Часть 8

Одри сидела в баре на углу Хакни-роуд и вульгарно напивалась, укрывшись от всего мира за маленьким столиком в углу, до которого едва добирался и без того тусклый свет. Напротив сидела Фелония. Коллегу она позвала сама. Просто спонтанно написала ей: «Сегодня или никогда». И Фел ответила всего одним словом: «Где?» Фелония тоже была откровенно датая, но сохраняла относительное здравомыслие. Она оказалась идеальной собутыльницей: циничной, острой на язык, не задающей дурацких вопросов. А ещё дьявольски привлекательной. В мертвенно-голубом свете морга Фелония и сама напоминала труп. Но теперь, когда девушка сидела так близко, Одри смогла её рассмотреть по-настоящему. Высокие, острые скулы, раскосые чёрные глаза с вкраплениями хищной зелени, что бывает у кошек, насмешливые губы цвета кровавых диких роз. На ней было чёрное платье с вырезом на спине до самого крестца, облегающее грудь так, что каждый раз, когда она наклонялась к Одри, ткань натягивалась, как кожа на барабане, обещая вот-вот лопнуть. Фелония, не глядя, махнула бармену двумя пальцами. Тот материализовался через секунду, как дрессированная собака. — Ещё два виски, — отчеканила она. — Лёд не класть. — Слушаюсь, — кивнул бармен и скрылся. Её движения были порывистыми и властными. Одри ловила себя на том, что беспрекословно следует её негласным указаниям — подлить, выпить, прикурить, отодвинуться. — Ну и зачем ты полезла к этому Синнеру? — спросила Фел, выслушав сбивчивый и пьяный рассказ Одри об её визите к психотерапевту. — Хотела хоть что-то узнать, нащупать хоть какую-то ниточку. А в итоге только позорно вывалила ему подробности своих отношений и своего расставания. Фелония медленно потянулась, как сытая кошка. Шея выгнулась длинной, белой линией. Казалось, её вообще не волновала драма Одри. — Мужчины, — произнесла она, выдыхая дым электронной сигареты, — в принципе не способны заканчивать отношения цивилизованно. Они либо трусливо сливаются, либо превращаются в откровенных ублюдков. Третий вариант — большая редкость. Одри хмыкнула в стакан. — Микаэль закончил красиво. Мы в очередной раз поссорились, а спустя пару недель я застала свою лучшую подругу в его доме, в его рубашке. Она варила ему глинтвейн и смотрела на меня таким сочувственным взглядом. Будто я была больной собакой, которую пора усыпить. — Да уж. Знаешь, в чём самая большая подлость? Они уходят, а мы потом годами пытаемся понять, в чём мы были недостаточно хороши. — А ты? У тебя такое было? Фел рассмеялась так звонко, что двое мужчин за стойкой обернулись на них. Но было достаточно одного взгляда Фелонии, чтобы они вернулись к своей выпивке. — Мужчины обычно не успевают уйти от меня самостоятельно. Я их выгоняю раньше, чем они догадаются, что им во мне не нравится. Теперь рассмеялась Одри. Фел, её сливовые глаза, её близость опьяняли почти, как виски. Чисто по-человечески эта девушка нравилась Одри. Было в ней что-то магнетическое. Она сидела, чуть наклонившись вперёд, локти на столе, подбородок на сцепленных пальцах, и смотрела на Одри так, будто уже давно знала, что та скажет, и уже заранее решила, что делать с этим знанием. — Ты всегда такая… — Одри запнулась, подбирая слово, — …уверенная в себе? — Нет, детка. Не всегда. Только когда мне попадается кто-то, кто стоит того, чтобы показать ему свою уверенность. Но