиё неизбывной скорбью, а Вэи — искренним сопереживанием. — Сасори тогда едва пять лет исполнилось. Он из жизнерадостного, пусть и совсем немного флегматичного ребенка, стал нелюдимым и ужасно замкнутым. И всё же… Кофейный тюль колыхнулся, золотой луч опалил горячей нежностью застывшую гейшу. — … сердце моего внука тогда ещё не окаменело. Он как-то продолжал верить в те самые концепты добродетели, то, что в людях есть нечто хорошее, пусть он и сомневался, споря с древними, что оно зарыто в душе каждого. В общем… у меня была надежда на то, что он вырастет счастливым человеком и обзаведётся семьей. Банально? А что в этом мире есть оригинального? Одинокий человек влачит безрадостное существование, о каких бы там принципах или более высоких целях не говорили эти философы — те в жизни были просто невыносимыми мужиками, с которыми даже тараканы не уживались. Смех госпожи Чиё уходил в глубокий вздох, утопающий в скрытом, спрессованном чувстве, чёрном, как круги перед глазами Вэи, зажмурившейся от ослепившего её блика солнца. Гейша как будто печально улыбалась этому диалогу двух непохожих женщин, связанных одним господином. — Только, чем старше становился Сасори, тем меньше верил в свои идеалы. И глаза ему открыла всё та же проклятая «Коноха», чёртова дыра, чтобы провалилась она в ад… Вэи вздрогнула под тяжестью взора глаз, чёрных, как та история, что оставила глубокий след в душе студентки. Она, затаив дыхание, словно перед выстрелом, не могла до конца поверить в реалистичность того, что пришлось пережить её Маэстро. Казалось, будто перед ней калейдоскопически разворачивают детективное повествование в духе тех заграничных фильмов, которые крутят в местных кинотеатрах. — Дружок его, малолетний идеалист-дурак, да на свою беду ещё и журналист, Комуши его звали, вдруг выяснил, что «Коноха» подкупает инстанции, и те с закрытыми глазами пропускают откровенно не до конца проверенные лекарства в производство, — усмешка разорвалась скрипом в волнообразно-мягком шелесте тюля и голубого платья на лёгком ветру. — Да и отходы лаборатории утилизировали самым дешевым и надежным способом — сливали себе в речку, а рыба там дохнуть и начала. Вот с этих отравленных рыбин Комуши и клюнул на крючок славы. А та его и дёрнула, да прямо в воду! Плюх! И нет ни статьи, ни Комуши. Так, некролог на последней странице в газетке, где он работал. Просто кретин чистейшего образца — решил без связей в одиночку бодаться с крупнейшим игроком на рынке, но Сасори то ведь им дорожил, с этим не поспоришь… И Вэи не осмелилась вымолвить и более-менее членораздельного предложения. Зато ей хватило смелости признаться учителю в том, что его бабушка поведала ей о выбитом на гранитных плитах прошлом. Всё равно от проницательных карих глаз не укрылись малейшие изменения в настроении «милой ученицы». И её вранье, сдобренное вечной попыткой отвернуть от него взгляд, только распалило его негодование, потушить которое было под силу лишь правде. К тому же, госпожа Чиё не упоминала, что рассказывать об этом диалоге — нельзя… — Старая сплетница, — резюмировал любящий внук, с хлопком закрывая крышку пианино. Пыль танцевала балет в исступлённо-ярком свете, ложащемся прозрачным газовым покрывалом на полированный дуб. — Да, Комуши действительно погиб при невыясненных обстоятельствах. Однако, судмедэкспертиза установила самоубийство. А я, хоть и врач, но хирург, и уж точно не мне спорить со специалистами в своей области. — Вы… не верите в то, что эта трагедия… она как-то подстроена? — Вэи опустила ладони на колени, находясь в полном измождении душевных сил. Госпожа Чиё с жадностью голодного вампира выпила из неё те хлипкие положительные эмоции, которые не успела растопить жара. И, словно истощенный бедуин, молодая эмигрантка, соскребая капли уверенности, смогла найти в себе силы задать столь щепетильный вопрос. — Я верю лишь в то, что доказано. Участие «Конохи» в суицидальном инциденте Комуши можно отнести в данную категорию, только будучи фанатом заговоров масонов или моей бабушкой, –лицо Сасори — непроницаемая маска лишённой эмоций холодности. Вэи обожглась о неё взглядом и отвернулась, пристыженная своим легковерием. — Какой бы умной женщиной Чиё-баасама не была, она уже изрядно постарела и поглупела. Не верь в эти сплетни. Комуши мог хоть поскользнуться на том мосту. Старинная арочная дуга, недалеко от Мейденхед бридж, это в графстве Беркшир. Он там навещал юриста, которого черт знает где отрыл. Ему ведь нужна была помощь в том гиблом деле, гордо именуемом «журналистское расследование». В его голосе не слышалось сожаление или скорбь. Вэи верила, что маэстро запрятал эти чувства в ту глубину личностного, доступную лишь ему одному и существующую лишь для него одного. Ведь более никогда, после этого достопамятного солнечного дня, он более не заводил разговора о Комуши или родителях. И всякое случайное упоминание прошлого вызывало в нём лишь тихое, выраженное в сухой усмешке, раздражение, которым он оперировал не хуже, чем скальпелем, отсекая любую попытку пробраться в потаённые уголки его личности… Тем более сложной, чем более Вэи узнавала о её гранях, доселе укрытых за занавесом теней.

