Часть 49: Эпилог pt.2 Финал!

Мито практически разорвала свой браслет от «Harry Winston». Нервные пальцы силились вырвать бриллианты и изумруды из кастов. С таким нетерпением пытаются выцепить гранатовое зернышко из плода. Обычно бесстрастное, насмешливое лицо застыло маской боли, терзающей нутро до такой степени, что уже невозможно принять выражение, могущее хотя бы на сотую долю показать истинное страдание. Волнение за родного человека. Тобирама отвернулся. Сам был не лучше. Спина болела воспоминанием о крушении. Он упал с высоты, но смог выбраться из горящего вертолёта. Гибель оставила на спине следы своих когтей — искажённый металл оставил на коже вечное напоминание о том, как близок и неожиданен может быть конец. «Нет… Мы успеем. Мои люди вовремя заметили слежку за Узумаки. Раз я не мог подобраться к ней прямо, пришлось играть роль опекающего родственника. На ближайшей заправке те двое купили две канистры бензина. Опрометчиво. Нужно было заранее озаботиться. Значит, приказ поступил срочный — не было времени на тщательную подготовку», — он ощущал, как жгло старые раны. Всем телом он ожидал, что и этот вертолёт окажется неисправен. И всё же не происходило ничего. Разве что Мито волновалась, а его кузен нервно перебирал документы. Тобирама не думал о том, что с ней могло что-то случиться. — «Вэи ухитрилась выскользнуть из лап главы ублюдков. Не сомневаюсь, что и на этот раз её русская настойчивость и непробиваемое упрямство выведут её из опасности. Уверен, до начала пожара мы не успеем…» Сквозь плотный серый туман туч прорвались алые вспышки. Они приближались по мере того, как вертолёт шёл на посадку. Чёрный лес, словно картонная декорация, намокнув под дождём, сгибался, кренился вниз, к сухому ложу пожухлой травы. Она уже горела вокруг замка. Пылая в жадном пожаре, он взирал на вереницу машин с гордостью последнего защитника давно павшей крепости. Он стоял до последнего — последним его и казнили. И теперь останки взирали чёрной пустотой проёмов на красные огни полицейских сирен, жёлтые всполохи фар машин соседей и прессы. Папарацци уже вовсю орудовали на месте, обещая предоставить японцам утром вдоволь насладиться свежими фотографиями произошедшей катастрофы. — Наруто, где же он? Мой Наруто… — Мито уже была готова выходить из вертолёта до того, как тот приземлится у подножия холма. Место было отдано под посадочную площадку полицией, предварительно оградившей его лентой. — Жив. Здоров. Болтает, — сухой ответ Тобирамы застрял в горле вопросом, который он не мог, но до боли в побелевших костяшках жаждал задать: «Вэи, где же моя Вэи?» Красные глаза не вылавливали ничего из размытого дождём пейзажа, кроме чёрного обломка шато и его кровавого убийцы. Пилот выпрыгнул из кабины и помог выйти почтенным господам. Секретарь Мито и его племянник тут же открыли над их головами зонты. Не сговариваясь, те широкими шагами направились к сержанту местной полицейской станции. Офицеры высшего ранга скоро столпятся здесь — шутка ли, нападение на главу гиганта «Суны», племянника председателя «Uzumaki Bank», и ту, о которой не думал никто, кроме него. Однако Тобираман не подал вида. Принялся холодно расспрашивать раскланявшегося, раскрасневшегося сержанта. Бедолага в первый и, вероятно, в последний раз в жизни лицезрел столь известных и уважаемых особ воочию. Упасть в грязь лицом никак нельзя! Хоть он и запинался немного, но всё от волнения. — Пострадавшие? — Ну… уважаемый Узумаки Наруто-сан в полном порядке, господин Собаку но Гаара-сама так же не получил ни единого ожога… Сердце Тобирамы застыло как канатоходец перед падением в разверзнутую бездну, кишащую ядовитыми гадами и мерзкими пауками. Они будто заполнили его лёгкие, не позволяя сделать лишний вдох. Копошились внутри, обвивали склизкими телами и мохнатыми лапками сердце, щекоча его неизвестностью перед вестью. Но какой? На полном, румяном лице с упругими щеками и грустными, преданными собачьими глазами, — ни намёка на её состояние. Красные всполохи огня и полицейских сирен мелькали на усталом лице, словно тени невидимого витража. — … только гражданка Мотидзуки Вэи пострадала. Её… ну… настигло огнестрельное в правую лопатку. Медики уже готовятся увозить. В сознание она не приходила, её доставят в ближайший госпиталь… Тобирама уже не слышал ничего. Его оглушил тот роковой выстрел. Среди гари и тьмы он стоял один, ощущая, как тяжесть невидимого оружия, причинившего ей боль, могущего стать для неё — орудием убийства — оттягивает именно его руку. Руку, не поднявшуюся защитить её. Дважды. Сенджу напугал бедного сержанта невидящим стеклянном взором лишённого чувствований чурбана. Ему не позволили даже поскорбеть. Остался лишь холод и дождь, намочивший офицера, но не попавший на идеальное тёплое пальто бизнесмена. Он краем уха услышал свой голос, отдавший приказ следовать за ним. Полиция и без него перекроет въезды в город. Их с Мито ребята уже прочёсывают районы. Ему оставалось лишь последовать за взволнованной женой брата, которая бросилась к племяннику, сидящему возле каталки. Хрупкое тело под белой простынёй. Тобирама едва не растолкал всех к чёртовой матери… едва не бросился к ней, как влюбленный дурак из фильмов… едва не упал на колени перед каталкой, уверовав во всех богов, лишь бы только помогли… Едва… Произнёс: — Я же говорил. В порядке он. Мито кивнула, не замечая за обычной каменной маской кровоточащее страдание ледяного мужчины. — Ага, я чуть там не умерла от волнения… Наруто, ты как? Сержант Ямата сказал нам, что ты цел. Она побежала к нему на чёрных дизайнерских каблуках по мягкой грязи. Та, безжалостная к деньгам и красоте, оставляла отметины на белоснежной ткани брюк. Дождь запутался в волосах, алых, как будто продолжающих алое буйство пламени. Тобирама смотрел на это проявление родственных чувств с какой-то отстранённой болью безразличия. С этим всё в порядке. Почему, среди них троих, именно она?! «Нужно поторопить медиков, чего медлят!» — подумал он, неспешно, чинно сходя с места. Он едва не побежал… Едва… — Да всё в порядке, тётя… Онее-чан! — Наруто всхлипнул, а врачи лишь удручённо прошептали. — Господин, ну там этого преступника поймали! Дорогу своей машиной загородил. Мы никак иначе не выедем. Нужно подождать, пока машину заберут. — В Университетской больнице Токио на крыше есть вертолетная площадка, — Тобирама возник перед заплаканным юношей, словно волшебник из древних сказаний. — Используйте наш. Она… Его голос осёкся, потеплел на йоту, незаметную ни для кого, кроме той, которая не могла слышать его. Сенджу едва смог совладать с собой и не обхватить ладонями бледное, практически кукольно-неживое лицо с застывшей на нём мукой. Руки в чёрных перчатках дрожали. И он скрыл их в карманах пальто, как и нежность за командирской холодностью. — … вместится. — Ой, я тогда Гааре маякну, чтобы свой отзывал! Щас всё будет доктора-хорошие, всё сделаем! Только онее-чан, прошу, вылечите! — Наруто боязливо коснулся её лба. Как будто его мальчишеская нежность могла сделать хуже той, которая находится на грани… Когда он убежал, Мито сухо отметила: — Твоя ведь русская? Наконец-то Тобирама мог вымолвить то, что жгло язык и прожигало сердце: — Моя…