обычно я белая и пушистая. Одри не нашлась, что ответить и сделала ещё глоток. Мир качнулся мягко и уютно, как колыбель. Они пили дальше. Разговор плавно съехал на работу, на мерзость последнего дела, над которым работала Фел, на тупоголовость начальства. Фелония рассказывала похабные анекдоты из морга, и Одри хохотала до слёз, до боли в рёбрах. Это был странный, почти истерический катарсис. — Ты ужасно зажата, Аласье. Расслабься, здесь нет твоего предателя-бывшего, нет ублюдочного начальства и надоедливых коллег, — Фелония вдруг протянула ногу, носком туфли коснувшись щиколотки Одри, а затем и её колена. Одри вздрогнула, но не отстранилась. — Эй, осторожно. У меня всё в порядке с коленным рефлексом, могу и лягнуть, — шутливо ответила Одри. — Ну вот и расслабься. Ты же не на допросе. Так, у меня вопрос: ещё виски, или переходим на текилу? На той попойке по случаю повышения Каса ты, помнится, нехило так налегала на текилу. Воспоминание ударило смутной, весёлой волной. Одри мотнула головой, и мир вновь мягко качнулся. — Нет, мне, пожалуй, хватит. Я уже еле держусь в сознании. Фелония взяла свой стакан, сделала глоток, потом, перегнувшись через стол, неожиданно поднесла его к губам Одри. — Будь хорошей девочкой, открой рот, — промурлыкала Фел. Одри замерла. Это было странно, неожиданно и, пожалуй, пугающе. — Я сказала. Открой. Рот. Пальцы Фел легли на подбородок Одри, большой палец мягко, но властно надавил на нижнюю губу, заставляя приоткрыться. Вкус виски коснулся языка — обжигающий, дубовый, с привкусом её помады. Фел смотрела прямо в глаза, не мигая. И что-то демоническое было в этих кошачьих глазах. Одри почти захотела ощутить вкус её губ на своих. Но остатки трезвого сознания рассеяли наваждение. — Хорошая девочка, — прошептала она, когда Одри всё-таки проглотила содержимое стакана. — Прости, ужасно хотела это сделать. Ты чертовски милая, детка-детектив. Настоящий лакомый кусочек. Одри оттолкнула её руку. — Прекрати. Не смешно. — А кто смеётся, Аласье? Я была бы не прочь немного с тобой развлечься. Представь, — вдруг сказала она тихо, склонившись так близко, что Одри почувствовала запах её винных духов, — что я сейчас встаю, беру тебя за руку и веду к выходу. Ты идёшь за мной, потому что сама хочешь этого. Потому что моя близость и в тебе пробуждает желание. Мы садимся в такси. Я называю свой адрес. А потом… — она сделала паузу, глядя Одри прямо в зрачки, — в моей квартире я медленно снимаю с тебя всю твою броню из этого дурацкого чёрного костюма. По одной пуговице. Сначала пиджак, затем блузку, расстёгиваю брюки… И ты не сопротивляешься. Потому что уже поняла: сопротивляться мне — это всё равно что сопротивляться гравитации. Одри дышала чаще, чем хотела бы. Фел была очень убедительна в своём монологе. Останавливало лишь то, что Одри совсем не привлекали девушки. В сексуальном плане. — Я не такая. — Пока нет. — Фелония наклонилась так, что их губы разделяло меньше сантиметра. — Но я очень терпеливая, Одри. Я буду ждать. Она отстранилась первой, давая Одри глоток воздуха. Потом встала, бросила деньги на стол. — Если передумаешь — знаешь, где меня найти. Она наклонилась напоследок, губы почти коснулись уха Одри: — И да… сегодня на мне чулки с подвязками. Я хочу, чтобы ты всю ночь представляла, как ты стягиваешь их с моих ног своими острыми зубками.

