Иннес МакТавиш

«…Не отдавай, любимый, жизнь свою!

На то ль последним мать тебя носила?

Не отдавай, любимый, жизнь свою!

Нет, не родители твои вложили

Меч в руку сына, чтоб разить людей!

Не для того они тебя растили,

Чтоб дать наказ: погибни, но убей!»

Йосано Акико

Мередит

На подготовку к моему путешествию ушла неделя. Целая неделя планирования, звонков, покупки билетов на поезд и автобус, бронирования отеля хотя бы на одну ночь. И самого важного звонка — Инесс и Джереми МакТавишам. Я думала о них днями и ночами, представляя, какие они. Мне казалось, от Инесс Джон унаследовал её глаза — такие же синие, похожие на два озера. От отца — тёмно-каштановые волосы, которые на первый взгляд казались совсем чёрными, но выгорали на солнце. Я думала и о том, как они пережили своё горе. Может, они всё ещё скорбят; может, им до сих пор тяжело, и мой приезд причинит им боль. А ещё эта чёртова папка Ласвелл была как свидетель, от которого нельзя отвернуться. Она напоминала мне о том, что я должна сделать. Но я всё же решилась. Пять дней раздумий, беспокойного сна, пачка выкуренных сигарет — и я набрала номер. Трубку долго не брали. Я уже почти отчаялась, когда на том конце провода раздался приятный, слегка хриплый женский голос. Мы говорили долго. Я рассказала, кто я, зачем звоню. Несла какую-то чушь про книгу, память. Хорошо, что мне хватило ума не сказать «некролог». Женщина на том конце спокойно отвечала, что они будут рады увидеть меня в их доме. Ни единой грубости — только нежность, учтивость и ангельское спокойствие. И вот, спустя ещё два дня, поезд увозил меня из слегка заснеженного Лондона в Абердин. Шесть часов пятьдесят минут я нервно поглядывала в окно, периодически пролистывая папку Ласвелл. Я не могла сосредоточиться на чём-то конкретном. В моей голове родилось так много мыслей, что зацепиться за одну было сложно. В отличие от Лондона, который начал покрываться тонким зимним одеялом, Абердин не желал облачаться в тот же плащ. Он оставался непоколебимым, похожим на себя в позднюю осень. Словно город — как и люди — всё ещё боролся за свою независимость. По-своему, как мог. Молча протестовал и делал наперекор, пусть в мелочах, но оставался собой. Абердин встретил меня мелким, моросящим дождём, и ветер пронизывал так, словно не желал, чтобы я была здесь, — гнал меня дальше. Как я добралась до отеля — не помню. Помню только голосистого водителя, его проклятия на шотландском, которые я откладывала куда-то в подкорку, чтобы потом пугать Гарри и прохожих. Из динамиков же звучала «Only a Rose». На ресепшене меня оформили быстрее, чем я ожидала. Мне нужны были постель, душ и тишина. Хотя бы на пару часов. Усталость была настолько сильной, что я уснула, даже не раздевшись. Когда я была ребёнком, мне часто снились яркие сны, и, как правило, я помнила их очень хорошо. Даже какие-то мелкие подробности. С возрастом я стала их забывать. Поначалу меня это расстраивало, но потом мне стало просто не до этого. Но в тот день, когда я уснула в отеле Абердина, что-то изменилось — вернее, безвозвратно вернулось. Мне снилось, что я стою на берегу какого-то озера. Точнее, это был обрыв. Вид захватывал. Настолько, что даже во сне у меня перехватило дыхание. Зелёные луга простирались куда-то вдаль. А небо было ярко-голубым, словно декорация к детскому спектаклю. Но самое удивительное — ветер. Он был сильным