***

Жизнь и смерть — в чём разница? Что из двух состояний есть сон, а что — явь? Какие сны в том смертном сне приснятся, Когда покров земного чувства снят? Ответ — возможен ли? Разве есть разум, тот, которым учат руководствоваться на протяжении всей жизни, там, где её след обрывается… И вдруг оказывается, что эта полоса — не нескончаемые борозды саней на белом снегу, оставленном навеки застывшем, нерастаявшим на полотнах известных и совсем безымянных мастеров. А что значит имя, когда «покров земного чувства снят»? Ведь там, где она обитала, не было ни языков, ни обозначений, ни иерархий. Лишь бесконечное, точно ночь на Луне, чёрное небо, которому нет конца и края. Здесь, в застывшем кратере, где приютилась, точно в колыбели, её душа, господствовали холод и темнота. Однако не те, что пугают, когда поздно бежишь домой по пустынной улице… В этом пространстве, безграничном и безбрежном, не могут существовать те создания, чья воля наносит вред желаниям того существа, которого избрали жертвой злодеяния… И концепта «добра»-«зла» в космосе нет. Лишь пустота. Тьма и свет. Инь и Янь. Она слилась со всеми светилами и материями в неощутимую ткань творения. Словно следуя за полётом Люцифера в «Потерянном Рае», она погружалась всё глубже в море пламенеющих масс, твёрдых тел и межзвёздного вещества. Ей не было «плохо» или «хорошо». Она просто была. Здесь этого достаточно. И Вэи не думала возвращаться в мир… Её выдернули. Вырвали, как плод из чрева прародительницы. Грубо. Беспринципно. Резко. Она противилась, возвращаясь в космическое лоно, но её вынимали оттуда вновь и вновь, требуя рождения, борясь за жизнь, отгоняя смерть. Она видела белую полосу на жёлтом потолке. Мямлила невразумительное: «Будет вам!» Добавляла: «Хватит!», когда руку кололи чем-то острым. И засыпала вновь, попадая в нескончаемый круг пробуждений и забытья. Ровно до этого дня, когда тело окончательно поддалось теплу Земли, в страхе отринув студёные прикосновения Вселенной. Она проснулась окончательно. Пусть и не сразу, и даже не через несколько часов, Вэи в полной мере осознала, что пожар осушил, словно танцовщица фламенко бокал вина, шато дотла. Остались лишь пустые стены. И небо очистилось от ночной грозы, и самой ночи тоже, оставив дню права на безграничную власть над кусочком земли, прозванной «Японией». «И рана… Не затянулась, но уже причиняет меньше мук… Или, что вернее всего, обезболивающее подействовало», — её взгляд блуждал по катетерам, прячущимся под белой повязкой на руке, отмеченной множеством тёмных точек, словно поверхность Луны — кратерами. Невольно, Мотидзуки ощущала себя космонавтом — вокруг мониторы, мигающие, издающие протяжное, синхронное, монотонное и какое-то жалобное пищание. Зелёные цифры бесконечно меняются. Змеи графиков медленно ползут вверх и опускаются вниз, исчезая за белой границей экранов. Только за иллюминатором-окном вместо темноты бесконечной вселенной — яркий свет земного, ограниченного дня. Вэи постаралась двинуться, почесаться. Однако собственные руки казались чужими, марионеточными; и она, как новичок-кукловод, лишь только и делала, что неумело дёргала за ниточки, наблюдая за беспомощным страданием подчинённой куклы. Пришлось сдаться — беспомощности, мыслям. «Лежу ли я в какой-нибудь китайской провинции? Или же до сих пор нахожусь в тисках Хонсю?» — и сказать было столь сложно! Вокруг — капсула из белых стен. Ничто не отмечено признаком принадлежности к какой-то конкретной державе; она могла с равной долей вероятности находиться в Японии, Китае или России. Только глубокое, тихое одиночество намекало на то, что это была реанимационная палата высшего уровня. — «Но госпожа Моти ведь могла позаботиться об этом! Разве нужны ей лишние толки? Не каждый день обычные девушки получают подобный… криминальный удар в спину». Она боялась повернуться до прихода медсестры. А как вызвать — неизвестно. Обилие кнопок лишь увеличивало нерешительность в мозгу, не привыкшем к подобным технологическим задачам. И она была вынуждена, как путник, очутившийся в белесом водно-воздушном пространстве «шань-шуй», плутать среди тумана, слившегося с небом и рекой долины, поднимающейся над маленькой головкой крошечного путника, ничтожного перед древними соснами и каменными массивами. Таковыми были её размышление о прошлом и будущем, которое она выбрала во имя своего спасения и всеобщего спокойствия. «Воистину, по воле Неба — даже мирный город, в моём печальном случае, жизнь — полем боя может стать», — она могла лишь лежать, вспоминая строки песен, оставшиеся в её памяти отзвуками трудного, но всё же безмятежного для разума и души прошлого. Чтение перед парами, в рабочую смену, после напряжённого дня; во время дождя и знойной летней жары, плавящейся стрекотанием цикад под окном с прилипшей к нему мошкарой. Как же было хорошо! До того момента, пока к ней не пришла медсестра, заговорившая на японском. Вэи всё поняла. «Не удалось…» — она улыбнулась грустно и как будто обречённо: радость от того, что не приходилось ампутировать свою жизнь на «до побега» и «после эмиграции» соединилась с холодом от осознания — игра в смерть ещё не закончена. Поставлена на паузу. Однако до конца — победного или фатального — далеко. Идеальный момент, когда её душа исчезла с радаров начальника и бывшего учителя, упущен. — «И Моти точно улетела. Ей нельзя было испытывать судьбу с таким же парадоксальным упорством, каким то делаю я». — Вэи-сан, какое счастье, что вы очнулись! — высокая девушка с прической, как у Одри Хэпберн, и лицом фарфоровой гейши остановилась возле её постели, не забыв про почтительный поклон. Чёрные глаза выражали неподдельное довольство. — Как вы себя чувствуете? — Живенько… — громкие мысли сменились тихими словами. — Мне радостно это слышать. Что-нибудь болит? — Удивительно, что нет… — Прекрасно. Мы вкололи вам обезболивающее и антибиотики два часа назад. Если вы ощутите какое-либо недомогание, то нажмите на эту кнопку, — серая папка с белыми листами и розовой ручкой замерла, указывая острым углом на выпуклость у изголовья кровати. — Я тут же прибегу на ваш зов. Позвольте, я позову врачей. — Конечно… я только за, — на большее у Вэи не хватало сил. Медсестра — Хара Хотару — исчезла за тяжёлыми на вид, но такими лёгкими створками орехового дерева. Мотидзуки вовсе не хотелось спать. Только пить. Она постаралась придать себе более приличный вид, но всё бестолку, ведь нелегко приподняться на одном локте после неизвестно скольких дней беспробудного небытия. А переворачиваться на спину — страшно. Она помнила до мельчайшей искры ту боль, взорвавшуюся фейерверком под открытым небом и проливным дождём. «И как же там Гаара? Бедный! Чего он только не подумал! Как себя не бичевал! Однако сама я виновата в том, что оставила тот злосчастный пистолет в руках врага. Нужно было передать Наруто… Дотащить до улицы, похоронить в кустах!» — каждое слово она мысленно адресовала юноше, склонившемся над её распростёртым на заснувшей траве теле. Вэи не понимала, отчего веришь, будто былое стёрли ластиком, а на месте неудачного эскиза уже красками нарисовали будничный пейзаж реанимации. Такой беспокойной в застывшей неподвижности. Вскоре в её палату вошли несколько незнакомых мужчин в халатах и один, чьё лицо напугало её не меньше, чем ребёнка — жуткая демоническая маска для праздника. Сасори стоял среди них. И можно ли было его узнать? Побледневший; взгляд ещё более затемнён ненавистью к миру, чем обычно — он заметно отдалился от иных чувств, кроме беспрерывных страданий, самоистязания одной страшной и губительной мысли, молчанием запечатавшей бледные губы. Они не дрогнули даже в тени улыбки, когда он встретился с её серыми, напуганными глазами. Он впитывал её ожившее тело взглядом — недобрым, но и не злым. Разочарованным, бесконечно. — … сквозное ранение. Пуля, как объяснили специалисты по баллистической экспертизе, прошла по диагонали. У вас пробиты лопатка и ключицы, госпожа. Чудо, что не задето лёгкое, — пожилой, невысокий старичок, похожий на горного отшельника, покачивал головой, как будто таким образом придавая вес каждому сказанному слову. — Воистину, повезло, что стрелявший был криворучкой! Иначе пришлось бы всем нам тяжело… Вы и без того неделю в коме пролежали. Но теперь мы постепенно поможем вам восстановиться. Понадобится много времени, даже год, чтобы всё зажило. Всё, кроме шрамов от операции. Тут уже, просим прощения, бессильны чем-то помочь… Доктор говорил ещё много — столько же Сасори пожирал её взглядом. А Вэи, опустив голову, покорно слушала вердикт медицинских судей, боясь остаться один на один с самым суровым из них. Ожидаемо, это случилось, как только за последним врачом закрылась дверь. Акасуна остановился перед проёмом, блокируя, будто не позволяя ей даже помыслить о побеге. Будь он только выполним. Тогда. Сейчас. — Я знаю, моё милое дитя, ты не желаешь долго лицезреть столь низкое создание, обременённое всеми мыслимыми пороками… — пальцы сомкнулись на чёрном планшете так, словно Сасори жаждал — но не мог, так, увы, не мог — вернуться в прошлое и раскрошить на атомы тот день, когда все декорации рухнули, а актёры из благородных господ обратились в пьянчуг из соседних кабачков. Вэи ещё более душила необходимость возразить… но что? «Ками, я взаправду не могу его видеть. За его спиной будто бы витают чёрные призраки преступлений, страшные демоны якудза, политиков и журналистов… Я знаю, что он не отпустит — о, боги, мне ведомо то, что его сердце томится тайной мукой! И, мамочки, это пугает меня больше, чем тёмная сторона его жизни!» — Вэи всё же не могла — из уважения к прошлому — ответить отрицательно. Покачать головой, и стряхнуть с его души пыль последней, ещё сколько-то блестящей надежды. Изувечить благодарность за его работу с ней, заботу о ней — выше сил. — … и я не намерен более положенного задерживаться здесь, ибо того требует твоё выздоровление. Однако, позволю себе заметить, что полагаться на Данго Моти — чрезвычайно глупая затея… Вэи лишь крепче сжала дрожащими ладошками воду. Она опустила голову и закрыла глаза, принявшись лихорадочно пить. Сасори лишь выдохнул невысказанное проклятие. — … она актриса не хуже Мерлин Монро: строить из себя глупую девицу или добрую фею она умеет блестяще. Весьма опрометчиво брать от неё телефон и доверять ей жизнь, полагая, что тебе в действительности помогут сбежать, а не упекут в картель или не продадут господину Иванову за вознаграждение. «Всё не так! Она была честна со мной! Лжёт-лжёт… Опять, чтобы не повторила!» — она закашляла, сделав мучительный глоток в сдавленное рыданием горло. — «Да что же вы все издеваетесь надо мной, когда мне так плохо!» Сасори, будто услышав её мысли, осознал — сорвался. Не выдержал профессионального тона и ошпарил её кислотой злости, той, в которой он едва не сгорел, осознав, не случись этого рокового выстрела — он бы вовек не нашел своё вдохновение… Данго Моти умела прятать деньги и людей так, что находили их уже археологи спустя десятки лет. Он чертыхнулся, ударил кулаком по планшету. — Прости… прости… Я не мог поверить в то, что ты согласилась сбежать… — Сасори, ты не поверишь, как я устала… — Вэи поставила стакан. Стук стекла тише стука сердца. Она пыталась успокоиться, зная, что её волнение может вновь обратить процесс выздоровления вспять. Белый свет запутался в её волосах, собранных в две длинные косы. — Все мне лгут. Все играют моим доверием… Всем друг от друга что-то надо, но как мост через бездну, используют меня. Ходят по моей спине, по моему телу, словно бы я уже труп, а не живой, чувствующий человек. Я уже не могу находиться здесь. Бояться всего и вся… Каждой тени, каждого стука, каждого незнакомца. Мадара не остановится… — Остановится. Обещаю. Он и его шайка. Твой начальник об этом позаботится с моей помощью, — Сасори бережно, одним лишь взглядом, убрал с её лица пряди спутанных, давно немытых волос. Они всё равно прекраснее узорчатых тканей из Митиноку. И ведь раньше он мог касаться их свободно, а теперь — даже разрешения просить ненужно — это видно по её глазам, сколь кощунственной она бы посчитала подобную просьбу. Потому он повернулся, чтобы уйти. Его работа выполнена. Она потеряла связь с Моти. Далее её судьбой он распорядится сам — по лучшему усмотрению. — Я не говорил тебе ни о чём, именно потому, что даже в кошмаре представить не мог, как окажусь в своём нынешнем положении… Истина — всегда печальна. Плохо, что ты отведала её гнилой вкус, — всемирно известный хирург открыл дверь, впустив в белую комнату жёлтый свет. Однако его тень быстро перекрыла этот единственный источник внешней жизни. — Спи, набирайся сил. И не думай ни о чём… моя навеки любимая ученица.

***

Однако не все посещения были для неё столь же тягостными, как это. Например, Наруто с Шикамару она встретила радостным: «Мальчики!» Оранжевый лонгслив в черную и белую полосы источал аромат их посиделок — жирный мисо-суп, растворившийся в сахарной приторности излишне сладкого печенья. Ото-то обнимал её так осторожно, как только мог — практически не касаясь перебинтованной груди. Шикамару стоял чуть поодаль, поправляя горло бежевой водолазки. Только долго укрыться от атаки нежностями у него не получилось. — Так разнылись, что всех шизиков из психиатрического перебудили, — проворчал он, поддаваясь ближе, чтобы Вэи не приходилось слишком наклоняться. — Они сразу же встали, когда их главный припёрся! Приветствуют! — довольно просопел Наруто. Он вывалил на стол целый фруктовый киоск: чего там только не было! Особенно любимых персиков и заоблачно дорогой клубники. — Не сомневаюсь, твоей роже они рады, — Шикамару нагло своровал одно яблоко, за что и получил увесистый подзатыльник. Однако честно стянутую добычу не выпустил, лишь перекочевал от кровати больной в мягкое белое кресло. — Давно тебя из реанимационки перевели? — Пару дней назад. Ко мне же никого не пускали, пока я там была. Даже позвонить не позволяли. И почитать! Ужас! Лежала, считала полосы на лампе! — Вэи притянула Наруто к своему боку. Он, пригревшись, положил голову на здоровое правое плечо. Роковая ночь пролегла тёмными кругами под сияющими, как весенняя капель, глазами. — Теперь будешь считать дни отматывания срока? — Шикамару с удовольствием вгрызся в хрустящую сердцевину бледно-зеленого цвета. Красная кожура окаймляла неровности следа от укуса, как ткань смелый узор. Солнце скользило по гладкой форме фрукта, омывая его, совсем как в былые дни, когда он ещё свисал на ветке в садах префектуры Амори. — Дальше думала, что делать? Мотидзуки понуро опустила голову. Её щека соприкоснулась со лбом Наруто; взгляды, отягощённые мыслью о продолжении борьбы, о неизбежном противостоянии со стихиями в образе великих кланов. Чёрные пряди сплелись с золотыми, словно ночь со днём. — Наверное… уволюсь из «Конфекшинари» и попрошу Хинату-чан помочь с переводом в Китай. Там даже Учихам и Сенджу зубы обломают. Своих таких же бандитов хватает. — Ну с таким то населением! — заметил Наруто: для него эта идея густонаселённости не только рядовыми гражданами, но и местными влиятельными кланами, была спасительным маяком в штормовую ночь. Даже неверный огонёк кажется путеводной звездой в момент, когда горы волн смыкаются и разбиваются над крохотной головой беспомощного человека. — Нехреновая идея. Приснилось в коме? — Шикамару с хрустом создал новый узор укуса на красном яблоке. — Нет, прочла в отражении твоих умных глаз, — Вэи, не сменяя положения, пригрозила ему пальцем левой, ещё непослушной руки. — Я же говорила, что без дела неделю лежала… Там уже даже придумала, как обзову себя в фальшивом паспорте и какими будут шторы на кухне! — Главное — какой лозунг выучишь, чтобы выпятить верность партии. А то ещё будешь коротать срок на общественных работах. — Экспертное мнение? На колкое замечание Вэи отреагировал не наследник клана Нара, а Наруто, гыгыкнувший так, что его сестрёнке показалось — придётся подлечить ещё и слух… — Делитант-ское! Во, выучил! — Ну всё, умник, считай, последнюю ступень эволюции ты одолел, — Шикамару устало закатил глаза. Откинувшись на спинку кресла, расслабленно проворчал. — Мягкое… поспать бы. — А ты до своей ещё не дополз — дофига спишь, двоечник, — Наруто оставил друга наслаждаться редкими лучами осеннего солнца, а сам, повернувшись к Вэи, строго произнёс: — Ты только на клубнику налегай, онее-чан, а то стухнет! Мы с батьком столько от матери выслушали, пока выбирали! Ух! Нас весь рынок до поседения лет запомнил! Счастье постепенно возвращалось в её опустошённую потерями и страданиями душу. Скоро её навестили Гаара и Хината. Наследница клана Хьюга выглядела так, будто она выскочила из кресла главы компании и тут же оказалась в сияющей, словно снежный шар, палате; только вместо хлопьев снежинок парили белёсые хлопья пыли. Она мягко ложилась на черноволосую макушку больной, склонившейся над тонкой книгой в бумажной обложке. И та дрогнула, когда Хьюга налетела на неё со стремительностью коршуна, а обняла с нежностью голубки: — Слава местным медикам, ты жива! Ох, ё маё! Когда я услышала о том, что произошло в Саппоро, думала, убью бедолагу депутата папье-маше! А он просто решил поделиться утренними новостями! Зря я тогда не почитала, как обычно, нашу утреннюю порцию пропаганды!.. — слова лились с губ пьянящим потоком томлённой в вине вишни; насыщенная помада оставляла неровные следы оттенка бордо на коже белой, как пергамент для написания письма императору. Вэи ощущала прикосновение серого пиджака — плотной ткани к воздушной лёгкости больничной сорочки. Её коса легла на заострённое плечо пиджака и опустилась вдоль широких пол и чёрных пуговиц, как оставленная шкурка змеи. Она не могла надышаться ароматом «Lost Cherry». Гаара пока что пытался уместить среди