Часть 48: Эпилог pt.1

Река времён в своём стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остаётся

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрётся

И общей не уйдёт судьбы.

Гавриил Державин

Река времен в своем стремленьи…

Она смотрела вслед уезжающей в туман машине. Розовое утро уже наступило, но чёрная ночь не совсем ушла вглубь острова. Её островки темнели среди жидкого моря лазури, окаймлённого золотой лентой солнца. Токио уже блестел, как начищенный бриллиант, переливаясь гранями небоскрёбов и круглыми головками фонарей. Луч пролёг тонкой полосой по дисплею телефона и проткнул тьму гостиной. Тени от жалюзи изрисовали наряд жёлто-чёрной полоской. Такой же цвет принял переливающийся в изобилии света виски. Моти сделала глоток, набирая номер. «Девчонка поехала к Хьюга… Пусть побудет два дня с друзьями. Мне даже интересно, что выберет она и… Иноске. Оба — молодые и зелёные птенцы, попавшие к падальщикам. Их заклюют раньше, чем они успеют сказать: «ну на…»… О, Данзо отвечает», — она поднесла компактный сотовый к уху. — Да, Химик-сама, слушаю. — Утро доброе. Есть хорошие новости для меня? Глухой смешок мужчины подтвердил её мысли раньше, чем слова — уже лишние. — Можете слать цветы. «Значит, избавился от Шисуи. М-м-м, Сасори-Сасори, какой изощренный способ возобновить кровную вражду между Учихами и Сенджу… Тобирама убрал того племянничка, мстя за бедолагу Араки, которого этот кретин искромсал… Теперь он моими руками избавился от Шисуи, чье убийство Мадара обязательно повесит на Тобираму. Учихи решили покуситься и на приближённую его же, из Специального Комитета. К тому же, любимую пешку в игре с Сасори. Эта морда наглая сейчас преспокойно отдыхает в Штатах и занимается проблемами одного нечистого на руку знакомого Джона Смита. Я просто обожаю эти игрища. Все со всеми связаны. А сейчас Мадара узнает о том, что его дружок Хаширама уже в курсе оружейных складов в Корее… И ещё пиши пропал контракт с наркобароном Тангом… Да-да-да, неплохая комбинация. Теперь тигры будут драться, пока обезьяны соберут вкуснейшие плоды, которые те с таким тщанием охраняли. А Данзо думает, что выслужился перед начальником… Не удивлюсь, если он влюбился в Тобираму. Никогда не видела такого раболепства и преданности. Он прямо, как бонапартисты, падает в обморок при виде своего кумира. Только этот то жив… пока что, по крайней мере», — она подняла стакан, салютуя восходящему над страной солнцу. Воистину, ей пора убираться, потому что Изуна вероятно закопает её быстрее братца. Всё же не зря она тогда увела у него из-под носа картину, в которой, уже после удачной сделки, скрыла бриллианты. Было забавно наблюдать за лицом коллекционера, не добравшего одного экземпляра для своего собрания искусства французских импрессионистов. — Обязательно. После вас. — Разве дамам не нужно уступать? — Можете уступить мне пару десятков тысяч, не откажусь. — О, не сомневайтесь, — Данзо, довольный собой, усмехнулся. Она знала — давно чесались руки убрать мальчишку, метившего на его место. Революционеры, чтобы их. Идеалисты. — Перешлю через час. — Про цветы не забудьте после этого. А то подумают ещё чего… — Моти закончила разговор одним движением пальца, а безутешное наслаждение остатками шотландского — глотком. — Пока что не должны. «Чёрт… Вэи… Может она и права… Лучше сыну знать, в какое липкое и грязное он наступает», — она посмотрела на пустой стакан, в котором отныне плескались только эфемерные солнечные лучи.