***

«Значит, двадцать лет назад произошла трагедия, в которой чисто теоретически участвовала «Коноха», и именно тогда Сасори окончательно изменился, став таким, каким я знаю его сейчас?.. Насмешливым мизантропом или мафиози, упоминание имени которого подобно выстрелу себе в ногу? И вдруг, словно случайно, именно в семьдесят пятом, погибает при невыясненных обстоятельствах Казекаге-сама…» — тревожная мысль, которая, словно инфекция, проникла в открытую рану сердца, распространяла тлетворное влияние на весь организм, заражая чувства неясными подозрениями, подтачивающими уже давно растаявшее спокойствие. — «И как раз примерно двадцать лет назад он перестал общаться с той преинтереснейшей женщиной, Моти. Слишком много раз «двадцать» отмечает черным предзнаменованием всякое событие, связанное с маэстро — потеря друга, коренное изменение в характере, прекращения общения с давней знакомой… Однако, в те годы Сасори ведь учился в Оксфорде, а этот университет, даже я знаю, находится где-то в Англии, в то время как Казекаге-сама погиб в Япони…» Каждая теория казалась более безумной и менее правдоподобной, чем предыдущая. Ей даже на мгновение представилось, что эта Моти как-то связана со случившейся трагедией. Не зря ведь с её губ, где-то за непомерной длинной проводов, сорвались, точно кольца дыма из глубин курительной трубки, слова: «Ой, ну я бы с таким… другом тоже не сильно бы разбазаривала такое добро, как имя». Вэи, прижимаясь горячим лбом к ледяному стеклу такси, невидимо для щуплого с седыми волосами водителя, сгорала от чахотки не унимающегося шабаша теорий. «Маэстро слишком замкнут и горд, чтобы позволять каждой и каждому общаться с ним в той… крайне свободной от этикета и минимального уважения, манере. Он не был зол, но и удивлен тоже. Так не ведут себя люди, которым звонит некто, с кем они делили юность… Но словно бы маэстро желает, чтобы я думала, будто ему безразлично, словно он в действительности не поддерживал связь с этой женщиной после… гибели Комуши?» Её ждал чрезвычайным и уполномоченный посол, Джон Смит. Она жаждала и жила не предстоящей встречей, а тенями прошлого, что, выходя из Аида, нарушали беспечный покой ныне здравствующих впечатлений. Деталь… Вот чего ей не хватало! Маленького звена, что скрепит воедино цепочку событий, слишком явно и в то же время фантасмагорично связанных между собой в тонкую золотую сеть, усмирившую и эту неподатливую, изменчивую судьбу. Её сплёл человек, уже находящийся над океаном. Боль и облегчение расставания. «Только Шикамару и его правде под силу стать розетским камнем, благодаря которому можно раскрыть смысл непереводимой интриги…» — взгляд плыл вслед за нескончаемым потоком машин, тянущимся, словно косяк разноцветных рыб, в разжиженном аквамарине неба. Нагие деревья сгруппировались у обочины, словно стены кораллового рифа. Блики звезд казались игрой света далеких светил, чья мощь угасала в океане. — «Ведь Сасори нет резона мстить «Суне»… Именно «Коноха» отняла у него тех, кем он столь сильно дорожил. Зачем ему могла понадобиться смерть Казкаге-сама? Впрочем, я о нем совсем ничего не знаю… Только алогично получается: тогда маэстро, пусть его гений и сиял, подобно триумфальному венцу, всё же оставался незначительной фигурой, к тому же проживающей в Англии… Отчего бы ему лично ненавидеть — какое сильное слово! — дедушку Гаары? Не сходится… Кажется, я брежу. Обвиняю маэстро в том, чего он и совершить не мог… Как же мерзко». На душе скребли кошки. Однако прогнать докучливое ощущение у Вэи не получилось. Лишь усмирить на время. И это смог сделать никто иной, как её весьма почтенного возраста, но совершенно недавно приобретенный знакомый…