тарелок с яркими фруктами и тёмным шоколадом ещё один букет цветов. Прошлый, от Наруто и Шикамару, занимал большую часть пространства — тонкие веточки трав и лаванда ревниво вытесняли белые бутоны. Управляющему «Суны» пришлось, как и некогда, умело лавировать между различными видами — уже не людских характеров — а цветов, вклинивая розы там, где не слишком плотно сплетались нежно-фиолетовые лепестки и зелёные, будто сорванные с полотен Рафаэля, листья. Его мучения вызвали понимающую улыбку у обеих девушек. Вэи даже потянулась, чтобы убрать из зоны поражения глубокую, похожую на лотос, тарелку печенья, но Хината тут же встала: — Погоди-ка напрягаться! А то мало ли что там выскочит! — наклонившись над столиком, она задела бедром руку Гаары. Какие сверхчеловеческие усилия потребовались бедному юноше, чтобы удержать в руках стеклянную сферу! — Боюсь, только ваза из рук Гаары, — Вэи скрыла лисью улыбку за красной обложкой «Под пурпурными стягами» Лао Шэ. Оттого сдвинутые к переносице брови Гаары встретились с жутким росчерком бордового знамени, изобразившего печальную, кровавую ухмылку. — Может, лучше на окно? Им там будет так хорошо! Напитаются остатками летнего тепла! Красные волосы колыхнулись на фоне белых жалюзи: — Боюсь, они давно остыли в холоде ноября. — А у меня в голове всё октябрь! Один октябрь… — красная книга легла рядом с белым фарфором и радужными угощениями. Вэи осторожно коснулась локтя замершего с вазой юноши. — Гаара, прошу, не кори себя! В своём положении виновата я одна! Оставила пистолет рядом с тем, кто непременно выстрелит! Разве не растяпа? Хината вежливо сомкнула новый, тёмно-фиолетовый маникюр, на подоле короткой юбки. Полукруглые ногти задели светлый капрон. Она явно не могла давать комментарии журналиста, вычитавшего о происшествии в сомнительном издании. Напряжение не покинуло фигуру юноши, но плечи — заметно, немного опустились. Белые розы венцом раскрылись над короткими красными волосами. — Это я не решился прикончить того… урода на месте. Учитывая, как пристально следит за мной пресса, подобное бескомпромиссное решение, даже необходимое для самообороны, могло бы быть истолковано людьми Сенджу и Учих как неоправданная жестокость для кого-то столь молодого. Могли бы и заподозрить, что я угрозами заставил отца оставить пост, — мышцы под бордовой водолазкой сложились в узор контроля над собой, каждым действием, словом. Вызубренная до вздоха аксиома — продумывать наперёд. — Пусть это и правда, но я не желал рисковать, полагая, что наш убийца скончается от отравления угарным газом или же просто сгорит. — И ты всё сделал правильно! А то после тебя бы пообвиняли во всём и сразу! — Вэи осторожно, словно мать скорбящего сына, потянула Гаару за руку. Тот, поддавшись безмолвному уговору, сделал шаг назад. Повернувшись, загородил собой белоснежный веер на сером фоне. — Мы сделали всё, что могли… И даже более того, ибо были совершенно беспомощны, безоружны, считай. Нужно винить того, кто всё устроил! Хината заговорила — сипло, сжимая податливый хлопок, как горло того, о ком шла речь: — Его отца. И, вероятно, Мадару, который помог ему в организации замысла. Крайне удобно. Не своими руками он убивает единственного из семьи Казекаге, кто может претендовать на главенство в компании. Его брат и сестра совершенно не имеют «веса» власти в Японии. Затем похищают тебя и начинают манипулировать Сасори, как им заблагорассудится… Ну а Наруто просто стал бы великомучеником в этой игре. Случайная жертва. — Неужели… нашли кого-то? Гаара кивнул, опускаясь на корточки рядом с койкой, так изящно заправленной заботливыми медсестрами. Сцепив руки в замок, он вперил взгляд, прожигающий ненавистью и усталостью, в ореховую дверь — портал в тот, проклятый мир интриг, без пощады и помилований. Тонкая стрелка на серебряном циферблате робко замерла на «I». Самый разгар дня, торгов, встреч. — Исполнителя. Он сознался. Разумеется, полиция ничего не сделает — во всём виноваты грабители, местная шайка якудза. Им придётся принести публичное извинение за протекцию. Как и обычно, такие дела шьются белыми нитками — общество знает красивую историю, составленную для громких заголовков и недельных сплетен у кофемашины. Вэи даже не спорила — бесполезно. «Никто нас не спрашивает», — одной рукой она взялась за ладонь Хинаты, второй обвила пальцы Гаары. Так они сидели, переживая сожаления о произошедшем, словно заговорщики, над которыми занесли карающий меч. Сноп солнечный лучей опутал их пыльным шлейфом светлой дымки. Наконец, когда горечь немного улеглась, Мотидзуки поделилась с Хинатой своим планом. В ответ она получила пахнущий сигаретами и кофе поцелуй в щёку: — Как пожелаешь. Мне переводчики хорошие ой как нужны! И моим китайцам. Бедолаги бояться ехать в Россию, потому что там и на английском не говорят толком. — Зато немецкий знают! — Вот уж действительно… странное стечение обстоятельств, — Хьюга вздернула брови в неподдельном удивлении. Посмотрев сообщение на стильной раскладушке, швырнула её Гааре. — Молю, спрячь её куда-то! Утопи в унитазе! Отдай нищему на улице! Я не хочу думать о работе! Её нет, а я вновь гуляю по коридорам Лувра и любуюсь работами да Винчи! Вэи тихо засмеялась в плечо подруги. — Можешь мне отдать, я сохраню. — Да с радостью! У меня там игра есть! Хоть повеселишься! А у меня будет внеурочный повод заехать к тебе, мол, забыла такую важную вещь! Гаара посмотрел на Хьюга покорными глазами преданного возлюбленного; в этом подчинении не было сильных и слабых — только равные половинки одного сердца. Кончики их пальцев встретились в мгновенной близости бережного касания. Они словно находились по обе стороны озера — и один тянул руку к другому, встречая на пути тонкую преграду водного зеркала. Щекоча отражения друг друга близкой, до учащенного сердцебиения, до прерывистого дыхания, надеждой более нежной встречи оба соединили свои устремления в пересечении взглядов. Телефон с золотистой крышечкой оказался в руке Гаары, а уже после на коленях не верящей своему счастью Вэи. — И я тоже могу оставить у Вэи что-то важное, например… мой кошелек. Там всего лишь несколько тысяч иен. Но я очень расстроюсь и обязательно захочу приехать сюда. Подарок брата нужно ценить, — Гаара подмигнул Мотидзуки, как одноклассник, одолживший на булочку в школьной столовой больше, чем было запрошено. — Я от радости даже не замечу, если половина пропадёт… «А тут как раз такой буфет хороший — и дорогой!» — Вэи уже представила себе вкус французских пирожных из миндальной муки с горчащим некачественным привкусом кофе из аппарата. — «Будет так приятно почитать и вкусно покушать!» — Обещаю, я предупрежу, когда меня лучше всего навестить… Могла ли она ожидать, что это пожелают сделать не только её друзья, но и коллеги? Тагути Осама приволок огромного плюшевого кота, которому китайские рабочие придали отдаленно похожий на «Хеллоу Кити» облик. Цудзи Кийоко и Сано Харука накупили разноцветных моти и разнообразных чаёв. — Я тебе говорил, переезжай ты в нормальную часть Японии! Ты должна была бежать от пули, а не лететь к ней навстречу! — Осама с усталым видом протирал очки, смотря на коллегу, словно бы та была бойцом с фронта. Того уже и не ожидали увидеть. Живым так точно. — Мы чуть с ума не сошли, когда узнали по какой причине, ты загремела в это, признаться, прекрасное, но всё равно не очень приятное место. Цудзи Кийоко с видом знатока разглядывала обилие цветов в бежево-белом пространстве палаты: — Ты прямо умеешь выбирать лучшее! Тут даже с огнестрелом полежать приятно, на мягкой ведь подушке, а не этих кирпичах в государственных больницах. — Всегда можно попросить родственников или друзей принести что-нибудь помягче, — Вэи устало улыбнулась, обнимая пахнущего репликой «Tom Ford» друга. — Харука, вижу, тебе нравятся розы. — Восхитительные, у Яманака такие видела! Дорогие — новый сорт, больше обыкновенных! — Сано, стыдливо прикрывая родинку на щеке, мечтательно вдохнула аромат цветов и выдохнула томные слова: — Я бы с удовольствием в такой обстановке полежала! — А уколы в плечо, ногу и попу? Вэи с улыбкой услышала тонкий, словно перелив капели, смех коллеги: — Ками, нет! Пожалуйста! Можно всё это, но без болезней и уколов?! Осама с видом офисного мудреца заметил: — За всё в этом мире нужно платить… Однако как