***

Утро ударило резкой болью по вискам, а солнечный свет резал глаза почти, как нож. Отлично, вчера она забыла задёрнуть шторы. Одри застонала, вжавшись лицом в подушку. Мир под веками всё равно казался слишком ярким. С трудом оторвав голову, она свесила ноги с кровати. Во рту было сухо и горько, а от противного привкуса тут же затошнило. Прошлёпав на кухню, она схватила первый попавшийся стакан, налила воду из фильтра. И ледяная волна прошла по всему телу. Стакан в её руке был не тот. Это был высокий стакан с еле заметным синим напылением на дне, совершенно новый. Такого у неё никогда не было. Она судорожно проверила остальные стаканы. Похожего напыления не было ни на одном. Одри ахнула, разжав пальцы. Чужой стакан упал в раковину, глухо стукнувшись о металл. Она отшатнулась, прислонившись к холодильнику, подавив крик. Сердце колотилось, выскакивая из груди, отдаваясь ещё большей болью в висках. Это был не кошмар. Не галлюцинация на почве усталости и кокаина. В тот вечер стакан разбился. Тьма была настоящей и осязаемой. Всё случилось наяву. И самое страшное: кто-то убрал осколки и принёс ей новый стакан. Кто-то расхаживал по её квартире, пока она спала, ничего не подозревая. Кто-то имел доступ в её жильё, и этому кому-то не нужны были ключи. Одри медленно сползла на кафель, обхватив колени дрожащими руками. Она больше не чувствовала себя в безопасности. Теперь каждый угол квартиры, казалось, скрывал в себе тьму, нёс угрозу. Шкаф в прихожей, дверь в ванную, тёмный проём спальни — всё стало потенциальной ловушкой. Она попыталась успокоиться с собрать мысли воедино. Какие у неё варианты? Выбор был невелик. Либо у неё начался распад личности, и она сама купила и поставила этот стакан, либо… Поверить в сверхъестественное было безопаснее, чем признать то, что она сходит с ума. Впрочем, и тот, и другой варианты её не устраивали. Она заставила себя мыслить здраво. Выпила воду с растворенным в ней обезболивающим, заварила крепкий чай. Разогретая лазанья казалась безвкусной, но она заставила себя съесть несколько кусков. Проверила банковские выписки на телефоне, но никаких необычных трат за последнюю неделю не было. Конечно, можно было отдать стакан на экспертизу, но что-то ей подсказывало, что никаких отпечатков, кроме её собственных, эксперты бы не нашли. Зашла в интернет, прочитав, кажется, все имеющиеся там статьи о диссоциативных расстройствах и провалах в памяти. Впрочем, ничего стоящего она в них для себя не подчерпнула. Лента инстаграма, как ни странно, принесла небольшое успокоение. Но от нового фото Фелонии в груди что-то ёкнуло: смесь стыда, смутного влечения и неловкости. Одри не была уверена, что вчера Фел была серьёзна в своих словах, но звонить ей и спрашивать, как она после вчерашнего, не хотелось. Тогда она решила позвонить Синнеру. Номер с визитки давно перекочевал в её телефон, и ей оставалось только нажать иконку вызова. Но Одри отчего-то медлила. Впрочем, звонок мог быть частью расследования. Профессиональной консультацией. Так она себе внушала, набирая его личный номер с рабочего телефона, чтобы была запись. — Одри. Я начал думать, что вы потеряли мою визитку, — он ответил после первого же гудка. Одри судорожно вздохнула, ощутив, как вспотели ладони. — Мистер Синнер, добрый день. Это рабочий звонок, — её голос прозвучал сухо и официально. — Мне нужна ваша консультация как специалиста в области психиатрии и неврологии. — Рабочий звонок в воскресенье? Какая досада. Однако я к вашим услугам, детектив. Одри внутренне чертыхнулась. Как она не учла, что сегодня выходной? Впрочем, девушка быстро взяла себя в руки. — Допустим, есть человек с нездоровой, привычкой к кокаину. Употребляет периодически, не скатываясь в зависимость. Могут ли на этом фоне возникать провалы в памяти? Полные лакуны в несколько часов, с последующей подменой воспоминаний? Синнер сделал небольшую паузу, прежде чем ответить. — Интересный случай. Мой ответ — маловероятно. Кокаин является стимулятором, он вызывает гиперактивность нейронов, паранойю, тактильные галлюцинации в крайних случаях, но не полную амнезию. Скорее, он обостряет восприятие, даже если искажает его. Провалы в памяти более характерны для депрессантов — алкоголя, бензодиазепинов. Или для диссоциативных состояний, вызванных травмой. Мозг, не способный справиться с пережитым, просто вырезает кусок реальности. Также существуют фармакологические коктейли и гипнотические техники, способные вызвать избирательную амнезию, но для простых смертных они, разумеется, недоступны. Одри поморщилась. Ничего подобного с ней точно не случалось. — Спасибо. Это было информативно, — вежливо поблагодарила девушка. — Всегда рад помочь следствию, — в его голосе прозвучала та же мнимая почтительность, что и в кабинете. — Так что насчёт ещё одной встречи? — Не в этот раз, мистер Синнер. — Что ж, раз это не окончательный отказ, я буду ждать вашего «да», Одри. Надеюсь, оно не заставит себя ждать. «Надейся», мысленно процедила Одри и отключилась.