***

— Вам так не понравился гранатовый сок? — Отнюдь… мне просто так понравился фонарь. Вэи не потрудилась отметить, какой из плеяды бумажных светильников ей конкретно приглянулся. Скорее, тот, в форме карпа, раскачивающийся, плывущий на месте. Всё здесь двигалось в застое. Красные огни мерно раскачивались над головами людей, обезличенных и одинаковых, точно массовка в мультфильмах. Языки смешались воедино. Рокот голосов казался шумом Токийского залива, который виднелся за узкой полосой деревянных стен мрачной бездной. По её поверхности гуляли искры и туристические кораблики. Вэи поглубже вдохнула аромат жаренной в специях рыбе и сырой осени. Жизнерадостность крохотного ресторанчика, специально для иностранцев сделанного под традиционный японский стиль с европейским аллюром, не контрастировала, но как-то мягко, практически ненавязчиво гармонировала с безмолвным умиранием природы. Оно было отмечено прощальным листом, оранжевой слезой проскользнувшим над высоким запотевшим стаканом с рубиновым соком. Изумрудный манжет пиджака расцветил темноту, когда Джон Смит потянулся, чтобы отпить полупрозрачно-оранжевого умесю. — Вы умеете потрясающе ставить собеседника в положение дуралея, — мягкая усмешка не кольнула, но успокоила, обласкала слух. — Так как он, в данном случае, я — совершенно равнодушен к этой бумаге, покачивающейся на ветру. — Вы всего лишь, на ваше счастье, лишены сентиментальности, Джон-сан. — Чему мне радоваться? Однообразным будням и приземленным страстям? — Истине, не расцвеченной розовым цветом несбыточных грез. — Радоваться истине — тоже самое, что, улыбаясь, заливаться смехом на бойне. Весьма… противоречивое занятие, вы так не находите? — густая бровь приподнялась вместе с рукой, сжимающей слегка запотевший стакан сливовой настойки. Вэи кивнула, и красному туману фонарей не завуалировать в этой томной, знойной пыли улыбку. Мрачная метафора жестко расходилась с подтруниванием явным, не прикрытым даже таназанитовым мраком. В нём она отчётливо слышала ноты терпкого, как тёплая кожа и амбра, аромата, сидящего на Джоне Смите, точно невидимое пальто. Его собственное висело на расположенной внутри заведения напольной вешалке. Рядом, оттеняя роскошь и тяжесть, висело её серое пальто, на которое не ругался разве что мужчина, сидящий перед ней с расслабленностью человека, у которого под контролем всё, даже жизнь. — Почему же, весьма даже приятное… Вот, например, разве не истинно то, что это место кажется уголком рая в шуме суеты мегаполиса? — Вэи обратилась взглядом, душой и всем своим существом к темно-коричневым деревянным панелям зданий, иллюзорно соприкасающимися с сапфировой гладью моря. Массивные камеры видеонаблюдения, наружные кондиционеры и вентиляторы терялись среди вывесок, фонарей и тех редких цветов, которые благоденствовали даже в пору увядания. Джон Смит смотрел на неё, увлечённую безмятежным спокойствием райончика шумного, потому что тут люди веселятся, а не решают насущные дела. Большим и указательным пальцами он поправил манжет белой рубашки. Терпко-красный луч объял звездную белизну алмазов, окольцовывающих циферблат «Harry Winston». — Полагаю, мы всё же изначально говорили о более глобальных истинах. Но, право, зачем себя удручать подобным вне работы? — мистер Смит приподнял бокал, в котором выдержанный сливовый сок нанко обнимал кубики подтаявшего льда. — Иначе мы будем самыми первыми дураками во всей Японии. Вэи кивнула, изгоняя призраков настоящего, растаявшими в череде шагов официантов и звоне стаканов. Русская эмигрантка чокнулась с американским дипломатом. — Тогда отпразднуем нашу победу над рутиной! — Точнее сказать, вашу, я всего лишь рядом стоял в качестве группы поддержки из одного человека, — смешок, рокочущий непринуждённой весёлостью, напомнил Вэи веселье отца, который также, как и мистер Джон — умел пошутить, никого не обидев. Однако её родитель никогда не носил рубашку так, с расстегнутыми верхними пуговицами. «Папа терпит любую жару, повторяя, что лучше он будет мокрым, чем голым», — кислый холод сока опалил истерзанное першением горло. Она пыталась отдаться веселью, но тонкая печаль подмывала радость, точно струйка источника, точащего и без того уже крохотный камушек. А ведь и он некогда был грозным булыжником… Её взгляд путался в переплетении проводов, вывесок с яркими иероглифами и красных бумажных фонарей. Однако краем глаза она улавливала, как поднимается с каждым вдохом крепкая грудь, покрытая жесткими чёрными волосами. — А