Часть 7

Дом на Тай-стрит в Челси был олицетворением слова «бедность». Дверь открыла женщина с усталым и осунувшимся лицом, сохранившим, однако, тень былой красоты. — Миссис Кларк? — Одри показала значок. — Я детектив-инспектор Одри Аласье. Мы с вами говорили по телефону. — Да-да, заходите, — она посторонилась. — Простите за беспорядок. Сами понимаете, мне сейчас не до уборки. Одри последовала за ней в гостиную. Комната была обставлена добротной, но устаревшей мебелью. В вазе на журнальном столике увядал огромный букет пионов. На полу валялись несколько пустых упаковок от еды на вынос, рядом — стопка нераспечатанных счетов. — Присаживайтесь, детектив, — миссис Кларк указала на кресло, а сама опустилась на диван, подобрав под себя ноги. Она не выглядела убитой горем, и Одри сразу отметила это. — Мне нужно задать несколько вопросов, чтобы составить картину последних дней вашего мужа, — сказала Одри, доставая блокнот и включая запись на диктофоне. — Задавайте, — женщина махнула рукой. — Хотя вряд ли я смогу помочь. Последние полтора года мы жили, как соседи. Фактически — под одной крышей, но на самом деле раздельно. Я целыми днями пропадала на работе, а чем он занимался, одному Богу известно. Мне было наплевать. Я устала слушать одну и ту же песню: «Мне нужны деньги, мне нужны деньги, это последний раз, клянусь». —У него были финансовые проблемы? — осторожно уточнила Одри. Миссис Кларк усмехнулась. — Мягко сказано, проблемы. Тони был игроком. Его зависимость забрала всё: деньги, наследство его матери, мои фамильные украшения. Когда он взял кредит под залог дома, я подала на развод, но потом забрала заявление. Мне стало его жалко, — она вздохнула. — Глупо, знаю. Но он тогда выглядел таким… потерянным. Она замолчала, глядя на увядшие пионы. — Тони превратился в одержимого, который только и делал, что проверял счета, звонил букмекерам и просил о последнем шансе. Я оплакала его ещё два года назад. Он выпил меня до капли, ничего не осталось, ни любви, ни ненависти, ни жалости. Упокой Господь его душу, — она мелко перекрестилась. — Но в последнее время, судя по всему, финансовое положение мистера Кларка изменилось. Часы «Патек Филипп» на руке у вашего мужа были весьма красноречивы. Глаза миссис Кларк сузились. — Месяц назад он пришёл и сказал, что сорвал крупный куш. Очень крупный. Погасил самые срочные долги, купил мне кольцо с бриллиантом, а себе эти часы. Говорил, что теперь всё изменится, и он вернёт мне деньги втройне. Но я не поверила ему ни на йоту. Так уже было не раз. Он выигрывал крупную сумму, расплачивался с долгами, покупал мне дорогие подарки, но потом всегда забирал их, чтобы покрыть новые долги. Кольцо я даже не стала доставать из коробки. — То есть, вы уверены, что эти деньги он именно выиграл? — уточнила Одри. — Это не инвестиции, не наследство? — Да, выиграл. И мне было всё равно, где он опять играл. Я только взяла свою долю, чтобы починить крышу. — А чем он объяснил такую удачу? — настаивала Одри. — Сказал, что всё просчитал. И знаете, он на какое-то время перестал метаться. Даже выглядеть стал лучше. — Миссис Кларк, ваш муж упоминал кого-то, кто мог ему помочь? Психотерапевта, коуча, духовного наставника? Женщина фыркнула. — Ни я, ни Тони не верим этим пустозвонам. Да и денег на их сеансы у нас никогда не водилось. Я каждый цент откладывала, чтобы выкупить дом у банка, а у Тони деньги были только до первой ставки. Хотя… — она вдруг замолчала, нахмурилась, словно что-то вспоминая. — Месяца три назад моя подруга Мардж решила «спасти наш брак», — она сделала в воздухе