***

Мей застыла перед картиной. Серые полосы рассекают белый холст и врезаются в чёрные квадраты, образующие подобие небоскрёбов. Тех, что нерушимо стоят за её спиной, отбрасывая ровные, словно вымеренные под линейку, чернила теней на произведение, суть которого была менее значима, чем цена и имя распиаренного в их кругах художника. Зелёные глаза остекленели, словно бордовое бургундское в прозрачном бутоне бокала. Она видит лишь искоса, как в замершем, кристаллизовавшимся в неподвижном спокойствии, вине тонет солнце. Оно практически достигло зенита. Её чувства к одному чёрствому человеку так же… Взмыли до той роковой точки, где огонь жадно поглотил крылья Икара. Любовь — да, именно она, увы, — пылала в её сердце тем же пожаром смерти. Всепоглощающая пустота, как белизна нитей холста, нетронутых чёрной краской, растянулась в душе, словно на мольберте. Это ничто ожидало заполнения цветами… Красным. Чёрным. Жёлтым. Ярость. Злость. Ревность. Теруми слышала, как жалобно звенел в мусорнице, под черновиками писем и золотыми обёрткам конфет для похудения, телефон. Она включала его с надеждой, но выключала уже с отвращением. Было одно лишь желание — сжечь всё нахрен. — Как… он смел… Бросить меня… Вот так… по СМС… Рыжие волосы касались холста, гладили чёрные здания, как тонкие струйки лавы, смывающие с лица земли города. Вдруг — покачнувшись — Мей упала на скопление чёрных квадратов. Рука с бокалом врезалась в белизну местного отсутствующего космоса. Оставив красное пятно, словно второе, апокалиптическое солнце, она ощущала, как его размытые, жидкие лучи стекали по снежной пустоте, как слёзы по её щекам. Только вино — красное, а тушь — чёрная. — Как… со шлюхой поступил… Не мог даже… При встрече… Она вдруг увидела до боли знакомый высокий силуэт. Широкие плечи, аккуратная голова… Не думая, но желая мести, она швырнула бокал. Искрясь, на пол посыпались рубины вина, а хрусталь врезался в кожу кресла. Послышался треск разбивающейся хрупкости тончайшей работы французских мастеров. — Скотина! Убью! Ту! Мей сорвалась с места, словно обезумевшая невеста Дракулы. Рука с силой поместила сумочку от «Hermes» на стол, разбрасывая ставшие в миг чуждыми, ненужными бумаги о текущих соглашениях с американской стороной… Для неё сейчас существовала лишь одна. Другая. Та третья сторона, которая тайно разрушила годы её работы, бессчётные часы бесплотных мечт о свадьбе… — Эта секретарша, глазеющая на него простушка, как её… Натсуми Сайто? — Теруми яростно растирала мицеллярную воду по грязному лицу, смывая слишком явные для мира следы её горя. — Пришло время объединиться с врагом, чтобы уничтожить общую соперницу… Раз не мой, то не достанется он никому!

***

Тобирама ощущал, как всё, что было важно тонуло в раздробленном гранями свете, задержавшимся в светло-дубового оттенка коньяке. Не переставая, он пил. Не помнил, когда в последний раз поглощал столько алкоголя без удовольствия — эстетизированного смакования каждой составляющей букета, исполненного лучшими мастерами своего дела. Теперь их работа пошла насмарку, и день, и ночь он профанировал великолепные шедевры французских мастеров, как туземец, чистящий фрукты над полотном Да Винчи. Однако вся тонкость жизни, которой он умел наслаждаться с поистине аристократической привычкой, вдруг исчезла, оставив после себя непроглядную тьму пустоты. Уже прошел полдень, а он даже не ответил на письма из парламента. Сенджу скрывался от Специального Комитета. Он отвлёк их внимание от своей персоны, позволив публикацию некролога о случайной, или не совсем, гибели Ёсиока Арака. Даже после смерти его люди могли принести пользу. Однако она… Тобирама взглянул на Т-образное удлинение его стола. Протянутый вперёд массив лишь мрачно блестел в кабинете, наглухо закрытом от солнца и людей. Искры, исходящие от слабого освещения лампы, собирались в как будто позабытый образ той ситуации… Он, полуживой, лежит в слабых, но до патриотического рвения, цепких руках Вэи, удержавшей его от падения. «Как же случилось так, что она меня об этот угол ныне приложила?» — Тобирама не вполне ясно понимал, да что там — даже мыслил он крайне запутанно. Смешивая дубовый оттенок коньяка с янтарным виски, он иногда разбавлял забытье живящей водой. Однако стоило лишь потянуться к бутылочке с непримечательной, модной надписью «Voss», как он тут же видел растерянную Вэи, мечущуюся по его кабинету в поисках этой самой «живой воды», могущей помочь её едва не убитому своей же глупостью начальнику прийти в себя. Каждая мелочь напоминала о ней. Злость сдавливала горло вместе с кашлем. Глухим, сухим. Он будто проговаривал — здесь, один, — не решаясь озвучить, те слова, что предназначены той, которая не может услышать. Она не отвечала. Он не сомневался — знала. Всё, что он