и приносил странное ощущение, словно вскоре и в солнечный день случится буря. Вокруг никого не было. Но я чувствовала себя собой и не собой одновременно. Я ощущала то, что не должно ощущаться на берегу озера: шерсть под рукой, прикосновение кожи к коже, холод камней, ворс ковра у щеки и траву. Запахи: камина, моря, травы, мокрого камня, сигарет, виски, духов с розами и жасмином. А ещё ветер приносил голоса. Они звучали скорее как шёпот, шорох листвы, журчание ручья в горах, гул внутри пещеры. Я не разобрала ни слова. Но образы продолжали появляться с невероятной яркостью: тёмно-зелёная ткань камуфляжа на фоне выжженной земли. Алая капля, падающая на белый снег и растекающаяся паутинкой. Это длилось мгновение. А потом голос — молодой, с лёгкой хрипотцой то ли от смеха, то ли от крика — пробился сквозь вой стихии, отчётливый и пугающе близкий, будто говорил мне прямо в ухо: «…лучшие истории, знаешь ли… они не в том, что случилось… а в том, какие слова ты подберёшь… чтобы это пережить…» Я проснулась так резко, что едва не упала с кровати. Сердце гулко стучало в груди, я тяжело дышала. В горле першило и было сухо. Я просто глупо сидела, пытаясь понять, что же меня могло разбудить помимо странного сна, отголоски которого ощущались до сих пор. Где-то через несколько секунд до моей сонной головы дошло, что звонит телефон. Я нашла его не сразу. Это был Гарри. Мне не хотелось брать трубку, но он звонил так настойчиво, что я с раздражением приняла вызов. — Привет, Дит. Как добралась? — на фоне что-то шумело. Кажется, Гарри готовил кофе. Я представила его в крошечной лондонской кухне, которая мне так нравилась, потому что это был самый что ни на есть лучший ресторан во всём Лондоне, в надетой наоборот футболке — и что-то во мне болезненно сжалось от тоски. — Привет! Я хорошо добралась. Даже вздремнуть успела, — усмешка тронула моё лицо, но голос прозвучал хрипло от сна. — Вздремнула? То есть впала в коматоз, будучи в полной экипировке? — он засмеялся. — Так оно и было. Я даже слюни на подушку пустила, — я тоже не могла сдержать смех. — Ну ты даёшь! — Гарри захохотал. Я и сама начала смеяться. У этого человека всегда как-то получалось рассмешить меня до слёз. Когда он отсмеялся, спросил: — Когда у тебя встреча с ними? Я перестала смеяться. Он задал не тот вопрос, который я хотела бы услышать. Да, Гарри всё знал. Скрывать от него что-то было глупостью. Он всегда знал, когда ему врут. Я рассказала всё. Ну, всё, что необходимо знать постороннему. Конечно, мой друг не был особо доволен тем, что знал. Но, видно, решил не давить на меня расспросами и просто поддержал. Попросил звонить, если меня что-то будет беспокоить или если просто нужно будет выговориться. Я согласилась. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что его поддержка правда будет необходима. — Завтра, в час дня. — Волнуешься? — его голос прозвучал так, словно я была ребёнком, которого надо поддержать. — С чего бы? — спросила я. — Потому что ты столкнёшься с… — он прервался. — …с потерей, — закончила я за него. — Да. Я просто переживаю за тебя. — Гарри, прошу, избавь меня от этого. Я справлюсь, правда. — Я в этом не сомневаюсь. Но какую цену ты за это заплатишь? Некролог — это ведь не просто статья. Это правда тяжело. Ты начнёшь пропускать это через себя. Я тебя знаю. — Такую, какую нужно, — жёстко прервала я его. — Не учи меня