***

Не заставил себя ждать следующий труп. Веронику Даррел, кинопродюсера с именем, которое ещё недавно мелькало в титрах артхаусных фильмов и таблоидах с заголовками про эзотерику и скандальные связи, нашли на территории заброшенного литейного цеха в восточной части города. Владелец давно сдавал площади под склады и мелкие производства, но в последние годы бетонные ангары стояли пустыми, а ржавые краны висели над ними, как скелеты гигантских птиц. Светскую мадам нашёл ночной сторож через три дня после пропажи. — Класс, не прошло и недели, — пробурчал Кассиэль, включая свой фонарик. — Сейчас все журналюги слетятся на сенсацию, а нас опять замажут в говне. Внутри пахло сыростью, голубиным помётом и машинным маслом. И ещё чем-то сладковато-приторным, что заставило Одри прижать ладонь к носу. Прожекторы, расставленные оперативниками, выхватывали из тьмы ржавые лестницы, полуразрушенные мостки, глубокие, чёрные ямы технологических колодцев. Тело нашли в дальнем углу, заваленном пустыми мешками из-под гипса. И снова та же неестественная поза, то же отсутствие внешних повреждений, те же выжженные глазницы. Одри подошла ближе, преодолевая спазм в желудке. Свет фонарика осветил лицо жертвы. На коже, прямо над перманентными бровями, был нанесён символ. Это была цифра. Римская цифра VI. — Шесть, — тихо произнесла Одри. — Что? — переспросил Кас. — У неё на лбу метка. Цифра шесть. Это что-то новенькое. — И что, чёрт побери, это может значить? — Кас потёр переносицу. — Порядковый номер? День недели? Количество грехов? — Может, что-то из её эзотерических увлечений? — предположила подошедшая Фелония. С Одри она вела себя так, словно и не было тех пьяных приставаний в баре. И Одри была ей за это благодарна. — Сука, религиозные маньяки с их системным бредом это самый худший вид убийц, — Кассиэль присел на корточки и осторожно отвёл прядь волос со лба жертвы. — Кажется, будто этот знак вырезали, а не выжгли. Одри молчала. В голове крутились обрывки из тех книг, которые их заставляли читать в секте и обрывки проповедей Отца. Отчего-то эта вырезанная шестёрка напомнила ей строки богословского текста: «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь…» — Это может быть Шестая печать, — предположила Одри, процитировав уже вслух: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь…» И дальше: «…и цари земные и вельможи… скрылись в пещерах и ущельях гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца». Шестая печать — это предвестие великих катаклизмов. — Охуеть ты умная, Аласье. Откуда ты это вообще знаешь? — Цитата из Откровения Иоанна Богослова. Когда-то я его читала, — коротко ответила она, не вдаваясь в детали. — Это просто предположение, Кас. — Не сходится, Аласье. Это девятая жертва, если считать всех, чьи убийства похожи на его почерк. Где, блядь, предыдущие пять печатей? Или он начал сразу с шестой? — Может, и начал, — сказала Фел, наклоняясь над телом. — Или это не печати. Может, это обратный отсчёт. Девять, восемь, семь… шесть. Осталось три. — Всё равно чушь. И ты, Одри, только запутываешь своим богословием. — Блядь, Кас, это просто предположение! — взорвалась Одри. Напарник сегодня отчего-то здорово действовал ей на нервы. — Не ори, а? И так башка раскалывается! — А ты умей отличать предположение от рабочей версии, окей? Одри, пылая гневом, отошла. Её взгляд скользнул по высоким, почти до потолка, стеллажам, забитым ржавым железным хламом. Затем она поднялась на площадку. С площадки открывался