плёл вокруг неё, — ложь, расточая скупые, но такие нужные похвалы её переводческим дарованиям, она разрезала тем, последним звонком. Так, как и он, без обиняков и бесконечно-вежливых извинений, Мотидзуки Вэи намеревалась исчезнуть с карты его жизни. Он ведь не первый день живёт, особенно в том мире, который едва-едва не вырывается из-под поверхности и без того безумной жизни. Тот, кто желал сбежать, сначала пропадал со всех радаров. Однако Тобирама — впервые в жизни — не решался преследовать. «Для чего? Она ненавидит меня. Зачем? Она уже бесполезна для меня», — однако своими убеждениями он сводил себя в алкогольную могилу. Гордый аристократ боролся с влюбленным мужчиной. Оба полыхали в одном пожаре «Henessy» смешанного с «Chivas Regal». Он намеревался потушить его холодной «Voss», однако, поднеся бутылку ко рту, он вспомнил, как жадно глотал воду, купаясь в аромате её дешёвого парфюма, ожидая её прихода с их первым совместным обедом. Грохот звучал так же привычно, как и тишина. Вода колыхалась в стеклянных стенках, пока он отчаянно пытался разрушить руками привычный идеальный пробор. Лучше занять руки волосами, чем кнопками телефона. — «Если я начну искать её, то укажу след Мадаре… Эта скотина не знает, где Вэи сейчас. Я не могу…» Тобирама прошептал себе под нос практически по слогам: — … предать её и в этот раз. Он слышал обычный, неизменный за эти два дня грохот. Только теперь не бутылка воды, но его лоб встретился с массивным, неподвижным, нерушимым деревом столешницы. Стучали по ней кулаками, сосудами, кипами бумаг — она выдержала все удары корпоративной жизни. Однако он и вообразить не мог, что его броня, усовершенствованная годами работы, вдруг даст трещину, ставшую причиной падения плотины всей сдержанности. Накопленное годами вдруг хлынуло наружу, и он задыхался в одиночестве, в собственном бессилии совладать с простыми, известными каждому — невозможно болезненными, до кровоточащих следов от ногтей на ладонях, чувствами. Он ощущал последний вздох ментола и малины на лице — прощальный поцелуй Мэнэми перед тем, как его ладонь едва ощутимо оказалась отягощена маленьким золотым кольцом с бриллиантом. Зажмуренные глаза спасали от осточертевшей обстановки надоевшей, до язв на душе, фирмы. Рука крепко стискивала бутылку воды, пока вторая тянулась к футляру с очками. Он должен продолжать жить на руинах разрушенного существования. Пока всё горело под кожей, снаружи он должен оставаться неизменной ледяной пустыней, пусть и слегка подтаявшей усталостью. Тобирама возненавидел своё отражение за эти дни. Впрочем, не только своё. С Мей он порвал, не задумавшись. Измождение давало знать. И не только оно…

***

Бесконечная, нескончаемая серость. Бесцветная жизнь. Чёрные стёкла небоскрёба напротив. Совершенно непонятно, зачем Дедал построил этот бесконечный лабиринт страданий и мучений. Конан уперлась локтями в парапет. Чёрная ткань пиджака тёрлась о шершавые, точно парижская мостовая, вкрапления неровностей на бетоне. В её зубах зажата тлеющая на головы прохожих сигарета. Её красный фитиль — единственное солнце в стране, над которой оно стало восходить всё реже и реже за последнее время. «Паршивая осень», — подумала Хаюми, наблюдая на медленным, но неизбежным угасанием огня. Дым вырвался серым прозрачным узором в сторону голубого соседа-близнеца «Конохи». Сощурившись, она даже разглядела очертания своего стола в стерильной, словно хирургические перчатки, приёмной. Белая коробка выключенного компьютера, над которой будто бы даже сочувственно согнулась лампа. Она не горела. И окна босса не подсвечивались неизменной офисной белизной. «Я не помню, чтобы ему было назначено где-то за городом… Внезапное включение? Отчего бы? Связано ли это с убийством Шисуи? И этого, как там этого следопыта недоделанного звали… Хикаку?» — опустив глаза на острые носы осенних сапог, она сбросила тяжёлое пальто. Положила на край парапета — между твёрдостью и пропастью. Холодный ветер не принёс желанной прохлады. Тело продолжало пылать жаром раскалённой до красна печи. Могло почудиться, что ещё мгновение — и пиджак вспыхнет на сведённых напряжением плечах. Она закурила жадно. Дым поглощала, словно умирающий воду. Окружающие небоскрёб идентичные здания казались стенами карцера, и даже небо — увы, даже оно! — давило на голову, словно издевательски, бесчеловечно низкий потолок. Конан покрутила головой, отшвырнула сигарету в сторону. Смяла белую бумагу чёрным острым носком. Наспех расстёгивая пиджак, слышала в ушах звон того пророческого чувства, что порождает в душе состояние непрестанной, непроглядной опасности. «Странно. Неожиданно. Резко. Они уже искали «крысу»… Отказать Обито — нельзя. Одно неверное движение, и он поймёт, кто стоит за корпоративным шпионажем. Нужно быть…» — она