платить за милость Игараси Хаята — заместителя господина Кё, начальника пиар-отдела, она не знала. Тот заявился на её порог с охапкой неясных растений, похожих на цветы, запертых в букете из еловых лапок. Коробка фруктов в одной руке и упаковка сока в другой — он больше походил не на вечно громкого Сусанно, бога гроз всея департамента, а смущающегося школьника, которому нужно поздравить одноклассницу с днём рождения. — Ну, Вэи-сан, я всегда знал, что закончите Вы плохо! — данное объявление, весьма подходящее для человека, попавшего в столь неудобную ситуацию, было встречено вежливым кивком головы. Кланяться ей противопоказано врачами. Продолговатые стёкла очков грозной белизной сверкнули в светлом кубе палаты. — Ведь Ваше возмутительное неуважение к установленным правилам было лишь предзнаменованием грядущих бед! «Вот уж действительно — поддержал, как истинный начальник… Хоть обратно в кому падай, лишь бы не слушать подобных речей!» — Вэи не смогла, да и не особо желала, скрывать насмешливую ухмылку сотрудника, знающего, что в итоге истина на его стороне. Грозный заместитель главы департамента исказил губы в полосу, более неровную, чем её пульс на экране мониторов в дни пробуждения ото сна смерти. — Ну… вообще… Да, я пришёл не за этим… Отчитать Вас всё равно успею. Скоро вернётесь к нам. Надеюсь… Он сделал шаг вперёд. Чёрные туфли мазнули по фону белого ковра, как клякса туши, упавшая с кисти слишком поспешного в своих чувствованиях каллиграфа. Мгновение — и еловые лапки, точно беличьи хвостики, щекотали щёки ошеломлённой Вэи. И не мудрено! «Да он же… даже не закончит осыпать меня упрёками! Не бывать подобному! Даже в бессознательном состоянии мне бы не привиделась такая благодать», — она вежливо кивнула в букет неизвестных розовых цветов и чихнула. Тихий звук оглушил Игараси Хаята, точно выстрел у уха в тёмном переулке. Он тут же помотал головой. Нервно поправил дужку очков. И развернулся так резко, что Вэи стало холодно от потоков воздуха, закружившихся вокруг его фигуры, словно маленький водоворот столь изменчивых эмоций. И, возможно, чувств. Не зря ведь Осаму говорил ей об истинном отношении «Громовержца» в первый день посещения кабинета Тобирамы-сама, тогда, когда они встретились у кофемата и перепутали свои напитки… «Ему нравятся мои упрямство и упорство. Просто гордость не позволяет снизойти до похвалы той, что осмеливается его осудить…» — она отправила мысленно слова в сторону ровной, как у солдата, спины. Игараси Хаята выскочил из её палаты не медленнее злого духа, над которым прочёл заклинание монах: — И не забудь! Огнестрельное ранение от отчётов не избавляет! Я спрошу их, как обычно! Больше! В два раза! Чтобы не наглела! «… и вот не меняются некоторые люди, сколько бы времени ни прошло…» Однако о Саске подобного, увы, она сказать не могла. Он заявился на порог её палаты — мрачный, погружённый в тягостную задумчивость. Такую, в которой забывались все «шпионки» и «коммунистки». Вэи сразу поняла — случилось нечто непоправимое. — Дядю Шисуи и четвероюродного брата Хикаку убили, — Саске опустился на край больничной койки; облачение терзающих мысли картин похорон в слова давались с таким же трудом, каким Вэи удерживала лицо, не бросаясь на шею друга с сочувствием и словами призрачного успокоения. — Я даже не верю… Казалось, мысль о покушении на свою жизнь перенести легче, чем новость о том, что так удачно сложилось подобное… но уже на близкого человека. Бледная рука, за которую Вэи схватилась, словно за драгоценный платок, могущий скрыться от неё в водах реки навеки, пахла алкоголем. Недешёвым, но всё же алкоголем. Содранные падением по вине чужого коварства пальцы — мужские и женские — сплелись в единый узел жизни. Тепло кожи таило этот свет, едва не потухший в грязи и мусоре незавершённой стройки. За спиной Вэи зиял холодный квадрат окна. Саске скрывался от него в тени, но в то же время его взгляд неизменно устремлён вдаль — чуть выше её головы и намного выше крыш блочных домов. Они стояли, похожие на сложенные из кубиков простые фигуры. — Хикаку я мало знал, откровенно говоря… Можно сказать, один раз увидел на свадьбе, второй — на поминках. Традиционно выходит. А вот Шисуи… он был для Итачи как старший брат, а мне — добрый и самый адекватный дядя из всего выводка моих родичей. — Саске… ты можешь плакать, — произнесла Вэи, видя каменный, практически неподвижный взгляд чёрных глаз — таких больших и пустых сейчас. Слегка склонившись, она проглотила боль, но позволила нескольким слезинкам упасть на тёмные брюки. — С ума сошла? Тебе мало своих проблем? Вон, едва живы остались, поехали, называется, куда-то без меня… — его голос не дрогнул, но поднесённый к ресницам палец слегка смазал траекторию. Ноготь затронул лишь загнутые кончики. — Я знаю, что ты меня поддерживаешь. Поверь, мне от этого намного легче, чем кажется… Ты как светловолосый балбес, просто более тихая. — А ты как наш рыжеволосый друг — только более упрямый, — Вэи не могла не упомянуть замкнутость Гаары — все бизнесмены делили одну черту, заключающуюся в нежелании распространяться о неудачах даже тем, кто никогда их за это не осудит. Придвинувшись ближе к тёплому боку, пахнущему той самой нагретой осенним солнцем кожаной курткой — аромат копчённой сливы с холодными металлическими нотками. Лёгкий хлопок больничной пижамы коснулся чёрного худи — точно облако налетело на трубу металлургического завода. — Не волнуйся, медсестра придёт выгонять тебя только через пятнадцать минут. Здесь больница такая… другая… в отличие от той, где мои родители трудятся… Никто не станет нас тревожить, особенно бесцеремонно. Саске опустил голову. Скрыл лицо на коже, которая, — о, ками, нет, — не должна была пахнуть знакомой химией лекарств. Обеими руками он обхватил талию. Теперь не он, а она вела его по дороге жизненных невзгод. И нужно держаться крепко, доверяя кормчему… Он так и делал, позволив, возможно, впервые за годы, слезам не потухнуть в бездне закрытой ото всех души. Он навещал её чаще всех, так как в отличие от друзей был на каникулах, продлённых требовательным Главой клана. Учиха беззастенчиво пользовался возможностью побольше находиться рядом с подругой, а та была и не против, ведь отныне одиночество поселилось в её душе несмолкающим голосом. Словно произносящий объявление диспетчер, он напоминал, что совсем скоро состоится рейс из Японии в Китай. И Вэи понимала, что не имела права пропускать самолёт… Должна успеть! Однако боль играла на струнах души, плачущей полонезом о прощании с родиной… «Там, где родные, — моя родина», — поняла она, смотря на размытые дождём окна, и Токио, стекающий по стеклу крупными каплями света и тьмы. Они обсуждали это с Саске, ютясь с американскими сигаретам в руках под больничным навесом. Он не отговаривал, а даже наоборот увещевал не «поддаваться сентиментальной ерунде; мои таким не занимаются, вот и не дохнут». Однако в его ворчании, между строк, читалось желание знать, как можно будет навещать новоиспеченную подругу без риска для оной. Впрочем, таковой появился в лице Сасори, возвращавшегося из соседнего корпуса в компании коллеги. Тогда Саске помог Вэи быстрее катить капельницу и стремглав вызвал лифт. После Вэи оправдывалась, что Акасуне только показалось, будто она там курила… «Тут ведь все пациенты… почти… черноволосые. Безответственных и без меня немало найдется», — бормотала она, пока Саске филигранно прятался в шкафу… Немало поводов придумала и Харуно Сакура, пытающаяся почаще наведываться к Вэи. И отнюдь не для того, чтобы проверить состояние пациентки, — Сасори бы и в страшном сне не дозволил интернам на пушечный выстрел приближаться к Мотидзуки в качестве лечащих врачей. Саске оставлял без внимания попытки Сакуры завести разговор. Зато стоило ей удалиться, как он начинал упрекать грызущую яблоко или читающую книгу Вэи: — Не могла её раньше спровадить? Одного шизика, от которого мне нужно прятаться, пожалуй, хватит на нас двоих. Однако Сакура не сдавалась… И, кажется, ей даже удалось завязать короткий диалог с Учихой. Пусть тот и не делал вид, что крайне заинтересован в собеседнице, а не часах за её спиной. Как-то Харуно спровадила Вэи из палаты, аккурат тогда, когда к ней должен был наведаться Учиха. — Тебе там звонят… Какой-то американец… Смит, — она напряжённо поправляла