вид в чрево печи — чёрную, бездонную шахту, уходящую вниз на десятки метров. И там, на небольшом выступе кирпичной кладки, метрах в пяти ниже края, что-то блеснуло. Луч фонаря отразил свет от маленького металлического предмета, похожего на медальон или серёжку. — Внизу что-то есть, — крикнула она Кассиэлю. — Забей, Одри. Техники спустят камеру. Не лезь туда, ради всего святого. Но она уже искала способ спуститься. Рядом висела надёжная с виду верёвка, привязанная к крюку — реликт какого-то старого ремонта. И в пяти метрах ниже был устойчивый выступ. Безрассудство? Да! Но интуиция подсказывала ей, что там, внизу, её ждёт ответ. — Я только посмотрю, — сказала она, уже наматывая верёвку на запястье. — Одри, нет! Чёрт бы тебя побрал! — проревел Кас. — Эй, Холт, задержи эту ненормальную! — крикнул он оперативнику. Одри проигнорировала его крики. Проверила узел на крюке — он держался крепко — и начала спускаться. Верёвка трещала, грубые волокна резали нежную кожу ладоней. Лёд крошился под руками. Она ползла, упираясь ногами в скользкие кирпичи, не глядя вниз, в чёрную пасть бездны. Три метра. Два. Желанный предмет был уже близко. Она увидела маленькую серебряную пластину с выгравированным символом солнца. Выступ был уже в сантиметре от её ноги. Одри осторожно перенесла вес, пытаясь ступить на него. В этот момент кирпич, на который она опиралась левой ногой, внезапно вывалился из кладки. Одри рвануло в сторону. Верёвка дёрнулась, резко провернулась. Девушка инстинктивно вцепилась в неё, но левая нога провалилась в пустоту. Инерция развернула её тело, и она с размаху ударилась правым боком о край кирпичного выступа с такой силой, что в груди что-то хрустнуло. Боль вспыхнула ослепительной, белой вспышкой, выжегшей все мысли. Воздух вырвался из лёгких с хриплым стоном. Мир поплыл и потемнел. Одри висела на верёвке, беспомощно болтая ногами, прижимая руку к тому месту, где сломанное ребро пронзило плоть острыми, кинжальными концами. — Одри! ДЕРЖИСЬ! — голос Каса сверху был далёким, искажённым паникой. Послышались крики, беготня. — Одри! — она услышала голос Холта. — Потерпи немного! Тяну! Но тянуть было нельзя. Каждое движение верёвки отдавалось в её теле новым витком агонии. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать. В глазах стояли слёзы от боли, но сквозь них она видела пластину, лежащую на выступе в полуметре. Её трясущаяся рука потянулась к ней. Каждый сантиметр давался ценою нового пожара в груди. Пальцы скользнули по холодному металлу, ухватив его. Есть! Одри чуть не рассмеялась от облегчения. — Ладно… тащи… — прохрипела она, не узнавая собственный голос. — Только плавно… Подъём был бесконечным путешествием через ад. Каждый рывок, каждый удар о кирпичную кладку был пыткой. Когда её, наконец, втащили на площадку, она не могла стоять. Рухнула на холодный металл, сжимая в кулаке пластину. Лицо было мокрым от пота и слёз. — Господи, ты вся трясёшься, — Кас опустился рядом, его лицо было пепельным от страха. — Где болит? Ты что-то сломала? — Да, — выдавила она. Дышать было нечем. Каждый вдох давался с хрустом и невыносимой болью. — Кажется, ребро. По крайней мере… хрустнуло где-то там. И дышать… больно. Пока медики, уже поднявшиеся на галерею, осторожно накладывали временную фиксирующую повязку и готовили щит для эвакуации, сознание Одри отступило внутрь, к другому воспоминанию о боли. Вспышка памяти была яркой и болезненной, как разряд тока: Ей десять лет. Серые стены, серые одежды, бесконечные