кавычки. — Подарила мне на день рождения сертификат на консультацию у какого-то модного психоаналитика. Но зря только потратилась. Я тогда так и сказала ей: «Спасибо, но душу свою я выворачивать не собираюсь». И всё. — Вы помните его имя? — Нет, конечно. Я же сразу сказала Мардж, что никуда не пойду. И да, почему «его»? Это совершенно точно была женщина. Одри вздохнула. Ну да, с чего она решила, что этим психоаналитиком мог быть Синнер? — Когда вы видели мистера Кларка в последний раз? — Три дня назад, утром. Я не задавала ему никаких вопросов, мне было наплевать. Но больше не вернулся. — Последний вопрос. У него была машина? — Он продал её, чтобы покрыть долги. Неужели вы думаете, детектив, что человек, заложивший дом своей семьи, не продаст машину? Одри закрыла блокнот и выключила запись. — Благодарю вас. Вы оказали большую помощь. И… приношу свои соболезнования. Миссис Кларк впервые посмотрела на неё прямо. В её глазах не было ни скорби, ни благодарности. — Не трудитесь, детектив. Всё, что связывало меня с Тони, умерло задолго до того, как его нашли в поле.

***

Записаться на приём к Синнеру оказалось проще, чем она представляла. Одри продиктовала его ассистентке с милым голосом свои настоящие данные, и телефон тут же завибрировал входящим сообщением. Ей любезно отправили время приёма и адрес. В назначенное время Одри припарковалась недалеко от паба в Кларкенуэлле. Этот район считался престижным, но найти парковочное место в самый разгар рабочего дня оказалось проблематично. Она сверилась с навигатором: до нужного ей здания оставалось всего триста метров. Пахло Рождеством. Кованые ограды, фонари, витрины были увешаны гирляндами из хвои и остролиста, откуда-то неслась праздничная мелодия. Некстати Одри с грустью подумала, что это Рождество она проведёт одна. Из тоскливых дум её вырвал какой-то мальчишка, торопливо всунувший в руку девушки листовку. Одри машинально посмотрела на него, спешащего наградить листовкой следующего прохожего. У пацанёнка было почти детское лицо и странно плоские глаза, лишённые глубины, как у фаянсовой куклы. — Мисс, не выбрасывайте сразу, прочтите, — он улыбнулся щербатой улыбкой и поспешил прочь, растворившись в толпе, будто его и не было. Одри нахмурилась и развернула листовку. На ней была отпечатана церковь, а надпись, сделанная старомодным готическим шрифтом, гласила: «Спасение есть! Истинная Семья ждет своих детей». И мир вокруг поплыл. Гул улицы стих, сменившись тишиной. Яркие огни, казалось, погасли, обратившись серым светом в высоком зале с голыми стенами и дощатым полом. Она снова там. Ей семь. Она стоит в ряду других девочек, одетых в одинаковые платья из небелёного льна, колючие на внутренних швах. Волосы заплетены в тугие косы. Ей жмёт левый башмак. Она боится пошевелиться. Впереди, на низком возвышении, стоит Отец. Единственный настоящий Отец для всех тех, кто собрался сейчас в молельне. А тот, кто стоит рядом с мамой, лишь его дублёр. Лишь тот, кто зачал, кто привёл маленькую Одри в этот мир, чтобы она научилась любить того, кто распростёр сейчас руки над паствой и говорит: Смотрите, как дети наши кружатся в вальсе перед чучелом бога! Брезгливо и страшно, словно само детство, что мы предали ради откровения. Потомства голова, отсечённая и сохранённая под стеклом, бесстрастно наблюдает за буйством вашей ещё не укрощённой плоти. За тем, как женщины в платьях белизны мнимой чистоты, с похотью наперевес, покидают пиршества своих тайных, ничтожных хотений. Все они несут в себе труп воскресшего сына — того, кого мы должны распять в себе, дабы