причёску, на которую потратила часть премии. Непривычный макияж предал её лицу сходство с фигурками аниме-героинь. Вэи даже спорить не стала. И времени не было! Ведь знала, насколько дорого её высокопоставленному другу обходится каждое мгновение ожидания. Облокотившись здоровой рукой об оранжевую столешницу поста, она с замиранием сердца слушала голос, так отдалённо напоминающий ей о закате в уютном квартале, оживлённой улице, утопающей в беседах, не тревожимых ничем, кроме кусочка сладости или глотка освежающе-прохладного коктейля. Сейчас красными были не бумажные фонари, а цветы за перегородкой стола медсестры. — Боже мой, Вэи-сан, я наконец-то слышу Ваш голос! До сего момента я не верил моему другу, — он работает здесь хирургом, нет, это не тот самый Акасуна Саосори, — когда он уверял меня, что Вам в действительности стало легче. Мне казалось, он лишь пытается меня успокоить… Тепло разлилось по телу и прилило к щекам: «Как противно осознавать себя настолько довольной тем, что несчастный человек волновался! И в то же самое время, разве можно винить сердце в том, что ему приятно чьё-то искренне участие?» — Отнюдь, ваш таинственный инкогнито говорил правду — я уже более недели ощущаю себя живее всех мёртвых. — Слышу, шутки вы подслушали у них, — усмешку, тонкие отголоски оттенков невысказанных слов в одном звуке заглушила череда помех. — Искренне рад, что вы идёте на поправку, моя уважаемая подруга. Я получил ваше и письмо с засушенными цветами… Признаться, всё то время, пока я томительно ожидал вашего возвращения на нашу грешную, но в чём-то прекрасную землю, я смотрел на этот чудесный фиолетовый букет. Он лежал между страниц «Великого Гэтсби», более прекрасный, чем все строки романа. Вэи затаила дыхание, представляя статный силуэт у камина. Слегка сгорбленный тяжестью горя, он тем не менее сохранял железное достоинство несокрушимой воли. Однако даже она смягчалась во взгляде, упавшем на плачущий мёртвыми лепестками букетик. Они стекали по словам Скотта Фицджеральда и бесследно исчезали под ногами американского посла. Почему-то ей казалось, что в его волосах прибавилось серебра. — Это так… поэтично… — Не более, чем ваше письмо. Я молился, чтобы оно не стало завещанием нашей дружбы. Поверите ли? Я — молился. Последний раз такое было, когда мы господином Кеннеди ожидали ответа Первого секретаря Хрущёва по вопросам вывода систем вооружения из Кубы. Это грозило миру новой войной… — вздох или выдох почти ощутимы возле самого уха; словно он мог обжечь кожу дыханием, напоенным одиночеством в компании сигарет, кофе с коньяком и дипломатических бумаг. — Впрочем, в моём бы началась подобная, если бы с вами что-то случилось. — Обещаю, я буду поддерживать мирное существование — своё и ваше, — Вэи не заметила, как улыбалась в пустоту. Однако на это обратил внимание Саске, выскочивший из палаты. По вопросительно приподнятой брови Мотидзуки поняла — не избежать ей вопросов. Впрочем, не ей одной. — Прошу… но я надеялась, что вас никогда не потревожит данная новость. Отнюдь не потому, что я её желала скрыть, как какое-нибудь вооружение, но всё же томить ваше сердце волнением мне вовсе не хотелось. Я думала написать по выходу из больницы и рассказать о том, что я немного занемогла… Её ухо обожгло шипение помех и представление о том, каким мягким, шершавым, точно поглаживание бархатной обивки кресла, мог быть голос мужчины, столь нежно заявляющего: — О вас писали в газетах, уважаемая. Увы, но ваша личность, в каком-то роде, обрела популярность притягательной таинственности. — Отчего же?... — Вас называют тайной невестой господина Гаары, Вэи-сан. Новоиспечённой звезде светских хроник едва удалось устоять на ногах. Желание стукнуться головой о пост медсестры перекрыло лишь осознание того, что к её курсу таблеток прибавят другие — успокоительные. — Я надеюсь, это никак не испортило сюрприз для публики. — О, ками, нет! Ну какой же он мне жених! Он ведь… — признание: «любит Хинату-чан» оборвала быстрая реакция мысли: словно суфлёр, её сознание подсказывало верную строку текста для данной сцены. — … мой друг! Там и названный братик мой, Наруто, был. Мы просто собрались отдохнуть от забот докучливых будней на известном курорте вне сезона. И вовсе мы не ожидали ни убийц, ни журналистов… ни, упаси Боже, свадеб! И тут она могла поклясться, пусть чистота связи и поводила, голос чрезвычайного и уполномоченного посла наполнился довольством победителя: — Я попрошу моего хорошего знакомого тонко намекнуть некоторым издательствам вести себя более благоразумно относительно вашей жизненной позиции, Вэи-сан. Мотидзуки действительно придерживалась, как ей виделось, достаточно безопасной тактики «наблюдающей стороны». Она быстро пресекала попытки Дейдары и Сакуры выяснить, когда она поменяет фамилию в паспорте; но ещё более того — она решительно отказывалась от роли свахи, к которой её подталкивала последняя интерн в надежде, что замолвленное Вэи слово подействует на Саске ядом любовного зелья. — Решительно нет, Сакура, я не собираюсь предавать доверие Саске-куна, — Вэи натянула одеяло практически до подбородка, скрывая под ним томик манги «Сейлорм Мун» и шоколадную вафлю. Она слишком хорошо запомнила выражение лица Сасори — скептицизм человека, решительно настроенного отнять у неё притащенный Наруто трофей. Откуда — секрет кладоискателя, каковым он себя наименовал. — Я бы крайне оскорбилась, если бы он пытался за моей спиной сосватать меня за… предположим, того же Гаару. — Так просто поговори с ним! Ну скажи, так и так, там, короче, такая вот девушка есть… И она рада бы составить тебе компанию. Она находит тебя ещё более потрясным, чем Джеймс Дин! — Сакура, поправляя юбку, кокетливым розовым проглядывавшую между складками халата, бросила в сторону Вэи взгляд, убивающий жгучим упрёком. — Я ж не требую тут свидания устраивать… Хотя и не отказалась бы… — Сакура, но ведь ты с ним уже говорила! Просто… беседуй с Саске, как с другом, и, уверяю, он к тебе будет расположен более, нежели если бы я преподнесла ему твои намерения в свете чувства, которое невозможно зажечь в сердце с помощью витиеватых предложений и туманных обещаний, — палец скользнул по серо-белому образу Усаги — такой же непоседливой, такой же страдающей, как и она сама, запертая в нежно-белых стенах, как будто столь же нерушимых, как Великая Китайская Стена. Однако не получится навеки обороняться — провиант заканчивается, моральные силы истощаются, тогда и приходится делать вылазку в стан врага. «Знать бы, где расположены новые ловушки коварства тех людей, кому небезразлична моя жизнь», — она выдохнула в сторону Сакуры, не замечающей, сколь далеки мысли собеседницы от её пылкой речи. — … ему нравятся мотоциклы, а ещё «Niravana» «The Rolling Stones»… Там ещё были плакаты с Чаком Берри и Фредди Меркьюри, — Мотидзуки потянулась к столику: оранжевый сок покачнулся и смазал белизну палаты в стекле бокала, который она крепко обхватила пальцами. Благо, пострадала не рабочая рука. — Кстати, не зря ты Джеймса Дина упомянула, он его обожает, как Мерлин Монро и Грегори Пека. Ещё ему нравится Рюноскэ Акатугава, Карамзин и новая французская волна в кинематографе. — А «Маску» он как… любит? — помада в руке с новым, впервые сделанным в салоне маникюром, дрогнула над белой плиткой. Светло-розовые губы слились с кожей, стоило ей плотно сжать зубами рвущиеся наружу замечания касательно такого списка предпочтений. — Узнай, — Вэи кивком благословила знакомую на первый, самый решительный шаг в любви. — Я сказала тебе об его увлечениях лишь для того, чтобы ты знала, с каким человеком вступаешь в переговоры. Ты не обязана любить такие же произведения искусства, что и он. Нет ничего ужаснее, чем попытка быть тем, кем не являешься. — Так, может, я слишком того… не такая хэйанская дама, как ты? На вопрос и скептически приподнятую бровь Вэи ответила с абсолютным спокойствием — так учитель смиряет гнев неудачливого ученика. — В таком случае, на кой чёрт он тебе нужен? Впрочем, на следующий день, когда позвонил господин Иванов, она задалась аналогичным вопросом. — После вложений нескольких сот тысяч долларов в фидер-фонды Бернарда Мэдоффа, моей самой ужасной ошибкой стала податливость вашим слабым, но всё же чрезвычайно милым уговорам, — Вэи, выслушивая подобную отповедь, смотрела