вздрогнула, услышав выстрел хлопка открывшейся двери. Напряжённые мышцы обозначились неровными линиями на шее; она не могла выдать нервозность безоружного человека в клетке с голодным львом. — Конан-сан, долго ждали? — он входит на площадку, как актёр, играющий дьявола, на сцену. Чёрные полы пальто практически не колышутся, когда он шагает чеканной, вымуштрованной армейской походкой по крыше, мимо огромного чёрного вертолёта с логотипом компании. — Нет, — произнеся простое, ничего не значащее слово, она находит необходимым медленно повернуться. «Чёрт! С ним нет пилота!» — восклицание осталось догорать невыраженным криком на слегка прикушенном языке. Пришлось отступить. Вежливый поклон был встречен шагом вперёд, по направлению к ней, замершей рядом с оставленным пальто. Обито двигался уверенно, без излишней, скромной медлительности киношного злодея. Однако себя она ощущала безвольной жертвой фильмов ужаса. — Хорошо… Ведь я так долго ждал этого момента, — не успели звуки оформиться в предложение, отяжелённое угрожающей интонацией, как тут же крепкая, словно бы латная перчатка, рука схватила её за горло. — Поймать крысу за её крысиное горло. Конан лишь захрипела, вспомнив, как радовался Яхико первым шагам в реабилитационном центре. Благодаря тебя, милая Конан, я ещё немного могу потоптать эту землю… — Это как же я не мог унюхать такое дерьмо перед собственной то рожей! — Обито резко ударил её спиной о бетонное ограждение, единственное, что отделяло их от уходящей в вечер уличной жизни. Хаюми заскребла пальцами по грубой, нечувствительной ни к чему, коже, как будто пытаясь оставить на нём отметины, кровоточащие никогда не произнесённым: «вот он, мой убийца!» Конан, прошу, расскажи, с кем ты связалась? Я не верю в совпадения! Ты находишь такую престижную должность, меня делают прорабом! Прошу, я ведь Нагато, твой друг, ты можешь доверять мне… Это ведь ради нас с Яхико? Молю, скажи лишь, что не якудза! — Ху… же… — прохрипела она, когда её голова легла на легчайшую подушку пустоты. Воздух заканчивался, мышцы начали сокращаться, принося невыносимые мучения. Казалось, что изможденному пыткой голода человеку не дают лечь, вынуждая его стоять-стоять-стоять в полусонном безумии измождения сил. — Чего? Хуже? Дурная баба! Повелась на деньги этого полудохлика Сенджу? — его лицо внезапное, впервые за все их знакомство, стало в её глазах не воплощением уродства, а обычной бледной кляксой, такой же, как у выхолощенных Мадары и Изуны… и Тобирамы. «Чёрт бы его побрал…» — подумала она с улыбкой, издевательской для Обито, последней — для неё. — «Какие красивые птицы… Чёрные… Совсем как глаза Яхико»… — Ну так встретишься с ним на своих похоронах, крыса, — чёрное пальто вздулось от порыва ветра, толкнувшего её в спину. Дрогнув, словно тряпичная кукла, она ощутила себя птицей с отрезанным крыльями. — Прав был Изуна, от этих девок только жди беды… почти от всех… Обито отвернулся, а Конан летела вниз, как и желала, — некогда, но не сейчас, ведь жизнь только начала налаживаться. И так хотелось испить не только её яда, но и нектара… «Хотя воздух… пахнет… цветами? Нет… это парфюм… Нагато подарил… Такой мерзкий. Сладкий», — она не видела ничего, кроме расширяющегося колодца этого нескончаемого лабиринта, в котором её настиг Минотавр. А птицы летели, всё только и делали, что летели, безразличные к безумию мира… Обито услышал взревевшую сигнализацию. «Хорошо, что внутренняя парковка центра. Большинство уже смотались… Ребята щас уберут эту мерзкую крысу. Пусть там Мадара решает, в каком лесу её закопать», — он закурил рядом с тем местом, где незаметно дотлела белая сигарета.

***

Стук колёс поезда казался шёпотом в сравнении со звоном спиц в её умелых руках. Две тонкие полосы настойчивыми седыми тенями-призраками прилипли к окну, вместившему хвойный лес. Чёрные кроны составляли изменяющийся, перерастающий из волнообразной в скалистую формы жизни, никогда не стоящей на месте, находящейся в непрестанном движении по направлению к смерти. Вэи слышала эти страшные слова — неминуемое пророчество Моти — она понимала, что дабы избежать участи камня, придётся стать, подобной воде — непостоянной, меняющей формы, изменяющей состояние от пара до непробиваемого льда. Её лицо, словно белоснежное полнолуние, белело на фоне черноты хвои и листвы, перемежающейся с грозовой синевой неба. Небо над Хоккайдо ныне спокойно. Она смотрела с измученной усталостью каторжника, как её призрак вздыхает, когда сквозь его бестелесную оболочку проникает, на тонкое стекло, очертания деревенских домиков, одиноко бредущей собаки, выпорхнувшей из пожухлой травы птицы. Так её призрак с грустным безразличием разматывает пряжу и продолжает вязать тёплый шарф для друзей. Их она вскоре не увидит на протяжении