большего и не надо для вдохновения и счастья, — бледные пальцы легли поверх расплавленного рубина сока, застывшего за прозрачными стенками стекла. — Все лидеры держав в этот момент с вами единодушно не согласились, — мистер Смит ей почтительно улыбнулся, а официанта подозвал кивком, чтобы тот оформил заказ. Ещё порция умесю и дынное мороженное. — Я, на своё счастье, маленький человек, мне и вправду не понять мыслью власть имущих, — Вэи поняла, что игнорировать присутствие собеседника настолько же некультурно, как и читать во время разговора. Она заставила себя прорваться сквозь передовые отряды горечи, к центру, в котором сидел он — мистер Смит. Спокойный, словно дракон, величественно возлежащий в туманной дали гор. «Вот бы впитать эту стойкую уверенность и каменную непоколебимость!» — мечта растаяла улыбкой на тронутых розовым блеском губах, когда серые глаза встретились в учтивом контакте с золотисто-карими глазами. — И, между прочим, я не могу уразуметь, отчего вы приписываете все заслуги мне, если именно вы вызволили меня из окружения рутины и привели в это чудесное место?! Мне ранее даже не доводилось слышать о таком. Хотя, признаюсь, я имела наглость полагать, что знаю Токио достаточно неплохо. — Потому что я имел счастье встретить вас на том гала-балу, и именно ваша хрупкая ручка вытянула меня из бюрократического болота моей работы, — его иссушенное годами лицо, отмеченное палящим солнцем курортов, выражало лёгкую, как будто ленивую задумчивость — личину искренней серьёзности. Её дыхание замерло над поцелованном бледно-розовым стеклом, когда она увидела лёгкое золотистое обрамление света над его пепельными с чернотой волосами. Неизменный правый пробор небрежно растрёпан ветром и усталой рукой. — Поверьте, я не льщу вам. Слишком устал на работе. Наш диалог… он вдохнул в мои лёгкие воздух какой-то особой свободы, такой же прекрасной, как Statue de la Liberté . Официант в красной рубашке, черных штанах и белом переднике принес им заказ. Вэи с мягкой осторожностью набрала ложечкой белого мороженного, а мистер Смит неспешно, смакуя потягивал полупрозрачно-оранжевое сливовое вино. — Между прочим, она действительно весьма недурна собой. Вы хотели бы ее увидеть? Его золотистый взгляд пёк воображение, словно полуденное знойное солнце. В этой духоте, размазанной ветерком по телу, словно мягкая нега карамели, Вэи вообразила далекую полосу берега, теряющиеся на фоне неба стекла небоскребов, и зеленоватую женщину в лучезарном венце, протягивающую к светилу факел. Вздох сорвался с её и его губ. — Да, конечно же! Это ведь… так чудесно… Мистер Смит наклонился вперед. Белая рубашка и изумрудный пиджак прошли сквозь шафрановую занавесь света и пыли, мерцающих сложным узором над деревянным столиком под красным зонтом. Вэи совершенно невольно приложила задрожавшие ладони к груди, подчинившейся тремору напряжения. Воротничок белого в мелкий цветочек платья подмят. Шейные позвонки напряженно упираются в искусственный жемчуг ожерелья. — Тогда прилетайте в Штаты, Вэи-сан. Я лично встречу вас и заблаговременно распоряжусь, чтобы никто долго и придирчиво не разглядывал ваши документы на пропускной, — его широкая ладонь потянулась в приглашающем жесте. И Вэи приняла его, но не предложение чрезвычайного и уполномоченного посла. Мелькнул темно-синий подол платья, чёрные брюки официанта, светло-зеленый рукав кимоно. В медленном танце кружилось несколько пар, в том числе и они, взрослый мужчина и девушка, чья легкость, молодость и бледность оттеняли выработанную годами стойкость и знойную сдержанность партнёра. Он не настаивал, но напоминал: — Это не одноразовая акция доброты вне сезона, Вэи-сан. Я со всей серьезностью заявляю, что готов принять Вас в Вашингтоне в любое время, кроме того, когда я буду на миссиях. Впрочем, — усмешка задела его обоняние терпкостью алкоголя и крепких сигарет с нотками хрустящей на зубах мяты, — вы не относитесь к тому подвиду людей, которые так любят пугать хозяев своим внезапным появлением на пороге. — Я тайно не работаю в налоговой, честно! — Вэи одарила его ароматом