делать мою работу. — Не будет ли она слишком высока? — Что именно? — опешила я. — Цена, — сказал он тоже жёстко. Я ненавидела и одновременно любила этот тон. Такой, что ты не можешь не подчиниться. — Нет, — ответила я. Гарри вздохнул. Видимо, ему стало очевидно, что меня не остановить. Я даже невольно представила, как он трёт переносицу. Мы помолчали, и это ощущалось так, словно кто-то запустил песочные часы, и песок утекает. — Хорошо, я понял, — его голос прозвучал сдавленно, устало. — Гарри… — я хотела сказать что-то утешающее. — Всё хорошо, Дит, — он прервал меня. Хотя я понимала, что всё не в порядке. — Послушай, закажи себе такси до места посадки заранее. Ладно? И проснись часов в семь. Я позвоню, чтобы тебя разбудить. И вот ещё что: попроси, чтобы тебя разбудили на ресепшене. И возьми с собой зарядку. И что-нибудь перекусить. Я не удержалась и снова засмеялась. Гарри всегда оставался собой. Заботливый, настоящий, живой. Как солнце. Я тянулась к этому свету с отчаянием тонущего во тьме. И мне было страшно. Как бы парадоксально это ни звучало, но мне было страшно довериться. Потому что мы не видим тени, стоя под лучами солнца. А я привыкла искать тень повсюду или крупицы света во тьме. Профдеформация. — Хорошо, Гарри. Всё учту. Я пойду обедать, а то я голодная как волк. — Хорошо, Дит. Приятного аппетита. А! Привези мне магнитики! Я захохотала. Который уже раз? Удивительно, как хорошо мне с ним бывает. Просто не удержалась. Да, я знала, что Гарри коллекционирует магнитики, и чем они нелепее, тем лучше. — Обязательно. Даже фотографии тебе не отправлю, будет сюрприз! — отсмеявшись, сказала я. — О! — протянул Гарри. — Я согласен! Иди есть, давай, и отдыхай. Окей? — Окей! Пока-пока. — Пока-пока, леди Мэд. Я закатила глаза, потому что это прозвище меня раздражало, и его использовали все, кому не лень. И первая закончила звонок. И опять это мерзкое чувство одиночества. Пустое, тупое чувство в глубине тебя самого, ложащееся на плечи тяжёлым паучьим коконом. Не дающее вырваться и идти дальше. И остаётся только держаться за эти сети, молясь, чтобы паук пришёл не сразу. Я взяла папку Ласвелл, которая, казалось, едва не стала для меня новым священным писанием. Её тяжесть совсем не успокаивала — лишь давала хлёсткое напоминание о том, что и для кого я должна сделать. В то же время мне всё чаще стали приходить мысли о маме, о брате, с которым я всегда была слишком жестока, потому что считала, что должна стать для них вторым родителем. Мне вспомнились его слова: «Ты мне никто. У меня нет сестры» — и взгляд… этот взгляд. Когда кого-то ненавидят настолько, что хотят стереть память о нём. Сейчас я понимаю, что не должна была этого делать, не должна была брать на себя эту ответственность, а после переживать этот удар под дых. Я встряхнула головой и сильно зажмурилась — до мушек перед глазами. Сжала кулаки и долго, долго медленно дышала. Хотя руки потянулись к телефону, чтобы посмотреть все те фотографии с ним. Но я заставила себя не смотреть, потому что тоже не могла видеть счастливых нас. Считайте это гордостью, но так я старалась спасти себя. Потому что такие мысли заканчивались навязчивыми размышлениями, которые злостно сводили с ума, заставляя чувствовать вину, гнев на себя, на обстоятельства. Я вышла из номера, чтобы проветриться и поесть. Быстро вышла, прихватила сумку, взбрызнулась духами и