на медсестру таким жалостливым взглядом, что та принесла ей стакан морковного сока. Тягучесть текстуры и природная сахаристость расщеплённого овоща совершенно не напоминали ни пряную кислинку вина, ни вязкую сладость яблока в номере мужчины, о котором она желала бы забыть. Особенно, после всего произошедшего. — Мне следовало быть чуточку убедительнее. Тогда бы вы точно не убегали от наёмников в лесу, ночью, в одной пижаме, совсем как в этих дешёвых фильмах для набитых попкорном и патриотизмом мозгов американцев. — Возможно, я бы в таком случае убегала от миграционной службы и ФБР… От усмешки — грубовато-тонкой, у неё прошёлся холодок. Грудь заболела, но не от недавнего огнестрельного, а воспоминания о сухих руках на плечах, испытавших холод объятий ночного города. — Уверяю, я прекрасно умею договариваться и с теми, и с теми. Многолетний опыт. К тому же я нашёл бы для нас занятие куда более интересное… Мотидзуки подавилась морковным соком. Закашлялась, выставив трубку в сторону; так милая медсестра и она услышали продолжение: — … например, поход в театр или на «Формулу 1». Ах, да, мог бы приобщить вас к гольфу или яхтингу, если вдруг я прежде не разглядел в комсомолке — спортсменку. — Скорее… чувствительную к всякого рода… двусмысленностям особу. — Но я был честен с вами, как на допросе! — Мотидзуки казалось сущим издевательском подобное заявление от бывшего генерала КГБ при СМ СССР, однако она сдержала порыв негодования в хватке спокойствия. Лишь трубку сжала посильнее, чтобы не положить её обратно. «Всё равно достанет… Лучше дотерплю его насмешки сейчас, чем получу какое-нибудь послание, ками знают каким образом!» — красные волосы Сасори вдали, у самого основания бежево-оранжевого коридора, стали предупредительным сигналом и избавлением. Извращённым, мучительным, но вполне действенным. — И я обязательно включу этот пункт в ваше личное дело, господин Иванов… Но тут уже идёт мой лечащий врач. — Передавайте Сасори-сану мое крайнее неудовольствие — он весьма посредственно справился со своей работой Доктора, — сталь серьёзности в насмешливости тона прошла сквозь её существо воспоминанием о диалоге, отнятом телефоне, порочащих Данго Моти предупреждениях… — И, пожалуйста, примите курьера. Он принесёт вам всё необходимое столь чувствительной к всякого рода интеллектуальным развлечениям душе… До свидания, Варвара Дмитриевна. И Вэи с удовольствием закончила тягостный разговор, и отнюдь не с меньшим приняла курьера, несущего целые голландские плантации пионов, французские магазины деликатесов и лондонские сокровища букинистов. «И как не радоваться подобной предупредительности? Хочется гневаться, но такое простое удовольствие от внимания, пусть и основанного на шпионаже, к сожалению, тревожит сердце», — подумала она, опустив бледное лицо в белые пионы. В этом мягком море лепестков и нежных, доживающих последние мгновения, ароматов она осознала — как просто теперь она принимает нарушения закона! — «Отныне разведка — это не Джеймс Бонд, а реальный факт. Проверенный на мне… Ох, Конан! Как я надеюсь, что у неё всё хорошо!» Спокойствие, хрустальное, воссозданное одиночеством и затворничеством в светлых стенах больницы от тёмного внешнего мира, оказалось разбито одним стуком в один из последних дней перед выпиской. Вэи не успела отложить перевод «Собора Парижской Богоматери» Гюго, как в палату вошёл он. Выдохнув несформировавшийся крик-проклятие, она закрыла лицо книгой. Нет, это хуже, чем слушать издёвки господина Иванова в течение двадцати минут. Их можно прервать одним нажатием на рычаг. Но как?.. Каким образом ей выдворить из своего хрупкого, белого мирка иллюзорной безопасности Сенджу Тобираму, уже стоящего в оранжевом проёме двери, как будто исчезнувшей, растворившейся в коридоре. Даже её любимый выход в окно был заблокирован стеклопакетами без ручек. Сасори озаботился всеми мерами предосторожности. Однако он не учёл — вновь — невероятную возможность вездесущего присутствия Господина второго человека после премьер-министра. — Вэи… Голос, этот голос звучит, словно проклятие застывшего во льдах Люцифера. Она, словно Данте, не видела выхода в этой вязкой, густой, ощутимо проникающей под кожу тьме страха. Куда бежать? Где выход в Чистилище? Вокруг — одни светлые стены. Тюрьма. Не смотря, она ощущала спиной, всеми позвонками каждый давящий на неё грамм бетона. Стены, потолки, пол крошили до костяной муки каждую часть её тела, слишком слабого, чтобы сопротивляться этому дикому ужасу. Почти священному, животному трепету. — Уходите… Голос, он его не узнавал, как будто слышал не впервые, но давно, в каких-то полупьяных мечтах. Воистину, разве так и не было? Только после памятной ночи он на целый день бросил бар без присмотра. Однако следующие сутки начали отсчёт на платиновом циферблате «JaegerLeCoultre» — он вновь прикоснулся к бутылке шотландского или, быть может, французского? Не помнил. Виски, коньяк — всё стало одним. Успокоением. Забвением. Опять он мог её потерять. Вновь чудо подало ей руку, выволокло из сомкнувшихся на её сердце костлявых объятий смерти. А он к этому не имел никакого отношения. — Я понимаю… «Да как он вообще осмелился произнести подобное?! Совсем совесть потерял, утопнув в своих разборках со всеми сразу?!» — она, крепко сжимая «Собор Парижской Богоматери», как будто огораживала себя домиком из страниц, картона и бессмертных слов от этого тлена ненужных, бессмысленных — лживых — обещаний. — Не смейте… «Прекрасно, она осмелела, а я стал трусливым ослом. Дальше что? Чёрт! Дьявол! Проклятье! Ну вот что говорят сопливые идиоты в подобных случаях? Бросаются на колени, целуют пол, бьют челом? Есть там что-то, сопряжённое с человеческим достоинством и здравым смыслом, в этом запасе клишированных фраз на все случаи жизни? Думаю, вряд ли рождался идиот ещё больший, чем я на данный момент. Поэтому придётся побыть изобретателем», — он сделал шаг вперёд, сминая первую, дрожащую, как её плечи, робость человека, совершившего непоправимое. Голос совести, вдруг живой, вдруг некстати заговорившей, он не просто подавил — раздавил к чертям, выхватив из её рук проклятую книгу. — Давайте поговорим! Вэи схватила пустыми ладонями воздух. — Не о чем мне с вами разговаривать! Тобирама отшвырнул Гюго в оранжевую пустоту коридора. — Полагаю, есть о чем, раз вы так активно защищаетесь. — Как и любой нормальный человек, видящий опасность! — Значит, для вас я — её источник? — Нет. Причина. Первопричина. — Хм, ну, допустим, я благодарен за столь высокую оценку моей возможности портить жизнь окружающим, — Тобирама бросил дипломат к тумбочке с гребаными пионами от он-догадывался-какого-русского-ублюдка. — И всё-таки я бы предпочёл не судебное разбирательство и обвинения в стиле «кто сегодня отправится в Ад», а всё же адекватный диалог. Вэи предпочла не нарушать уголовный кодекс. Запустить вазой в неподвижную физиономию с выражением тысячелетней мумии — приятно. Только последствия её совсем не радовали. Нахмурив брови, она отвернулась, скрестив руки на груди. — Ну так отправляйтесь в Ад. Катитесь к Мадаре, министрам, да хоть на Сахалин и к черту на кулички. Там будете вести адекватный диалог с себе подобными. — Вы переобщались с контингентом вроде юной Хинаты. Где же ваша хвалённая хэйанская вежливость? — Там же, где ваши показные честность и справедливость. В могиле. Вэи повернулась резко — Тобирама так же резко нагнулся. Её дыхание отравлено лекарствами — его насквозь пропитано алкоголем и сигаретным дымом. Они дышали, смотрели, говорили, как враги из фильмов пятидесятых, готовые вот-вот вцепиться друг в друга до того, как подбежит подмога одного из них, чтобы убить второго. Только кто — главный герой этой истории? Они не задавались подобными вопросами. Лишь прожигали друг друга ненавистью — иллюзорной. За злостью скрывалась разбитая, искровавленная, как упавшее с сотого этажа тело, боль. Её уже невозможно собрать на куски в прежнее чувство. И ещё непонятно, как с ней жить. — Вижу, вы стремитесь в неё с поразительным упрямством, Вэи-сан, — Тобирама скривил губы в фирменной, надменно-холодной улыбке, более походящей на воплощенное презрение к собеседнику. — Вы мне её роете с любопытным постоянством, Тобирама-сама, — Вэи приподняла брови, усмехаясь наглым, полным пренебрежения взглядом. Её