молитвы песнопения. «Белые Сады» были раем, лишённым цвета и выбора. Но на задворках, у компостных куч, росла старая, кривая яблоня. Для детей она была символом инаковости, жизни за пределами правил. Взбираться на неё было строжайшим табу. Но Одри, уже тогда чувствовавшая себя в клетке, однажды решилась. Она карабкалась, царапая руки и колени о кору, сердце колотилось не то от страха упасть, не то от страха быть пойманной. Она добралась до верхних веток, ухватилась за ствол и подняла голову. И увидела не райский сад, а обычный мир: просёлочную дорогу, дым из трубы дальнего дома, ворону на столбе. Это был мир без Отца и его бесконечных запретов. Мир свободы. В этот момент ветка под её ногой с треском подломилась, и Одри безмолвно полетела вниз. Она лежала под яблоней, держась за сломанную руку, и знала, что сейчас начнётся самое страшное. И нет, далеко не боль была самым страшным для десятилетнего ребёнка. Самым страшным был Суд, когда её найдут и отведут к Старейшине. Когда он будет смотреть на неё с холодным разочарованием, бубня: «Плоть слаба, и дух в ней угас». Её заставят каяться перед всей общиной, будут молиться над ней, как над одержимой, а потом побьют плетьми. Боль от перелома померкнет перед жгучим стыдом и страхом перед этим всевидящим, карающим взглядом Отца — земного наместника Бога. Поэтому Одри, превозмогая боль, тошноту и головокружение, поползла, оставляя кровавый след на белом гравии дорожки. Она доползла до сарая, где жили лошади. И там, в темноте, в запахе сена и навоза, впервые почувствовала странное утешение: мир вне их правил, пусть даже это был мир животного, был куда милосерднее к ней... Крики напарника доносились будто из-под толстой стеклянной стены. Она видела их бегущие к ней силуэты, но не могла ответить. Вся её вселенная сузилась до белого огня в правом боку и до леденящего страха перед осуждением. Перед тем, что её снова сочтут слабой, недостойной, сломанной. Что её профессиональная маска разобьётся вдребезги, как и эти ржавые подмости, обнажив ту самую испуганную девочку из секты. Её увезли на «скорой». Рентген подтвердил: трещина в девятом ребре. «Повезло, — сказал молодой врач, — могло быть хуже». Она молча кивала, уже отстраивая новую, временную маску — маску стоика. Но внутри всё дрожало. Боль была якорем, привязывающим её к моменту падения, к детскому ужасу. — Ну ты отчаянная, Аласье, — сказал Кас, отвозя её домой на своей машине. — Нафига было так рисковать? — Мне показалось, так будет правильно, — пробормотала Одри. Пластина лежала в кармане джинсов. Она так и не сообщила о своей находке никому из управления. — Ну, зато теперь ты точно не ввяжешься ни в какую авантюру. Доктор рекомендовал постельный режим. Точно не хочешь, чтобы твоя Рут пожила у тебя, пока ты на положении инвалида? — Точно, — огрызнулась Одри. — Рули молча, а? — Слышать о Рут не хотелось. И была невыносима мысль о том, что кто-то будет видеть её беспомощной. — И Хоторну ни слова. Пожалуйста, Кас. Меня и так считают неблагонадёжной. — Ох, Аласье, — Кас только покачал головой. — Ладно. Выздоравливай. Звони, если что. Он уехал. Одри, с трудом преодолев несколько ступенек, поднялась в квартиру, встретившую её тишиной. Она не стала включать свет в гостиной, доплелась до кухни, опираясь на стены, включила маленькую лампу над плитой. И замерла. На столе лежала аптечка, которую она обычно держала в ванной, и пачка сильных рецептурных обезболивающих, которых у неё совершенно точно не было.