громко хлопнула дверью. «Опять эмоции берут верх над разумом, Мере», — послышался голос папы в голове. Меня передёрнуло. Этого ещё не хватало! Ноги сами понесли меня, сначала как обычно, затем быстрее, быстрее и ещё быстрее, пока я не бросилась вперёд испуганной ланью. Я бежала по коридору, едва не споткнувшись несколько раз. На меня смотрели как на сумасшедшую. Я даже слышала, как кто-то сказал: «Чокнутая». Но мне было всё равно. Я просто хотела раствориться, стать невидимой. Как тогда, будучи ребёнком, сливалась с темнотой кладовки, когда мне было страшно или я хотела оставаться сильной девочкой для папы и мамы. Темнота хранила все мои секреты и тайны. Может, именно поэтому я так боялась света, погружаясь во тьму всё больше и больше. Потому что тьму я могла контролировать, а себя, свою душу, выставлять на растерзание свету — нет. Я боялась сломать ту себя, которую кое-как собирала из осколков каждый день. А теперь я шла в чужую тьму, не зная, выйду ли целой. Не могу сказать, что я плохой человек. Наоборот, я всегда помогала тем, кому моя помощь была нужна, и даже тем, кому она была особо не нужна. Я вытаскивала правду на свет Божий, была честной, верила (и верю в Бога), молилась. Но всё же я знала, что я глубоко порочный человек. И вот я, уже замедлив шаг перед лобби, вцепившись в папку как в спасательный круг, думала обо всех этих людях. Инесс МакТавиш, Саймон Райли, Кайл Гэррик, Джон Прайс, Афина Флетчер. Интересно, знают ли они, что уже с завтрашнего дня я появлюсь в их жизнях? Неидеальный сосуд, готовый внимать их историям, которые, по сути, являются одним большим рассказом о человеке. О том, кого уже нет. Но память о котором до сих пор болит в сердцах тех, кто его любил. Я проснулась с комом в горле. Было ещё темно. За окном шёл дождь, который буквально барабанил по стёклам, не давая уснуть. Я дышала так, словно меня действительно душили. Мне опять приснился сон — такой, словно я пережила чужие эмоции, пропустив их через себя. Мне было так плохо и страшно, что руки и ноги словно превратились в лёд. Возможно, Гарри был прав? Я встала, хотя всё тело продолжало дрожать. На часах было пять утра. Слишком рано. Чересчур рано. Но засыпать снова не хотелось. Поэтому я с головой ушла в ленту Инстаграма. Даже не заметила, как убила время. Очнулась от звонка Гарри. Я не помню, о чём мы говорили. Помню только, как он сказал: «Собирайся быстрее, а то за автобусом тебе придётся бежать». Он о чём-то шутил, а я смеялась — как-то безжизненно. Но казалось, Гарри этого даже не замечал. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Я собралась быстрее, чем ожидала. Путь до автовокзала показался долгим и тяжёлым. Странный водитель говорил без остановки — вернее, просто ворчал. Жаловался на погоду, правительство, на всё, что его окружает. Везёт же мне на разговорчивых водителей. Я слушала вполуха, лишь кивала. Мне было неинтересно, мысли витали где-то далеко. В Стоунхэйвене, среди вересковых пустошей, Северного моря, старых каменных домов, маленьких улочек. Я пыталась вообразить все эти места, где вырос Джон. На какой улице он жил? В какую школу ходил? Какие у него были друзья? Всё это время меня не оставляло ощущение, что я была там когда-то. Вдыхала все эти запахи: моря, холодного ветра, травы, старого камня. Все эти ощущения оседали в моей памяти и смешивались с собственными воспоминаниями.

