Глава 6. Шагнуть

Вершина подлости не имеет основания.

      Его тошнило. Горло сдавливало противное, тлетворное ощущение, что все его мотивы и действия были сбиты в кучу, без структуры, без должного плана. Без чёткого просчёта рисков. Теодор ненавидел действовать по наитию, но сейчас у него как будто бы и не было выбора. Он закрыл глаза и поморщился от головной боли, как только позади него хлопнула дверь и оставила за шершавой стеной мало что понимающую сокурсницу. Сокурсницу, выпускать «на свободу» которую на данный момент было все равно, что проиграть партию в волшебные шахматы, поздно сделав рокировку. Ладонь сама нащупала холодный мятый пергамент колдографии в кармане. Тео не нужно было доставать ее, чтобы удостовериться, что именно за человек глядел в объектив своими дотошными карими глазами. Интересно, заметила ли она? Потому что на это была сделана ставка. Пусть думает, что для нее это не случайность. Несмелая ухмылка очертила его скулы. Поиграем?       Кстати, об играх. Различные источники нарушения тишины в Селвине не были чем-то необычным, но все-таки в этот раз ощущения опасности было помножено на два. Юный Теодор Нотт до сих пор не знал, принимают ли его работники собственной покойной матери за него из настоящего, или… будто бы хоть кто-то из них допустил мысль о нем из другого временного отрезка… Бред. Ладно. Отставить параноидальные мысли в сторону было бы лучшей идеей на ближайшее время, они не помогут. Его появлению не увидились, а значит, за следующий год Теодор из будущего не умер, как минимум. Что в свете последних событий, несомненно, можно было счесть за достижение.       Коридор за поворотом, откуда предположительно раздался грохот, был узким. Свеча в канделябре на стене моргнула, словно от испуга. Инстинктивно и бодро, Нотт прошел до тупика, бросив взгляд в темноту. От раскатистого шума остался еле доносимый протяжный скрежет. Как будто дерево скребло дерево. Как будто кто-то пытался выбраться наружу — но уже слишком поздно.       Он подошел медленно и остановился перед платяным шкафом, накренившимся набок, к тупиковой стене, как старик в попытке припомнить забытое имя. Петля с правой стороны была сломана — створка открывалась рывком, поддавшись лишь со второго толчка.       Внутри, на гнилых досках, лежала птица. Клюв переломлен, крыло вывернуто — как будто она билась в запертой тьме, пока не замерла навсегда. На лапке — пергамент, туго перевязанный чёрной нитью.       Тео застыл.       Он наклонился, не сразу решившись коснуться. Чувствуя, словно письмо было ядом. Или святыней. Его не волновало, откуда оно. Он уже понимал — это было не из этого времени. Оттиск печати давно стёрт. Почерк — знакомый. Слишком знакомый.       Он прочёл.       Раз.       Потом второй.       Потом третий — и всё равно не поверил.       Или, быть может, поверил слишком сильно.       Он повернул обратно в главный коридор, как человек, только что переживший откровение. Шаги его были нечёткими, будто ноги шли вперёд без его ведома.       Мир стал другим. Слова в письме не просто касались его плана — они вгрызались в него. Проклятое чувство: как будто кто-то уже разыграл всю эту партию — и теперь только наблюдает, сделает ли он тот самый ход.       Метка.       Он выругался тихо, и это прозвучало как молитва.       Да, она будет его. Через Грейнджер.       Сквозняк коснулся его лица, как прикосновение будущего, которое он не выбирал. Он шел по коридору, будто ведомый зовом, которого не мог осознать до конца. Воздух дрожал — или это дрожали его собственные руки. Будущее рассыпалось в уме, как песок сквозь пальцы, — и лишь одно в нём становилось всё отчётливей.       Она. Грейнджер.       Когда он свернул за угол, её силуэт мелькнул у противоположной стены — она вжималась в нишу между колонной и голой стеной, одетая в местную мантию, будто надеялась слиться с работницами, будто он не заметит, не найдёт, не удержит.       Как наивно.       — Ты не слышала, что я сказал? — голос его эхом прокатился по пустому залу. — Селвин не отпустит тебя просто так, глупая.       Она вздрогнула. И тут же — шаг назад, попытка бежать. Он ускорился, и через пару мгновений уже был рядом, перехватывая её за запястье. Она обернулась — испуг не успел смениться решимостью. Только сжатые губы и взгляд, полный брезгливой ярости.       — Ты запер меня, — прошипела она. — Тебе мало?       — Я спас тебя, — отрезал он. — От них. От будущего, которое ты не сможешь пережить. Но теперь… — он склонился ближе, почти касаясь её лба своим. — Теперь ты должна помочь мне.       — Я никому ничего не должна.       — Нет, Грейнджер. Должна. Именно мне. Даже если пока не понимаешь, насколько.       Он отпустил её руку — не грубо, но с явным презрением. Повернулся, сделал шаг… и снова замер. Стук сердца отдавался в ушах — в письме было ясно: это единственный способ. Связь с отцом возможна только через метку. Единственный шанс. Единственный смысл. Он медленно обернулся.       — Мне нужна Метка.       Она моргнула.       — Извини?..       — Мне нужна Чёрная Метка. Чтобы связаться с отцом.       Черт знает зачем, он пошел ва-банк. Вот так просто, обнажив словесно правду, и обрушив ее ей на голову, как гром среди ясного дня.       