Глава 11.

Септа Лунных Врат была куда величественнее той скромной септы, что его отец возвёл для своей леди-жены в Винтерфелле. Здесь, в Долине, статуи Семерых вздымались на двадцать футов в высоту, выстроившись кругом, который превосходил размерами площадку для рукопашной свалки. На мраморной поверхности виднелась золотая семиконечная звезда: казалось, она берёт начало у подножия каждой статуи. Аррены на протяжении тысячелетий хранили верность Семерым и не жалели на это никаких средств. Прямо по центру располагались изваяния Отца и Матери. Фигура мужчины была высокой и статной, взгляд — жёстким и неумолимым; плащ развевался вокруг него, а в руках покоились весы — знак его правосудия. Женская статуя, напротив, была стройной, поза — смиренной, выражение лица — тёплым, по-матерински заботливым; в руках она держала совсем крошечного младенца. У подножия обеих статуй горело немало свечей, но это количество меркло в сравнении с целой горой воска у основания статуи, стоявшей справа от Отца. Это был молодой человек, с головы до ног облачённый в латные доспехи; в руках у него был меч, а на лице — выражение непреклонной решимости, более твёрдое, чем его броня или оружие. Он знал, что и Хардинг, и Микель приходили сегодня пораньше, чтобы зажечь свечи этому божеству перед поединком оруженосцев, — как и сотни других бойцов за последнюю неделю. Рядом с Матерью стояла статуя более юной и нежной женщины в более открытом платье. Длинные, свободно ниспадающие волосы выглядели до того живыми, что Джон терялся в догадках, каким чудом скульптор этого добился. На лице статуи застыла невинная, беззаботная улыбка, а на пьедестале лежала ещё одна внушительная груда свечей. И Деву, и Воина обрамляли две морщинистые фигуры. Кузнец был мужчиной в возрасте; на нём был фартук, а в руках — молот. Старица выглядела совсем дряхлой: сгорбленная, с фонарём в руках, она напомнила ему призрака, встречавшегося в Речных землях. «Это то, чего Семеро ждут от своих последователей. От мужчин — справедливости, воинской силы и знаний; от женщин — кротости, романтичности и мудрости. — Внезапно он понял: — Неудивительно, что Арья вечно препирается с септой: вряд ли можно подобрать три слова, хуже описывающие её». У статуй Кузнеца и Старицы горело по нескольку свечей, но даже это скромное число намного превосходило то, что досталось последней статуе: у фигуры в капюшоне, с лишённым черт лицом, не было ни единой свечи; её статуя оставалась единственной полностью неосвещённой. «И Семеро хотят, чтобы все боялись смерти». — Не ожидала, что кто-то посетит септу в такое время, — послышался за его спиной женский голос. Она была молода — ближе к его возрасту, чем сестра Мордейн в Винтерфелле, — и было бы упущением с его стороны не заметить красоту её черт и тёмно-рыжих волос. — И всё же сомневаюсь, что вас привела сюда набожность. Вы ведь оруженосец Чёрной Рыбы, не так ли? — Да, Джон Сноу, миледи, — ответил он, слегка поклонившись. — А вы? — Сестра Миллисент, рада знакомству, — сказала она, сделав лёгкий реверанс. — Но я всё ещё удивлена, увидев вас здесь в такой час. Я ожидала, что вы сейчас размахиваете оружием на турнире оруженосцев. — Если бы я искал лёгкого соперника и пустой славы, миледи, я бы остался на Севере, — произнёс он. — Мне… было любопытно узнать о вашей вере. — Как и мне о вашей, сир. Я хотела бы задать вам несколько вопросов, а вы, если пожелаете, можете спросить меня. Не каждый день в Долине встретишь северянина и последователя старых богов, — сказала она и подняла руки. — Не беспокойтесь, я не стану пытаться обратить вас. — Сомневаюсь, что у вас получилось бы, даже пожелай вы этого, миледи, — произнёс он с тихим смешком. — Вот как? — спросила она. — Не хочу никого обидеть, но ваша религия, кажется, держится на этих величественных статуях из отменного мрамора, чтобы внушать