он восстал вновь, уже очищенным. Братья и сёстры, настанет время, и на безбрежный корабль наш хлынет чёрная пена! На пол, на пол, на пол — все на пол! Падите ниц, ибо пришло время низвержения, время, когда гордые колени преклоняются перед неизбежным потопом тьмы, что смоет ложные лики и откроет истинное лицо. Стон, похожий на завывание ветра в печной трубе, проносится по залу. Все падают на пол. Колени Одри в пыли, доски холодят кожу. Ужасно хочется чихнуть, но она не смеет прервать Отца, не смеет поднять глаз. А он, тем временем, продолжает: Взирайте на везриловские картинки всея вселенной — те видения, что явлены нам в самых чудовищных муках! Ужасающе неведомо и правдоподобно ненавидимый, невидимый всеми предмет сущность — вот Он, наш Истинный, противоположный всему! Инерция процветает в нас, несмотря ни на кого, не глядя под ногами, запестованный до супротива. Мы несем в себе эту божественную противоположность, этот священный бунт против течения мира. И пусть те, кто ещё цепляется за иллюзию лёгкой жизни, думают, что тяжело в мучениях, но легко в раю — мы знаем: наша незавидная участь есть высшая милость. Ибо только через муки мы обретаем подлинное воскресение. Только в ненависти к видимому, в любви к невидимому мы становимся едины с Тем, Кто противоположен всему. Одри смотрит на свои руки. Они все в грязи и царапинах от работы на огороде. Она хочет спросить: а что будет с теми, кто снаружи? С женщиной, что однажды дала ей на улице конфету? С жителями деревни неподалёку? Но она молчит. Страх сильнее любопытства. Резкий звук клаксона заставил её вздрогнуть. Она стояла на тротуаре, по-прежнему сжимая в руке листовку. Рождественская мелодия играла с прежней бодростью. Давно забытое чувство дезориентации вновь мягко тронуло лоб. Она судорожно смяла бумажку и засунула её в карман. Кабинет Синнера был просторным. На окнах установлены фигурные решетки. Свет зимнего утра падал на пол полосами, рассечёнными тенями от решёток. Эти тени напомнили Одри крест, который выставляют перед вампиром. «Если свет не убивает его, значит, он всё-таки человек», молнией пронеслась внезапная мысль, стоило подумать о нечеловеческой красоте Малека. Ассистентка, представившаяся как Амели, вежливо предложила напитки. Одри выбрала американо с молоком. — Кофе будет готов через пару минут. Мистера Синнера, боюсь, придётся подождать чуть дольше, — пропела Амели, поправляя очки на хорошеньком носике. — Ничего страшного, я подожду. Одри опустилась в чёрное кожаное кресло напротив письменного стола, справедливо решив, что оно предназначено для клиентов, и огляделась. Книжные шкафы до потолка с ровными рядами переплётов, ни одной криво стоящей книги. Аскетичный письменный стол с песочными часами. Небольшая ёлка в углу — дань Рождеству. Но Одри готова поспорить на что угодно: принесла праздничную красавицу и украсила её Амели. Она отпила американо. Амели добавила немного какао и корицы, сделав напиток почти божественным. Тёплый, сложный вкус растворился на языке. Одри прикрыла глаза в наслаждении. Недавний эпизод с дурацкой листовкой почти вымылся из её памяти. Малек Синнер вошёл бесшумно. Но Одри, обладающая острым слухом, сразу отреагировала на его тихое появление. Малек был в идеально сидящем тёмно-сером костюме без галстука. Белоснежная рубашка только подчёркивала аристократичную бледность его кожи. Вблизи, в ярком свете зимнего утра, Одри смогла увидеть, как же он был красив. Красив так, что это казалось несправедливым, почти жестоким. Устрашающая, нечеловеческая красота, которая морочила голову, заставляя