лет… Ком в горле не сменился сладостью песен. Она позабыла даже любимые стихи. В голове голосами далёкими, приглушёнными воем ветра аэропорта Шереметьево, раздавались строки из наконец-то полученного письма родителей. «… Мы так скучаем! Обязательно с папой приедем в твою эту Японию! Покажешь нам местные красоты и своих друзей…» — Увы… Ничто непостоянно в этом мире… — прошептала она, скрывая слёзы в мягкой шерсти. Благо, Наруто и Гаара спали, а ей, на нижней полке, можно было скрыться под кроватью от проницательных глаз. — … Как объяснить? Она поможет… Данго Моти… Но почему… От чего тысячи печалей теснятся в груди? Вэи вздрогнула, увидев приближающиеся многоэтажки. Они напоминали ей о покинутом городе — сцене её трагедии абсурда и потерь. Опустив голову, она вновь принялась слушать стук спиц и не слышать стук колёс поезда… Она бежала от этих призраков и чёрных демонов на рынок Нидзе вместе с друзьями. Заедая горечь сладкими крабами и карамелизированными яблоками, Вэи подставляла лицо, давно лишённое красок румянца, прохладному ветру гор. Будто бы щадя и без того искалеченную девушку, он лишь бережно касался щёк, словно успокаивая и обещая счастливый исход. Тогда она с большим усердием начинала грызть красный шар на палочке под общий смех Наруто и Гаары. Каждого, каждого карма ведет, судьбы изначальной нить. Много превратностей в жизни ждет, но карму как изменить? Так думала она, оставляя бумажку с молитвой в храме Хоккайдо Дзингу. Небольшое здание с традиционной черепичной крышей иримоя, спускающейся массивными скатами над портиками хисаси. Мотидзуки оно напоминало огромную стрекозу, присевшую отдохнуть на поляне среди елей, сосен и клёнов, дышащих последним вдохновением природы, которое должно со дня на день спасть с ветвей изумительным ярким убором. Она невольно вспоминала песни поэта, любившего осень. Ясные горы, чистые воды, с ночи лежащий иней. В яркой листве краснота деревьев тронута желтизною. Если к тому же взойти на башню, - свежесть проникнет в кости. Это не то что дурман весенний и от него безумье. Она хотела бы согласиться, но, увы! Как раз эта весна была чудесной порой кристально чистых чувств и помыслов. Тогда ей и в кошмарном сне не снилось, что новая работа в престижной «Ota Confectionary» принесёт ей тысячи огорчений и реки слёз! Уже вечером Вэи наслаждалась прохладой осени если не с высокой дозорной башни, то с балкона местного шато, которое Гаара арендовал на несколько дней их маленьких каникул. Саске должен был приехать на следующий. Оно было возведено согласно значению данного заимствования из французского языка. Кирпичи сложены в образе маленького элегантного замка — прямоугольная основная часть и круглая башенка с острым шпилем голубого конуса крыши. Её черепица, как и мастерски сымитированная каменная кладка была искусственно состарена высококлассными дизайнерами, знающими, что туристы особенно любят памятники древней старины. Либо то, что представляет собой их точную копию. Витиеватый, словно перенесённый из средневековых книг, узор вензелей обрамлял скаты крыши, скрывающей от печальных глаз небо, приглушённое чернильным сумраком любимых цветов ночи. Вэи выпила зелёный чай со слезами. Их солоноватое послевкусие невыразимого горя отнюдь не испортило мягкую, морскую текстуру традиционного японского маття. Она смаковала каждую каплю, словно умирающий жизнь: знает ведь, что впитывает её в последний раз перед падением в безвозвратную тьму времён. Пусть ветер и холоден, но его прикосновения жарки, как поцелуй демона, притронувшегося к коже безвинной жертвы. Лёгкое тёмно-красное кимоно колыхалось не под стать её пеньюару. Тогда, на карнизе, шёлк стал её крыльями в бездну; но она не полетела… «Не полечу… Не полечу… Улечу», — решила она про себя. Твёрдо. Возможно, впервые в жизни отойдя от амбразуры, которую могла бы закрыть грудью, дабы она не изорвала в окровавленные клочья, ошмётки прошлого её друзей. Гаара и Наруто, ничего не подозревавшие о грозящей им, словно гражданская война спокойствию существования, разлуке, мирно спали в своих комнатах. Она же научилась обманывать. Виртуозно. — «Пусть так… Но жива!... Не хочу умирать!... Не могу!... Ради себя и родных… Всех!» Вэи пригубила чай — такой яркий, насмешливо светлый, на фоне глубоко-мрачных, хрипло-скрипучих сосен, — и отступила под тень замка. Словно взяв её под своё крыло от загребущей, вечно требовательной и молчаливо голодной, ночи, он сокрыл её в своём чреве от обжигающих поцелуев ветра и дождливого протеста неба. Оно прислонилось чёрными скалами туч к стеклу, и сосны, как бы покорившись напору свыше, покорно согнулись в нижайшем, почтительнейшем поклоне. Мотидзуки не помнила, сколько смотрела на этот пейзаж. И смотрела ли она вообще, или он только приснился ей среди