благоговейный трепет. А я чувствовал куда более мощную силу в незамысловатом, грубо вырезанном лице на стволе дерева, — произнёс он. — Да хоть в пне чардрева. — Какие они, старые боги? Что это за сила, которую вы ощущали? — спросила она. — Я никогда этого не понимала, да и не встречала никого, кто понимал бы. — Это боги деревьев и озёр, говорящие в далёких порывах ветра и шелесте листьев, — сказал он. — Это не похоже на ваших Семерых. Ваши боги… Они многого от вас требуют. — Семеро — это всего лишь один бог, — отмахнулась она. — Что? — спросил он. — Тогда зачем нужны семь статуй? — Каждая олицетворяет один из аспектов Семерых, но большинство септонов сходятся на том, что Семеро — это единый бог. Не стану винить вас за замешательство: большинство простолюдинов, да и немалое число лордов и рыцарей, считают их семью отдельными богами, — сказала она, оставив его чесать затылок. — Но вы правы: Семеро и правда многого от нас требуют — множество заповедей и предписаний. А чего ждут от вас старые боги? — Чтить свои клятвы, уважать гостей, не проливать родную кровь, — сказал он, пожав плечами. — Вот и всё. — Жизнь без догматов, должно быть, трудна и запутанна, — заметила она. — Конечно, хорошему мужчине — или хорошей женщине, если уж на то пошло, — не нужны правила, чтобы отличать добро от зла, — произнёс он, но тут же вспомнил разговор с Чёрной Рыбой в таверне много месяцев назад. — Если бы всё было так просто, — сказала она. — Что вы думаете о сире Артуре Дейне, сир? Наверняка такой отважный мечник, как вы, слышал о нём. — Конечно, — ответил он. — Мой отец говорил, что он был великим рыцарем; почти все сходятся в том, что он был храбр и справедлив. — Храбрость и справедливость — добродетели, сир, Семеро прямо говорят об этом. Но одно дело — проявлять храбрость перед лицом врага и справедливость в мирное время, а где была эта храбрость и справедливость, когда его принц похитил вашу тётю? Где была храбрость его братьев, когда убили вашего деда и дядю? — Я… — начал он и замолчал: её слова застали его врасплох. — Я не знаю. — Тогда, возможно, отличать добро от зла куда сложнее, чем вам кажется, сир. Никто не должен быть более озабочен такими вопросами, чем те, кто держит мечи в руках. И всё же я видела немало рыцарей, которые попросту спали во время своего бдения, — сказала она, затем вздохнула и отвела взгляд. — Прошу прощения за резкость, сир: празднества меня утомили, мне нужно отдохнуть. Но оставайтесь столько, сколько пожелаете. С этими словами она кивнула ему и удалилась в глубь септы, оставив его наедине с её словами и семью равнодушными лицами, окружавшими его. — Ну? — обратился он к ним. — Есть какие-нибудь подсказки? Но они оставались такими же безмолвными и торжественными, как и прежде. И всё-таки он достал из кармана свечу, зажёг её от одной из множества уже горящих, а затем подошёл к единственной тусклой статуе в септе. «Я не ваш последователь и никогда им не стану, — подумал он. — Но если вы всё-таки существуете, присмотрите за теми, кого я пошлю к вам, и за мной, когда придёт мой час». С этими мыслями он оставил позади статую Неведомого и обнаружил, что солнце уже село, а небо быстро темнело. Он нашёл свои доспехи, накинул их на спину, прикрыл дешёвым хлопковым брезентом и направился к кузнецу, у которого их купил. За несколько серебряных монет тот согласился выправить все вмятины, а его жена — постирать серый шёлк. — Вы были великолепны, сир, — произнёс высокий кузнец. — Было честью видеть, как человек в моей стали одерживает верх над лордами. — Вы видели меня вчера? — спросил Джон. — Да, и каков же был бой! — сказал мужчина, широко улыбаясь. — Пепельный Разоритель — вы произвели на толпу немалое впечатление. — Тогда я был бы признателен, если бы вы хранили мою личность в тайне — по крайней мере до конца турнира. — Разумеется, сир, — ответил