взгляд задерживаться на изгибе губ, на тонких длинных пальцах, на том, как небрежно он откинул прядь волос со лба. Одри разозлилась на реакцию собственного тела, на то, что её внимание, как щенок за мячиком, потянулось за этой красотой, и с усилием отвела глаза. — Детектив, — он склонил голову, приветствуя её. — Какой приятный сюрприз. — Мистер Синнер, — ответила Одри в тон. — Думаю, вы преувеличиваете приятность этого сюрприза. Он занял место за столом, перевернул песочные часы. Красный песок заструился вниз с тихим шелестом. Звук убегающего времени заставил Одри вздрогнуть. — Чем могу помочь? — его лицо стало серьёзнее, стоило песку начать своё движение. Одри вздохнула, собираясь с мыслями. — Я… тяжело переживаю расставание с мужчиной, — начала она, вцепившись в спасительную чашку. — Мы были вместе два с половиной года и глупо расстались. Пусть инициатором был он, но я всё равно чувствую себя виноватой, и это гложет меня каждый день. А ещё… он начал встречаться с моей подругой, и я не понимаю, почему это так больно. Я же всегда была сильной. — Сколько вам лет, Одри? — неожиданно спросил Малек. — Двадцать девять, — отвечает девушка с лёгкой заминкой, не понимая, при чём тут её возраст. — Значит, тот мужчина не был вашим первым серьёзным чувством. Если бы это был ваш первый роман, я бы объяснил остроту переживаний гормональным штормом и неопытностью, — он побарабанил пальцами по столу, не глядя на Одри. — Нужно дать себе время, чтобы прожить период горевания, не терзаясь угрызениями совести за то, что вам больно. — Прошёл почти месяц, — Одри тяжело сглотнула. — И я не могу позволить себе такую роскошь, как страдания. Слишком ответственная у меня работа. — Ну хорошо. Расскажите мне о нём. Какими были ваши отношения? Одри задумалась. Рассеянный взгляд скользнул по решётчатым теням на полу. Было сложно отделаться от мысли, что перед ней подозреваемый, возможно, потенциальный убийца и, чёрт побери, привлекательный мужчина. Возможно ли быть с ним откровенной? Без утайки рассказать об отношениях с Микаэлем, о том, какие чувства она испытывает сейчас? Мелькнула мысль о том, что прийти на сеанс было плохой идеей. Одри закусила губу. Малек терпеливо ждал, даже не смотря на девушку. И она решилась. «Будь что будет», пронеслось в голове. — Он… он был особенным. С Микаэлем всё происходило иначе, чем бывает обычно. Мы словно чувствовали друг друга, как дельфины, на уровне ультразвука. Он мог не прикасаться ко мне руками, но всё равно я чувствовала его прикосновения на коже. Мы могли заняться любовью прямо с порога, не произнося никаких слов согласия, словно воздух между нами уже давно сказал это за нас, тысячу раз. Это было всегда так сладко, беззвучно, невесомо, тонко... Точно пульс под тонкой кожей запястья. У меня нет слов, чтобы описать это, нет даже картинок в голове. Ни одного чёткого кадра, который можно было бы показать. Только ощущения. И каждый раз следом приходит это: мы сплетаемся, рушимся, тонем, взрываемся, умираем маленькой сладкой смертью, чтобы тут же воскреснуть в том же самом движении, — Одри вздохнула. — Эти воспоминания… они не лежат спокойно в памяти, подобно старым фотографиям в альбоме. Я мою посуду — и вдруг снова чувствую его пальцы у себя на шее. Я иду по улице — и вдруг оборачиваюсь, хотя там никого. Всё остальное в моей жизни в эти моменты становится картонным. Мои дела, мои планы, мои попытки быть правильной, сильной, собранной — всё это вдруг превращается в тонкую бумагу, которую можно скомкать одним движением. Малек слушал, не шелохнувшись. Когда она