холодность встретилась с его ледяным упорством. Они не могли пробить броню обид, невысказанных претензий, озвученных колкостей ни уничтожающими взглядами, ни угрожающими достоинству оппонента выпадами. Казалось, будто две силы, как бы не пытались, но у них никак не получалось одолеть свою противоположность, доказать своё превосходство. — Всё ради любимого сотрудника. — Даже сотня проблем? Вы — удивительно щедрый наниматель. Только указывайте вознаграждение прежде, чем берёте несчастного на должность. — Мне уже следует начать вас жалеть? — Начните с себя. Может, очеловечитесь к сорока. «Какого чёрта я ещё терплю хамство этой соплячки?» — подумал он. Его лицо стало маской непробиваемой, неподвижной злости, когда мышцы лица каменеют в выражении льва, готовящегося разодрать свою жертву. «Как это я ещё не вызвала медсестру? Нужно только кнопку нажать и его пинками отсюда прогонят. Пусть спорит с Сасори. Бандит проклятый!» — она повернулась, чтобы совершить задуманное, но он перехватил её руку. Стёртые мозолями пальцы, сильные, как когти хищника, сжали её истерзанную, изодранную ладонь. Вэи ощущала, как манжет его рубашки трётся о её запястье. Она задохнулась в «Томе Форде» и сигаретно-коньячном аромате. Он стал частью его безупречного серого двубортного пиджака. Повернув голову, она ощутила, что левой рукой — ремешок часов и циферблат уперлись в её затылок — он притянул её к себе. Вэи, за неимением лучшего средства воздействия, схватилась за его галстук. Кожу холодил зажим. Вероятно, тоже платиновый. Второй рукой она впилась в его плечо. Твёрдое, как рукоять пистолета убийцы, который она держала ещё несколько недель назад. — Вы умеете потрясающе бесить, Вэи… — низкий голос уже не звучал в отдалении начальственного кресла, где-то в огромном конференц-зале; нет, теперь он застывал на её губах горячим, живым, пьянящим дыханием. — Как и Вы — всё портить, — произнесла она уже тише, но всё с той же оголенной, обожжённой болью, разочарованной искренностью. Не менее дурманящей, чем пирамида аромата на безупречном костюме начальника. Вэи застыла в его объятиях. Тобирама замер в её руках. Белые пионы пушистыми звездами окружали больничную койку, неподвижных влюбленных, будто бы изваянных судьбой из мгновения. Случайного. Однако, чтобы он случился, должно было произойти больше, чем одна встреча… — Знаете… к чёрту это всё, — он выдохнул эти слова уже в её открытые губы. Вэи лишь прижалась ближе, притянула его крепче. Они сошлись в поцелуе, лишённом нежности, темпа, смысла. Как двое яростных больных, они вцепились в друг друга, требуя от партнёра чего-то непонятного им самим. Ощущать близко друг друга — странно, практически также, как пробовать паукообразный стритфуд на задворках Китая. Необычное, нет, даже необычайное состояние, когда не можешь понять — это так плохо, что хорошо, или настолько прекрасно, что последние слова стали вздохами между губами. Они смыкались. Наглухо скрепляли страсть в прикосновениях языков. Они сплетались. Странно, неумело с одной стороны; совершенно необузданно с другой. Тобирама прижимал Вэи к себе так, что ей приходилось отталкивать его, отпираться. Они боролись даже в момент единения. Он упёрся коленом в белые простыни. Вторую ногу отставил назад, сохраняя равновесие. Она, создавая расстояние, тянулась к нему, словно грешница к источнику её падения. Он притягивал её к себе, вытягивал из белого кокона одеяла. Вырывал из хрустального шара её идеального мирка, пробив тонкую завесу. Вэи обессиленно хваталась израненными руками за её мечту — первую, большую любовь. Она не могла — не смела — оттолкнуть, отпрянуть, отступить в этот момент, когда сон стал явью. Они словно бы стояли на крыше — шпионы, выполняющие опасное задание. Только вот в реальности он был — преступник, а она — безвинно пострадавшая. И тем не менее… здравый смысл горел в сигаретном дыме, тлел на губах, отравленных его укусами. А он безмолвно торжествовал… Прошло неисчислимое количество часов, минут, секунд. Они были не уверены, что время вообще существовало в момент безумия. В своём сознании они застыли в промежутке между его медленным течением и скоростью света. Вэи пыталась отдышаться в его объятиях, прислонившись к его боку, словно раненный боец к плечу нашедшего его товарища. Тобирама проводил правой рукой по её повязке, а левой держал за голову, словно стремясь сохранить в ней те мысли, которые были ему выгодны. — Я не ожидал, признаюсь честно, что Мадара сговорится с Расой. — Значит, всё-таки они… — Разумеется, больше некому. Господину Иванову вы скорее нравитесь, чем нет… — недовольство он не скрывал, а даже как будто показывал, хвастался; ведь, в итоге, он одержал верх в этой борьбе. — Сами вы не представляете интереса для людей подобного круга. — Ах, как же… Вон уже который раз вступаю с ними в схватку. — Такова уж игра в смерть, моя дорогая, то есть — игра с властью и влиянием. Пусть вы и оказались пешкой, но определенные игроки сделали из вас королеву, и это весьма прискорбно. Я не намеревался впутывать вас во всё это, когда вы пересекли порог моего кабинета в том дурацком костюме. — Вполне приличном, между прочим, китайском! — Я уже понял, что вы у нас дитя мира, Вэи-сан, — его рука запуталась в чёрных волосах. Скользкие и гладкие, они напоминали ему о часах, проведенных в бессонном алкогольном томлении. — И всё-таки тот пиджак вам великоват. — Главное — человек, находящийся под пиджаком, а не кройка и шитье. Вот Раса-сама и Мадара-сама носят подогнанные под их габариты вещи, а на деле… Вэи слабо махнула здоровой рукой. Тобирама поймал её ладонь. Сжал. На фоне белело окно. — На деле вам просто крупно не повезло. Раса мстил вам за то, что вы поддержали Гаару. Мальчишка, по его мнению, мог бы струсить, но тут вмешались вы и чертенок Узумаки. И если с последними ссориться опасно, то смерть очередного иностранца вызовет всего лишь лёгкое бурление в обществе. Пообсуждают, забудут. Мадара же просто поставлял ресурсы старому ублюдку и обеспечивал связь с посредниками. Ему нужно было подставить меня. Ведь, случись с вами что-то действительно фатальное, весь род Сенджу мог бы пострадать от рук вашего дружка-хирурга. — Я и подумать не могла… — И я не мог подозревать, что Мадара догадается. — А вы знали? — Скажем так, это вышло случайно. Я планировал лишь немного пошантажировать Сасори, чтобы раскрыть дело Хара Сэтори. — О, ками, та газета, которую я читала утром на кухне маэстро! И номер с опровержением… — Да, Сэтори воистину стал всего лишь козлом отпущения. Он продался Учихам, хотя защищал интересы компании, к которой я имею опосредованное отношение. Нужны были лишь доказательства того, чтобы «PaxGroup», ныне принадлежащая отцу Шикамару Наара, подала обвинение в клевете на «NaraGrop», которую как раз господин Нара потерял лет двадцать назад. Только Сасори обладал нужным компроматом. — Значит, ничто не должно было так закончиться?.. Вэи молча посмотрела на лицо — вместо привычной её взгляду непроницаемости, оно выражало усталость, но нисколько ни сожаление и, тем более, раскаяние. «Он ведь как лучше хотел… Вон, отцу Шикамару помогал. Кто мог знать, что мирный город по воле неба — полем боя может стать? Увы! Непонятны нам прихоти Фортуны…» — ладонью она крепко сжала его руку, будто умоляя удержать её на волнах хаоса, поглощающего мир, который казался ей таким хорошо знакомым. — Нет, Вэи-сан, я не планировал ни подставлять вас, ни испытывать к вам хоть какие-то чувства, кроме благодарности за проделанную работу. — Знаете, от вас я ожидала больше денег и меньше упрёков… — С последним я явно не справился, — Тобирама ухмыльнулся, посмотрев на часы, практически скрытые за черными прядями. — Мне пора. Встретимся во время вашей выписки. — Вы… чего удумали? — Отвезти вас к себе домой, Вэи-сан. Мы с Саори решили, что там вам будет лучше всего. Убийство Шисуи и этого племянника Мадары, забыл имя, не пройдут бесследно. Раса попал в психбольницу, но за вами может начаться охота. Бандитов в Японии достаточно, поверьте. Тобирама поднялся вместе с Вэи. Теперь их не разделяли ни стол, ни иерархия, ни их собственные страхи. Они смотрели друг на друга, как бойцы, прошедшие ад. — Надеюсь, возражений не последует? — Никак нет… Сказав это, Вэи вспомнила свою 64, неправильную, гексаграмму:

«Вэй-цзи — Ещё не конец».