мужчина, склонив голову. — Ни слова не сорвётся с этих губ. Джон кивнул и оставил кузнеца; его кошелёк стал чуть легче. За вчерашнее выступление он выиграл три золотых дракона — этого не хватало, чтобы окупить доспехи, но если он войдёт в семёрку финалистов, выигрыш составит пятьдесят драконов, а если победит — три тысячи. Но сейчас небо потемнело, и турнирное поле окончательно ожило: его озаряли бесчисленные факелы и костры, вернулся привычный праздничный дух — многие праздновали завершение поединка оруженосцев. «Интересно, кто победил в свалке», — подумал Джон, хотя гадать пришлось недолго: вскоре он заметил среди весёлой толпы Хардинга и Редфорта, но их мрачное настроение резко контрастировало с настроением окружающих. — Что с вами двумя случилось? — спросил Джон, усаживаясь напротив них у костра. — Не повезло в свалке? — По крайней мере мне, — ответил Хардинг, скрестив руки. — Этот идиот выиграл всё подряд, да ещё и получил поцелуй от дочери Бронзового Джона, а сам всё голову опускает. — Мия на меня сердится, — выдохнул Редфорт. — По-настоящему сердится. — Что ты натворил? — спросил Джон, но Хардинг лишь всплеснул руками. — Да какая разница, что он сделал? Он победил, а потом позволяет какой-то девчонке-бастарду портить себе настроение, — буркнул Хардинг. — Подними голову, и давай найдём тебе шлюху вдвое красивее. — Придержи язык, Хардинг, пока какой-нибудь бастард не испортит твоё смазливое лицо. — Да всё равно, идите оба нахуй, — бросил Хардинг, поднимаясь на ноги. — Дураки и простофили: один отказывается ценить победу, другой не способен её одержать. С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Джона чесать затылок второй раз за день. «О чём вечно болтают эти южане?» — Он остынет, — произнёс Микель, глядя вслед ушедшему парню с отрешённым видом. — Просто расстроен из-за поражения. Он искренне верил, что выиграет свалку, особенно после спарринга с тобой. — Он так сказал? — спросил Джон; Редфорт кивнул. «Тогда почему он так враждебен?» — Неважно. Что у тебя стряслось с Мией? — Я… блядь, — пробормотал парень, нервно постукивая ногой. — Много лет назад я поклялся жениться на ней. Я знал… о её происхождении, но я — четвёртый сын, у отца и так есть запасной для запасного; я думал, он позволит мне жениться по любви. — По любви? — переспросил Джон. — И давно ты её любишь? — С тех пор, как мне исполнилось десять, — ответил Микель, уставившись на звёзды. — Наша семья часто проезжала мимо Врат, и мы проводили вместе бесчисленные вечера. Я считал её самой очаровательной девушкой на свете — такой дерзкой, весёлой и красивой, не похожей ни на одну знатную даму, которую я знал. Но потом… — Потом ты повзрослел, — вздохнул Джон. — Любовь осталась? — Не знаю… Думаю, да, — сказал Микель. — Но моя клятва — нет. Отец… Он настаивает на Изилле Ройс. Он всегда вежлив и сдержан, оттого-то его гнев и пугает куда сильнее. После этих слов между ними повисла тишина, растворившись в приглушённом гуле разговоров и треске костра. Джону было немного жаль Редфорта, но это не шло ни в какое сравнение с той пустотой в груди, что терзала его из-за Мии. Надеяться годами… — Я поговорю с ней, но не ради тебя, — сказал Джон, поднимаясь на ноги. — Не разбрасывайся так легко обещаниями, Редфорт, особенно если у тебя не хватит духа их сдержать. Однако найти Мию оказалось непросто. Джон метался по территории турнира, высматривая её и глазами человека, и взором ястреба, но не мог отыскать её тёмные волосы и голубые глаза среди бесконечной толпы веселящихся людей. Он заглянул на трибуны, обошёл поле и палатки, в конце концов решился поискать в замке. Её не было ни в залах, ни на кухнях, ни даже в септе, но в итоге он наткнулся на Миранду Ройс, дочь Нестора, и та быстро указала ему на конюшни. Он почуял их ещё до того, как увидел конюшни: те были переполнены лошадьми лордов, рыцарей