закончила, в кабинете повисла пауза, нарушаемая лишь шелестом песка. — Весьма трогательно, детектив, — с ухмылкой сказал он, нарушив паузу. — Я понял, что у вас был классный секс. Но связывало ли вас что-то ещё? И где в этом прекрасном симбиозе были вы? Не ваше тело, откликающееся на его, а вы сама, человек, женщина, личность с своим прошлым, страхами, амбициями? Одри вспыхнула. — Мистер Синнер, вам не кажется… — Что я перехожу границы? Нет. Но мне кажется, что вы водите меня за нос, утверждая, что пришли за помощью в проживании расставания. Вам не больно, Одри. Это скорее метания уязвлённого эго. Люди привыкли, что большие чувства — это обычно женская территория. А сила, контроль, умение держать всё под прицелом обычно мужская территория. Мне кажется, у вас всё было наоборот. Вы намеренно выбрали рассказать мне только о чувственной стороне отношений? Думаю, что да, ведь секс — это такая область, в которой можно скрыть отсутствие всего остального. — Я говорила вам о любви! О любви, а не о сексе! — крикнула Одри. — Вы говорили о любви, которая проигрывает сексу, — сказал он, наклоняясь чуть вперёд, чтобы поймать её взгляд. — О том, как плоть берёт верх, а душа отступает. Тело обещает вечность, а на деле приносит только боль расставания. Но давайте начистоту. Вам больно не от того, что он ушёл к другой, а от того, что вы отпустили его. Впрочем, это скоро пройдёт. Вы не из тех женщин, которые лезут в петлю только от того, что мужчина предпочёл им другую. — Ну, здесь вы правы, в петлю я не полезу, — хмыкнула Одри. Умолчав, однако, что саморазрушительные порывы не раз подводили её к краю. — Вам следует понять, детектив, что ни одних чувств не хватает на всю жизнь. Ни мужчине, ни женщине. Мужчина стремится получить наслаждение от многих женщин и признаёт этот факт, а женщины предпочитают облекать свою полигамию в красивые трагедии. Одри резко вскинула подбородок. Глаза её сузились от гнева. — О, какая прелесть. А вы циник, мистер Синнер. Неудивительно, что вы нравитесь женщинам. Да и ваши соцсети так и кричат о желании быть увиденным. — В наше время нужно уметь хорошо себя продать. От этого зависит мой заработок. А я, знаете, привык к определённому уровню жизни. — Но вы продаёте пустоту. Вы не очень-то профессиональны, ы знаете это? Мне вы не помогли, а наоборот, может, сделали хуже. Теперь я чувствую себя дрянью вдвойне, — выпалила Одри, не задумываясь. — Вот как? Почему? — Потому что вы высокооплачиваемый шарлатан! — Нет-нет, Одри, я о вашем самоощущении. Почему вы чувствуете себя дрянью, если бросили вас, а не вы? Одри смутилась и замолчала. И молчала долго. Песок всё падал и падал. Казалось, если она не заговорит прямо сейчас — часы остановятся навсегда. — Я… — голос дрогнул, и она тут же разозлилась на себя за это. — Я полностью отдавалась работе, забыв о том, что дома меня ждут и любят. Звучит ужасно, но в какой-то момент работа стала доставлять мне куда больше радости, чем любовь. Я чувствовала себя виноватой, но никогда не показывала этого Микаэлю. Я думала, что он меня не бросит. Никогда не бросит. Даже когда я стану невыносимой. Даже когда буду пропадать неделями и буду пахнуть чужим табаком и виски. Я думала… — она запнулась, сглотнула вязкую слюну, — что он любит меня настолько сильно, что готов терпеть всё это дерьмо. Малек молчал. Только смотрел куда-то в область переносицы, не скрывая насмешки. И от этого взгляда ей вдруг стало невыносимо тесно в собственной коже. Язык сам продолжал: — В какой-то момент я начала думать о том, что ему нужен человек, который не будет