полумрака, лежащего над бесконечной железной дорогой, пролегающей вдоль древних храмов, полупозабытых деревень, разрушенных княжеских замков, обескровленных рисовых полей? Нет, её искренность в храме Хоккайдо Дзингу и фальшь на весёлом рынке Нидзё были отнюдь не притворными, а вполне настоящими! Она ощущала их на словно бы ещё липких от карамели губах и языке, ищущем воспоминания о том сладком крабе! Она прижалась щекой к Шустрику. Сон упорно и злобно обходил её стороной. Однако бодрствование больше не приносило горечи; в прохладе ночи думать даже легче. Кажется, о тебе позабыли и боги, и люди. «Ох, и как же я ошибаюсь…» — подумала она, услышав знакомый стук крадущихся шагов. Пусть замок был и кирпичный, но, как и всякое сказочное сооружение, он имел один недостаток — множество тайн. Одной из таковых была экономия на материалах. Стены — тонкие, и слышимость внутри сопоставима с той, которая потревожит в старинном японском доме, где стрекотание сверчка ощущается как боевой призыв вражеского горна. Вэи поднялась на локтях — медленно, как-то и было раньше, в судный день встречи с реальностью изнанки того мира, от которого эгоистично, но всё же пытался защитить её Господин Иванов. Только теперь он стращал люд за океаном, а по другую сторону водной пустыни томилась одна она — бывшая Варя Маяковская, которая вскоре перестанет существовать и как Вэи Мотидзуки. Или вообще прекратит существовать… «Не Наруто или Гаара. Шаги — крадущиеся. Останавливается неизвестный постоянно. Зачем было бы мальчикам изучать гостиную в столь поздний час? К тому же, я бы услышала, открой они двери своих спален…» — Вэи осторожно опустилась на корточки, подползла к окну. Пустынность пейзажа пугала. — «Значит, машина — с другой стороны. Он ждал, пока я уйду с балкона и, по его разумению, буду видеть бессчетный сон. Может, где-то во дворе скрываются его товарищи? Нужно предупредить Гаару! Его комната — следующая!» Былой ужас накатил горячей волной, смывая налёт уверенности и здравомыслие человека, пережившего подобные казусы… Однако Вэи резко отвесила пощёчину самой себе. Удар — действие. Она ползком добралась до двери и мягко надавила на ручку, стараясь производить как можно меньше лишних шумов. Тишина и темнота стали её прикрытием, не более надёжным, чем нагие чёрные деревья в зимней белизне полотна Питера Брейгеля.. И она несла страшную весть безмятежным друзьям, даже не подозревавшим, какая гостья разгуливает по первому этажу сказочного замка… Мотидзуки также бережно отворила дверь в спальню Гаары. Он проснулся. В то же мгновение рука оказалась под подушкой. Её палец — у губ. — Т-с-с, это я, Вэи… Там внизу кто-то шарит. Не Наруто. Тише. Тревога в его взгляде погасла: нефритовые глаза укрыла ледяная поволока ужаса. — Принял. У нас только моя «Беретта». Чёрный выход — за лестницей. Вэи приняла носки, которые предупредительный организатор поездки с неожиданными приключениями любезно протянул подруге. Не босыми же ногами создавать больше шума. Да и убежать в лесистой местности далеко не получится… — Но он только один… — она выдохнула слова в спину Гаары, который жестом приказал прикрывать. В качестве оружия ей достался зонт-трость. Обильные дожди этой осени вынуждали не расставаться с элегантным аксессуаром даже на отдыхе, где тот быстро стал дубиной. — Ещё хуже. Значит, планируют простое убийство спящих или поджог, — буднично подытожив их перспективы на скорую смерть, он тенью скользнул в комнату Наруто. Жидкая ночь расплывалась по коридору, запирая его в чёрное зеркало. Каждый предмет — словно собственное отражение на картине, повешенной на стене дома, в котором разворачивается действие гипнотической пьесы. Вэи замерла, — дыхание спёрло в гортани, — от вида пустого квадрата, пересечения второго этажа с первым. Безопасности с расправой. Свежести с гарью. — Всё же поджог… Менее подозрительно для журналистов, — Мотидзуки оставила прикрытой дверь комнаты ото-то. Гаара так же не оставил её шутку без достойного продолжения: — После некоего инцидента в Корее, патроны подорожали. Я подозреваю, мой отец или Мадара решили сэкономить на недостойных, — он наспех растормошил Наруто. Пришлось отступить, чтобы не попасть по горячую руку разбуженного Узумаки. — Только не голоси. Нас тут поджарить пытаются. Сонное лицо ото-то будто молнией озарили, когда Вэи посветила на него экраном подаренного Моти «Нокиа». Она держала его в сумочке через плечо. На сей раз все её документы — уже бесполезные связки бумаг с печатями — хранились в сейфе пентхауса Гаары. Голубые глаза воззрились на неё с ужасом горожан, осознавших, что охотники не принесли дичи после бесплодного дня в лесу. Её взгляд отражал мрачность льда зимнего озера. — Да… За нами выслали убийц… Один выискивает что-то внизу. Второй, как-то