и их сопровождающих. А там, в углу, где держали вьючных животных, стояла она — прислонившись безнадёжно к деревянному столбу; её сапоги утопали в сене и навозе. Она водила щёткой по шкуре зубра, но мыслями была где-то далеко. — Мия? — окликнул он, подходя и вставая рядом. — Ты в порядке? Её лицо тут же просветлело при виде него, но даже он мог разглядеть, что улыбка эта неискренняя. — А с чего бы мне быть не в порядке? — ответила она, выдавливая улыбку. — Мне не хватало тебя сегодня на турнире. Ты бы всех их одолел. — Возможно, — отозвался он, пытаясь улыбнуться в ответ. — Но насчёт Редфорта… — Что насчёт него? — спросила она, скрестив руки. — Он сказал, что расстроил тебя, Мия, — произнёс Джон. — Что случилось? — Пустяки… — начала она, но всё же продолжила: — Я сделала ему одну вещицу; глупую, плохо сшитую; олень, которого я пыталась вышить, больше походил на быка. Я вообще не хотела ему показывать, но… показала. И он поклялся, что наденет её на свалку. От этой мысли сердце у меня трепетало, я ничего так не хотела, как увидеть это. Но такой, как я, покрытой навозом бастардке, не место на благородных трибунах, так что пришлось умолять Миранду Ройс нарядить меня в платье и взять с собой. — А когда он вышел, на его запястье был платок бронзового цвета, — подхватил Джон; Мия кивнула. Слёз в её глазах не было, но она безнадёжно прислонилась к столбу, и от этого зрелища у него защемило сердце. Она всегда была такой весёлой, такой беззаботной; он никогда не видел её расстроенной, а теперь она была по-настоящему подавлена. — Хуже того: когда он победил и ему дали розу, чтобы вручить любой девушке по своему выбору, он направился прямо к нам и вручил цветок Изилле Ройс, которая сидела в каких-то пяти футах от нас. — Мне жаль, Мия, — произнёс он, подходя, чтобы хотя бы встать рядом с ней. — Он всё оправдывался: «отец то», «отец сё». А где тогда мой отец? Где мои помолвки и беззаботные дни? Где мой замок, полный младших братьев и сестёр? — выпалила она; на мгновение он растерялся — насколько он знал, у Микеля не было ни сестёр, ни младших братьев, — но потом понял, что она подразумевала его. — Я довольна своей жизнью: три полноценных приёма пищи за честно отработанный день, надёжная защита Врат, свежий горный воздух, дружба с тобой, Рэндой, Осси и Каррот. Но, простят меня боги, иногда сердце всё равно тянется к чему-то большему. — Каждый заслуживает отца, и нет стыда в том, чтобы желать его. «Что бы со мной стало, если бы лорд Старк был таким же, как его лучший друг? — подумал он. — Наверное, латал бы башмаки в какой-нибудь безымянной деревушке в Речных Землях, Дорне или Пределе, а потом погиб бы в двадцать лет в какой-нибудь схватке, сжимая в руках копьё, которым и владеть-то не умею». Любая горечь, которую он питал к отцу за то, что тот лишил его имени или не рассказал о матери, казалась ничтожной по сравнению с тем, чего была лишена Мия. Она на какое-то время прислонила голову к его плечу, прежде чем заговорить снова. — Просто я начинаю бояться завтрашнего дня. Однажды у Микеля будет собственный замок с леди Ройс, ты станешь рыцарем, уважаемым человеком, а я по-прежнему буду тут, годная лишь на то, чтобы присматривать за мулами, да и то до поры, пока силы не оставят меня. — Этого не случится, — твёрдо произнёс Джон, и в его голосе прозвучала властность. — Обещаю тебе. Знаю, тебя уже не раз обманывали, но я обещаю: я не позволю тебе гнить здесь вечно или бесследно раствориться во времени. Неважно, через лорда Аррена или самого короля — твоего отца, — ты получишь будущее, которого заслуживаешь, и не через замужество и не из чьей-либо жалости. — Славная мечта, Джон, — произнесла она после паузы, смахнула выступившие слёзы и покачала головой. — Спасибо, что ты здесь. — Я всегда буду рядом, — усмехнулся он. — И это не мечта, Мия. Это то, чему суждено сбыться.