пропадать по ночам на дежурствах. Ему о многом нужно было заботиться: о том, чтобы купить хорошую квартиру, о том, чтобы были дети, о выплате кредита за загородный дом и машину. Зачем ему заботиться ещё и обо мне? Чувство вины гнало меня в клубы, в ночные бары, заставляло флиртовать с другими парнями. Но мне всё равно было больно, когда он предложил расстаться. Я думала, что он вечен. И я злюсь на него. Злюсь так, будто он украл у меня что-то. Но на самом деле… на самом деле я злюсь на себя, потому что сама всё разрушила. Я думала, что любовь — это когда тебя принимают любой. А оказалось… — она коротко, болезненно выдохнула, — оказалось, что любовь вовсе не безусловна. — Вот теперь вы говорите правду, — сказал он. — Давайте будем реалистами, безусловной любви между мужчиной и женщиной не бывает. Такая любовь — прерогатива родителей. Какие отношения у вас были с семьёй? — Вы ступаете на запретную территорию, — она безрадостно засмеялась и бросила взгляд на часы. Песка в них оставалось больше половины. — У нас ещё есть время, — Малек проследил за её взглядом. — Я хоть и шарлатан, но никогда не обещаю своим клиентам, что смогу решить их проблемы за один сеанс. — Ну разумеется. Пятьсот фунтов в час — не та сумма, после которой клиента отпускают исцелённым. Выгоднее растянуть страдание. — Вы можете думать что угодно, детектив. Но люди обычно мне благодарны. — А потом их находят мёртвыми в доках, — вырвалось у Одри. Она тут же зажмурилась. Идиотка. — Чёрт. Простите. Это было непрофессионально с моей стороны. — Ничего страшного. Я понимаю сложность вашей работы и уважаю её. В мире нет ничего святее полицейских функций, — в его голосе послушалась ирония, но Одри пропустила её мимо ушей. — Сомневаюсь, что наш диалог будет иметь продолжение, мистер Синнер, — она поднялась, резким движением перекинула ремень сумки на плечо. — Но благодарю за возможность выговориться. — Нелюбовь похожа на шрам, — произнёс Малек вдруг, почти задумчиво. — Ты всё время видишь мир через её призму. Ищешь подтверждения, что тебя снова недолюбят и провоцируешь это. Бежишь в работу, где нет места личному. Заводишь отношения, которые заведомо обречены, потому что партнёр — слишком нормальный, чтобы вынести твой внутренний хаос. Следуешь убеждению «Оттолкни первым, чтобы боль от ухода была хоть немного под твоим контролем». Я знаю, о чём говорю, Одри. И если вы надумаете вновь прийти ко мне, приходите просто так, не за деньги. Мне будет приятно провести время с красивой женщиной. — Вы меня клеите, мистер Синнер? — Одри подавила желание рассмеяться. — Ни в коем случае. Просто пытаюсь помочь, — он протянул ей белый прямоугольник визитки. — Здесь мой личный телефон. Звоните в любое время. — За исключением моментов, когда вы пользуете чей-то рот? — эта колкость была произнесена вполне осознанно. Малек улыбнулся расслабленной улыбкой хищника. — Мой рот, детектив, в такие моменты обычно свободен. И я с большим удовольствием займу его беседой с вами, — отбил он её колкость. Одри вышла, не сказав больше ни слова. Амели вежливо кивнула ей на прощание. Одри прошла мимо, не отреагировав на неё. И только на улице она разжала ладонь. На дорогой белой бумаге уже отпечатались влажные следы её пальцев. Первым порывом было выбросить визитку в урну, но Одри замешкалась, и этот порыв прошёл. Малек мог бы ей пригодиться в расследовании. Пусть сегодня она ничего не узнала, её обострённая интуиция подсказывала ей, что сукин сын не так прост. Поэтому она сунула визитку в внутренний карман пиджака, к служебному удостоверению, и ускорила шаг.