было в моё случае, скорее всего поджидает в машине. Наруто тут же принялся наспех собираться и искать оружие. — Да ну и дела! Ёлки зелёные… — Уже чёрные, — Вэи мягко усмехнулась. Стук сердца оглушал. Чьего? Троих. — Возьми ещё зажигалку. — А ведь точно! Как я не допёр! Ну щас мы ему рожу разукрасим, будет, как Обито-сан — легко опознаваемый! — её бедный ото-то нашёл в себе силы шутить; не мудрено! Его сестрёнка такая спокойная, словно бывалый солдат при внезапном штурме врага, а он будет раскисать, точно новобранец, забывший, какой стороной ружье держать. — Главное, чтобы после пожара опознали наши тела, — заключил Гаара с мрачным юмором редко смеющегося человека. — А мы за руки возьмемся, как тогда в форте из подушек, и всякому, нас знающему, станет ясно, кто под пеплом зарыт, — Вэи не видела нужды скрывать странное воодушевление; справляться со злом легче, когда ему противостоишь с пистолетом и верными друзьями. Их шаги стали тем биением жизни, что она слышала, делая по роковому шагу вниз. Впереди спина Гаары, позади — тёплое, мягкое, как одуванчик, дыхание Наруто. Он касался её руки как бы невзначай. Вместо слов — сближение тел. Их тепло в этот момент защищало вместо бронежилета, но не физическую оболочку, а сознание. «Ах, а Шустрика я то забыла!» — Вэи ощутила толчок в груди, когда гарь наполнила воздух, ещё недавно расстилавшийся по комнате одеялом хвойного леса. Тот, бабушкин, уже не воскресить в жизни и памяти — старый, заплатанный зайчонок остался лежать в ворохе одеял и покрывал. И если бы не бронежилет братской любви, она бы уже задохнулась в угарном газе одиночества. Темнота расступилась перед алыми всполохами пламени. Обняв книжные шкафы, они бесстыже танцевали на белом велюре низкого дивана, сжирая подушки в своём вакхическом безумии. Среди всего этого хаоса Вэи заметила мужчину в чёрном костюме. Смотря на них, он улыбался — хищно — глазами. Те едва виднелись в прорези тьмы — чёрные шапка и маска сливались с безмятежной осенней ночью. Она с замиранием сердца наблюдала за тем, как чёрное дуло воззрилось на Гаару смертоносным оком. Ответ последовал незамедлительно. — Всё равно сдохнете, — насмешливо выплюнул субъект, не опуская оружия, но и не отступая. — К сожалению, вместе с гадами, — голос Гаары походил на угрожающий шелест песков пустыни перед бурей. Он не отводил оружия. Наёмник не отступал. Вэи слышала, как замерло время надрывающейся скрипом тишиной… — Гаара, я ударю… — прошептала она так, что слышал только он и прислонившийся к ней ото-то. — Онее-чан, ты чего!... — Не смей! Вэи отчеканила: — Ложитесь. Резко. Сейчас. «Мы не умрём здесь! Он пристрелит нас! Боится, что Гаара сделает первым! Но может предупредить своих, в машине! Нет-нет… Мы не умрём, не можем… Не так, не сегодня!» — Мотидзуки дала выход скопившемуся в душе гневу — на несправедливость в отношении Мивы-сан и Лады; на жестокосердного начальника; на вечно лгущего Сасори; на свою немощность в быстрый, молниеносный рывок вперёд. Наёмник, не заметивший хрупкую и маленькую девушку за спинами двух высоких юношей, опешил. Замешкался. Вэи занесла не-свой зонт для удара. И ожило время. Хрустнули стёкла в книжном шкафу. Звон порезал слух; крик Гаары, его приказ Наруто открывать чёрный ход, свист нарастающего пламени. Ругань и мускусный запах над ухом… Вэи одним ударом выбила из рук наёмника его главный козырь — пистолет. Она тут же отпустила зонт, за который тот схватился, словно снежный барс, объявший корягу. Пригнувшись, подняла пистолет и отбежала. Тот бросился за ней, пытаясь схватить за волосы. — Не смей! — лицо Гаары похоже на дьявольский лик в алом зареве усиливающегося пожара. Однако он сам не осмеливался выстрелить. Вэи — в зоне поражения, Наруто — уже отчаянно ожидает их в проёме чёрного выхода. Ветер лишь более распалял безжалостный огонь, набросившийся на репродукции Клода Моне. — Ах ты ж сука! — прорычал наёмник, хватая чёрные пряди, словно уздечку взбеленившейся лошади. — На себя в зеркало посмотри! Блять! Ублюдок, мать твою!.. — Вэи резко развернулась и ударила прикладом по лицу, на миг исказившемуся пониманием своей судьбы. «Как и с Араки тогда! Бей в лицо и, как говорил мой сосед, яйца!» — она со всей злостью ударила по уязвимому месту убийцы. Покачнувшись, тот взвыл, но был в тот же момент повален нокаутом от Гаары. — Бегом, Вэи! — закричал он. — Ага… Ёлки зелёные… — прошептала Мотидзуки, бросая оружие. Она ощущала, что с пистолетом, ещё отяжеленным глушителем, ей не пробежать и двух шагов. Усталость накатила так же резко, как-то волнение, приливавшее к щекам всякий раз, когда учительница вызывала её к доске… Блестящие слёзы хрустальной люстры рассыпались перед глазами, словно бы невидимый фантом спустил её на их бедовые головы… Выстрел едва не сбил с