дынного мороженного, клубничной карамели и горьких «Sobranie Black Russian». — Я даже не сомневаюсь. Знаком лично с теми, кто несет там службу. Вы крайне мало на них похожи, — изумудно-белый костюм и платье в цветочек соприкоснулись в тесном поцелуе тканей. Застыв на его груди, Вэи безвозвратно погрузилась в овеянную ароматом салона «Rolls-Royce» иллюзию спокойствия, созданную горячей ладонью на талии и мягким тембром у уха. — Это поражает. Я заранее попрошу прощения, прежде чем вы, оскорбившись, отдавите мне пальцы и оставите в мою наглую личность в заслуженном одиночестве… — Что вы такое говорите… — Вэи выдохнула усталое непонимание в средостение широкой груди. — Правду. — Мистер Смит то ли специально, то ли намеренно провел подушечками пальцев по её запястью так, если бы оно было грифом скрипки. — Вы слишком хороши душой, и мне хватает — пока что — совести не смущать её безмятежность пустозвонным громом ярких слов. Я, по правде говоря, не понимаю, как вы не погрязли в застойной рутине будних дней. Ведь вы — простой офисный работник. Раскружив её, любовался, как подол платье разворачивается, словно кувшинка белоснежной лилии во тьме. Вэи взмолилась ками, чтобы, запутавшись в ногах, не упасть. Однако в её голове пылали строки: На самом деле, Много слов не надо. Как и в трепете Полевых цветов на ветру, И в малых жестах Есть свой блеск. Вэи обожглась о них и мистера Смита, когда он, притянув, заключил её в эмоциональном порыве танца. Остальные пары плыли вокруг разноцветными бликами мягкой палитры Рафаэля, и Мотидзуки чудилось, словно она оказалась заключена в полотне, висящем у какого-нибудь бизнесмена на белоснежной вилле в Италии. — … я говорю это не с целью придать себе большую значимость, а вас — унизить. Однако, будем откровенны, жизнь «белого воротничка» труда, однообразна и рутинна. На работе похожие задачи с редким разнообразием; вокруг вечно те же стены и люди, которых узнаешь по аромату духов или любимого кофе; и маршрут такой же однообразный, как окружающие лица, за исключением разве что случаев похода в больницу или магазин. Воистину, это незавидная участь, я признаюсь вам откровенно. И это давление нескончаемого однообразие, сломит даже Атласа, держащего на плечах весь свод небесный. И всё же… «Кто-то должен и выполнять такую работу, какой бы монотонной и неинтересной она не казалась», — Вэи закончила предложение за него, без обиды, однако с болью человека, ослепленного тем, что «розовые очки» беспощадная реальность разбила стёклами внутрь. — … вы сохраняете широту познаний и мысли, уходите прочь от догм и рушите все мои представления о том, что рутинная работа неизменно приводит к застою когнитивной деятельности. Мистер Смит отвёл её к парапету и, облокотившись о тонкое дерево ограждения, посмотрел на неё, стоящую слева. Хрупкий профиль в белом платье, казалось, был подснежником, что непременно должен исчезнуть, когда погаснут фонари и звезды, и окончится волшебство, расцвечивающее холодный мегаполис красками эмоций, жизни. Мягкая линия подбородка, неровность горбинки на носу и розовая линия губ касались далёкого урабаничстического пейзажа трафаретом прошлого, приложенного к зияющей ране настоящего. И эта чёрная, русская коса… — Как? — Чтение. Мечты. Дружба. Вэи повернулась к нему и застыла. Настоящий Джон Смит казался холоднее той самой Statue de la Liberté, которая также грозно возвышалась на фоне сапфировой воды, как и он сейчас. Суровый. Неприступный. Непреклонный. «Уставший…» — подумала она с сожалением и протянула руку, сама не зная зачем… Поддержкой коснуться плеча? Не успела опомниться. Убрать. Поразиться собственной смелости и глупости. Мистер Смит поймал ладонь в воздухе, притянул к губам и, смягчившись в лице, коснулся расцарапанной кожи сухим поцелуем. — У меня есть только первое. — Теперь и второе… Вэи переглянулась с американским послом. В янтаре его глаз застыло слишком сложное чувство, чтобы столь молодая девушка могла его понять. Разве что благодарность… её она отделила от калейдоскопа эмоций в ночи, купающейся в шафрановом свете бумажных фонарей.