***

Дорога в Стоунхэйвен была очень успокаивающей. Хотя ноги налились свинцом. И единственное, чего мне хотелось, — это прогуляться. Долго, без оглядки на время. Я забралась на второй этаж автобуса, села у лобового окна, включила любимый плейлист, который заслушала, кажется, до дыр. И просто смотрела в окно. В голове не было ни единой мысли. Просто пустота, заполняемая музыкой. Пейзажи за окном сменялись калейдоскопом: серые стены, на которых яркими пятнами виднелись афиши, окна, в которых кляксами виднелась жизнь, редкие прохожие на улицах, одетые то темно, то ярко. Когда мы выехали из города, вместо каменных джунглей появились маленькие, уютные домики. Некоторые были похожи на маленькие замки, какие-то — на пещеры. И тут меня охватило странное, щемящее чувство. Волнение. Словно я прошла последний рубеж перед абсолютной неопределённостью. Последним, что я увидела перед тем, как Абердин остался за спиной, было кладбище. Надгробия разных годов, покрытые мхом, влажные от дождя или подтаявшего снега. У меня невольно появилась мысль: «Под одним из таких похоронен и Джон. Нужно будет навестить». Дорогу я помню урывками. Потому что то засыпала, то ненадолго просыпалась, а потом опять погружалась в недолгий и беспокойный сон. Очнулась я от того, что водительница крикнула: «Конечная!» И вот я вышла из автобуса. Передо мной были только несколько домов, а позади — поля. Я понятия не имела, куда идти, поэтому с волнением обернулась к водителю — женщине лет пятидесяти с короткой стрижкой, круглым, слегка дряблым лицом, большими серыми глазами, которые смотрели на меня с толикой не то любопытства, не то лёгкого презрения. Я, собравшись с силами, спросила: — Вы не знаете, где находится Бэй-стрит? Женщина кашлянула, посмотрела на меня с подозрением и охрипшим голосом ответила: — Прямо перед вами. Идите по дороге — и вы там, мисс. — Последнее слово она добавила с какой-то уничижительной ноткой. Я кивнула, пробормотала благодарность и быстро пошла по дороге. В ушах играла песня о детстве. Я невольно улыбнулась. Самая что ни на есть ирония. Улица была очень тихой. Всего пять домов, и все с видом на Северное море. Это было невероятно красиво. Море простиралось далеко, волнуясь и посылая волны к обрывистому, каменистому берегу. Небо было серым, но с горизонта шла туча, которая цветом напоминала огромное чернильное пятно, смешивающееся с водой. Я не знаю, сколько так простояла, вглядываясь в морскую даль. Меня отвлёк проезжавший мимо автомобиль. Водитель — угрюмый дядька с потным лицом — хмуро смотрел на меня. Я растерялась. Хотя и брала интервью у самых разных людей, почему-то именно здесь, в Стоунхэйвене, я чувствовала себя лишней. В итоге после минутного унизительного молчания я спросила: — А где дом номер пять? Мужчина нахмурился, пожевал губу, сплюнул и указал на дом, что был вверх по улице. Я улыбнулась — очень вымученно — поблагодарила и пошла вперёд. Мужчина что-то проговорил, что именно — я не слишком поняла. Но общий посыл был прост: оставьте людей в покое. Я шла к дому семейства МакТавишей с какой-то непонятной для меня решимостью. Словно это был последний рывок перед прыжком куда-то вниз. Я вся воспряла духом и уверенно подошла к крыльцу. И тут мою решимость как рукой сняло, когда на меня с крыльца дома номер пять выбежала огромная чёрная кошка. Я вскрикнула от неожиданности. Она резко остановилась, посмотрела на меня своими огромными жёлтыми глазами, а потом зашипела, выгнула спину, распушила хвост. Я резко отшатнулась, и тут услышала громогласный мужской голос откуда-то из дома: — А ну стой! Чего ж ты на гостью-то кидаешься?! Дура! Кошка испуганно мяукнула, сжалась, оглянулась и спрыгнула с крыльца, умчавшись куда-то вглубь двора. Я проследила за ней взглядом, и когда импровизированная овчарка окончательно скрылась, перевела взгляд на крыльцо. Там стоял довольно высокий мужчина. Голова его была абсолютно лысой, зато имелись пышные белые брови, такие же усы и недлинная бородка. На нём был тёмно-синий свитер, серые вельветовые штаны, в левой руке — трость. Когда он подошёл, я заметила, что левая нога фактически волочится за ним. Мужчина неловко улыбнулся и представился: — Я это, Джереми МакТавиш. А вы — Мередит? Речь у него была странная. Мало того что акцент, так ещё и сама речь была какая-то невнятная, и мне буквально пришлось подавить желание переспросить. — Да, я Мередит. — Джери! — раздался женский голос с крыльца. — Ты чёй творишь?! Чего ж ты без куртки выскочил-то? К нам подошла невысокая женщина. У неё были голубые, как у Джона МакТавиша, глаза. Тёмные, но уже с заметно поседевшими волосами, убранными в косу. Серый свитер, тёмно-синяя цветастая юбка, забавные домашние тапочки с пчёлками. В её руках была тёмно-зелёная куртка, а небольшие пальцы заметно покраснели от холода. — Здравствуйте, Мередит, приятно с вами свидеться. Я — Инесс МакТавиш. Я смотрела в эти глаза — такие синие, уставшие, с какой-то странной нежностью — и понимала, что мне будет ох как не просто.