ног… — Я ему пробил ногу. Не доползёт, — Гаара подхватил её за плечи и поволок к воздуху. — Не дыши, пару мгновений… Ей казалось, будто её погрузили в танцующий мир чертей Босха. Ад ощущался ступнями, кожей под красной накидкой. — Теперь дыши… Вэи упала уже в руки Наруто, крепко обхватившего её плечи. Коричнево-белая кладка замка пробурена чёрным отверстием в середине, и то, словно вход в преисподнюю, изрыгало пламя. — Не парься об этой двери. Не закроешь. Чуть пупок не надорвал, пока выбивал. Эти припёрли каким-то ящиком… — Узумаки мягко повёл её за собой, почти потащил подальше. — В лес уйдем, там вызовем родичей, дядек-полицейских, вертолёт и собак… Ты того грохнул? — Нет. Слишком много крови. Мне потом не отмыться ни буквально, ни в СМИ, — отметил Гаара, отступая за их спины. — Веди Вэи, я прикрою. У нас осталось мало патронов. — А машина? — прошептала Мотидзуки. Она вдруг увидела вполне обычное, не брейгелевское, но японское небо. Тучи сгустились ещё более, грозя дождём. Её лёгкие разрывались от обилия кислорода. Последняя свежесть трав приносила сладостное, практически извращённое мучение. Наруто покачал головой, ведя её к пригорку. — С той стороны, видимо. У нас вообще пиздец выбора нет — все соседи через метров триста. Пока хата не сгорит, фиг кто почешется узнать, чё тут творится… Онее-чан, ты как? — Жива. Отдышусь — буду здорова, — она повернула голову в сторону Гаары. Его волосы казались естественными всполохами пламени, отделившимися от пожара; они развивались, как те красные вакхические языки, на фоне чёрного неба и коричневой, практически мёртвой травы. Оранжевые листья лениво пролетели вдоль его синего халата. — У меня телефон… — Дай его Наруто. Он знает, с кем связаться, — друг даже не повернулся, а она отвернулась. Слёзы упали на розовый корпус «Нокиа». «Шустрик…. Бабушка…» — она безмолвно передала Наруто мобильный телефон, смотря на одну лишь, одиноко мигающую звезду, появившуюся на крохотном кусочке неба, очищенном от серого налёта облаков. — «Материальное — пепел. Лишь сердце всегда трепещет в груди…» — Наруто, ты беги, звони, я правда чувствую себя хорошо, — она махнула рукой, когда компания дошла до склона холма, уходящего в лес. Где-то вдали послышался шум мотора. — Боже… — Быстрее, там найдем какое-нибудь укрытие! — Наруто замахал рукой, одновременно называя координаты неизвестному абоненту. А Вэи повернулась и увидела то, от чего в её груди похолодело. Из замка выполз наёмник с пистолетом, так неосторожно брошенным ею. Оставляя за собой кровавый след, он, словно демон из повестей, проклинал людей и богов. Впрочем, целился он в одного конкретного. Гаару, который отвернулся в сторону рычащего мотора, лишь на миг… — Сзади! Гаара! Сзади! — Вэи забыла, что значит сомневаться. Её тело летело впереди мыслей, уже почивших в одной, неразборчивой куче причитаний, образов, стихов. Одни лишь хрупкие руки сжали широкие плечи, притягивая друга к груди, в которой отчаянно билось сердце, желавшее лишь жизни и добра. Она подставила спину под удар, который воплотился в тихом вскрике и фейерверке, таком же, как на Параде Победы, но уже внутри её тела. Тела, повисшего на руках Гаары, обречённого смотреть, как подруга отдаёт за него по капле крови. Красная накидка, как её воплощение, соскользнула с плеч на оранжевую траву, куда он положил её бережно, практически не касаясь лопаток. — Зачем… — его голос дрожал, как небо, готовое разразиться яростью грозы. Его лицо, как луна, а глаза — нефрит, который ей доводилось видеть не раз в музеях. Царственный, величественный в нерушимости… — Ты же… мой друг… — прошептала Вэи, ощущая, как живот касается земли. А голову уже придерживали дрожащие руки ото-то. — Онее-чан… Нет… Ты чего… Ты щас выживешь… Как в тех фильмах про китайские погони… Главные герои не умирают! — пальцы Наруто скользили в её волосах в отчаянной попытке сохранить тепло угасающего тела. — Щас я тебе рану придавлю халатом! Над их головой раздался нечеловеческий, громовой вопль. Хлынул дождь. Раздались выстрелы и крики. Гаара положил на её спину свой халат. С грохотом обвалилась крыша домика. Зарычал мотор и завали сирены. — Иди… Они нас не найдут… — прошептала Вэи, глотая воду с солью слёз и крови. — Я приведу врачей. Наруто… — Гаара передал тому оружие, а Узумаки лишь кивнул. Словно последний верный императору советник, он склонился над ней, пытаясь узнать, что ей нужно, чтобы остаться в этом мире подольше. — Звони… Данго Моти… Она поможет… Вылечит… Я ещё ого-го похожу… Только позвони… Данго Моти… — Вэи ощущала, что слова таят во рту. Исчезают силы. И остаётся лишь пустота боли и забвения. Однако сквозь него она слышала, как голос Наруто выговаривал совсем другое имя: — Сасори уже в Токио? Просите его! Скажите, что… Вэи-тян умирает!