Тишина. Её взгляд вперился в его плечи, глаза расширились — не от ужаса, нет. От непонимания.       — Ты с ума сошёл?       — Нет.       — Ты знаешь, что она делает. Она… она связывает с Ним. С Темным Лордом.       — Это связь. И мне нужна связь. Мой отец в Азкабане, и он может умереть, не зная даже, жив ли я. Или — что я сделал, чтобы... чтобы спасти его.       Грейнджер отошла от стены, распрямив плечи. Она ещё не поняла, куда он клонит, но её пальцы уже сжались. Девушка не возразила, не бросилась переубеждать. Значит, отец и правда все еще за проклятой решеткой в компании склизких дементоров. И Роделя, наргл его дери, Шермана.       — Метка не спасёт. Она поглотит. И тебя — и его. Ты это знаешь. — Она смотрела в пол, говоря полушепотом.       Он смотрел прямо ей в лицо.       — Я не собираюсь ставить её себе. Самостоятельно.       Молча, словно в замедлении, она поняла.       — Нет.       Один шаг назад.       — Нет.       — Ты примешь оборотное зелье. Станешь мной. И ты примешь Метку — как будто ты — это я.       Она застыла. Всё её существо протестовало — отвращение, страх, ужас. Но выбора не было. Она это знала. Он уже выбрал за неё. Как будто сам Лорд навис в этом коридоре, как будто магия будущего придавила к полу.       — Ты с ума сошёл…       — Может быть. — Он шагнул ближе. — Но мы оба уже внутри этой партии. Осталось только дойти до конца доски.       — Ты правда думаешь, я сделаю это?       Он молчал. Только смотрел. Плечи напряжены. Лицо, словно вырезанное из кремня. Птица с письмом мелькнула в памяти.       — Иначе мы оба проиграем. — Голос его был почти ласковым.       Тишина. Потом — резкий выдох. Грейнджер шагнула вперёд, не отрывая от него взгляда.       — Если я соглашусь, ты меня доставишь меня в Малфой мэнор. К моим друзьям. Это не вопрос.       — Тебе хватает наглости торговаться, Грейнджер? Непреложный обет — твой долг перед этими стенами. Не факт, что твои дружки будут живы к тому моменту, к слову.       — Поклянись. — В ее глазах плясала угроза, помноженная на искренние чувства к своим друзьям. Какая трогательная преданность. Хоть кому-нибудь на этом веку она сослужила верную службу? Гриффиндорцы — неувядающий вид глупцов во имя непонятно чего.       — После обряда.       Они стояли посреди заброшенного зала, окружённого трещинами древней магии. Стены будто затаили дыхание, слушая, как складывается новая клятва, увлекающая в силки опасной игры.       Грейнджер подняла глаза. В них ещё плескалась ярость — но не детская, а взрослая, упрямая, как у человека, решившего сгореть, лишь бы осветить свой собственный путь. Он видел это. Он знал — она больше не наивная девчонка из вагона Хогвартса. Теперь она — соучастница.       — Сними мантию, — произнёс он мягко, почти насмешливо.       — Что? — холод в её голосе был настоящим.       — Так обет будет чище. Кожа к коже. Старый ритуал. Или ты боишься меня, Грейнджер?       Он шагнул ближе, а между ними, можно было представить, наэлектризовался воздух. С каждым сантиметром к ней — всё громче гул в ушах, всё явственнее ощущение запретного.       — Я боюсь того, кем ты становишься, — ответила она, дрожащими пальцами расстёгивая заклёпки. Мантию она сбросила на холодный пол, словно шкуру — как будто оставила старую жизнь там, где стояла.       Нотт опустился перед ней на одно колено — театрально, зная, как это выглядит, зная, как звучит. Взял её руку в свою, холодную, уверенную. Его палочка слегка касалась их сцепленных ладоней, пока он начинал слова, звучащие, как древний приговор.       — Ты даёшь Непреложный обет — за другого. Ты принимаешь Метку. Ты — моё зеркало. Мой грех.       С каждым словом из воздуха стекала тьма, капля за каплей, вставая между ними завесой.       — Я, Гермиона Джин Грейнджер... — голос её сломался, но не дрогнул. — ...обещаю. Я позволю Метке лечь на мою кожу. Вместо него.       Золотая искра вспыхнула на соединённых руках. Тонкая, сверкающая нить магии протянулась от её пальцев к его запястью. А потом — вгрызлась.              Они оба вздрогнули. Боль была настоящей. Но не от магии.       От осознания.       — Ты даже не представляешь, как хорошо она тебе пойдёт, — прошептал он, поднимая на неё взгляд снизу, в котором уже не было мальчишеского замешательства. Только дерзкое, тёмное восхищение.       Гермиона вздохнула судорожно. В глубине души она знала: теперь они связаны чем-то большим, чем проклятие. Чем-то более… интимным.       Секрет, который можно выжечь только изнутри.       Он не встал сразу. Просто продолжал держать её руку.       — Теперь ты моя, — почти ласково сказал он. — Ну, хотя бы на время. Или навсегда — как пойдёт.       И улыбнулся. Почти весело. Почти влюблённо. Почти честно.       Грейнджер хотела ударить его. Или поцеловать — страшная, нелепая мысль — так сильно разлилась по венам в ней темная сила соглашения. Но она не сделала ни того, ни другого.       — Тогда давай, Нотт, — прошептала она. — Доигрывай свою партию. Если это не очередная облава.       — Моя облава, Грейнджер, это ты. — Он всё-таки встал с колен, не отрывая взгляд от разбросанных по плечам непослушных кудрей.