Эпизод 3 Айден Хирото

Эпизод 3 Айден Хирото

Ангел: вы слышали об кадзи хирото, но что вам известно об его сыне Айдене? (Пауза в кабинете стала густой, как смола. Слово «сын» повисло в воздухе,) Доктор Сато, обычно бесстрастная, сделала едва заметный шаг назад, будто от физического толчка. Ее пальцы непроизвольно сжали край стола. В ее глазах, за стеклами очков, пронеслась целая буря: не просто удивление, а глубокое, личное потрясение, смешанное с догадкой, которая превращалась в леденящую уверенность. Доктор Сато (голос, впервые за все время, дал трещину, став тише и ниже): Айден... Айден. (Она медленно выдохнула, собираясь с мыслями). Ему должно быть... около двадцати. Хирото редко говорил о нем. Говорил, что мать умерла при родах. Что мальчик... болезненный. Чрезвычайно одаренный, но с редким аутоиммунным заболеванием. Хирото был одержим поиском лечения. Он показывал фотографии. Мальчик с большими, слишком умными глазами. Последний раз я слышала о нем... когда Хирото начал скатываться в свои опасные эксперименты. Он сказал, что нашел «решение» для исследований, который обеспечит лучший уход для Айдена. После этого... они оба исчезли. Она резко подняла голову, и теперь в ее взгляде горел холодный, научный ужас.Куросай, до этого момента молчавший и наблюдавший, медленно поднялся. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз бушевала переоценка всех фактов. Куросай: Вы предполагаете, что... Сато (перебивает, ее слова звучат как приговор): Что наш «ангел» — не конечный продукт. Он — донор. Или, точнее, полигон для испытаний. Хирото не создавал новое существо. Он отрабатывал на нем методику. Методику тотальной перестройки метаболизма, иммунной системы, возможно, клеточной регенерации... для того, чтобы применить ее к своему умирающему сыну. Этот синтетический наркотик... Возможно, это побочный продукт, отходы процесса. Или... ключевой компонент для подавления отторжения при пересадке чего-то более значимого. Куросай: Значит, Хирото придет не просто забрать собственность. Он придет завершить эксперимент. Забрать необходимый компонент. Или... уничтожить неудачный прототип, который может указать на его конечную цель. (Он поворачивается к Сато). И сын... Айден. Где он? Сато: Если Хирото одержим... он будет держать его близко. Под максимальной защитой. В самом сердце своей новой лаборатории. Возможно, даже не подозревающего об истинной цене своего «лечения». Куросай: И, доктор... узнайте у ангела, как он узнал об Айдене. Это очень важно. Был ли это проблеск жалости Хирото к своему творению? Или... нечто иное. (Подземная клиника, палата. Ночь.) Тишина нарушается не криком, а методичным, металлическим скрежетом. На скрытые камеры проецируется изображение: Ангел сидит на койке, спиной к стене. В его руке — не острый предмет (все было тщательно изъято), а разобранный пластиковый корпус пульта вызова медсестры. Он с силой, с видимым трудом, но неотвратимо водит заостренным краем пластмассы по своей собственной шее, прямо над сонной артерией. По бледной коже уже течет тонкая алая полоска. Его лицо абсолютно спокойно, глаза смотрят прямо в камеру в углу потолка. В них — не истерика, не отчаяние, а холодная, безжизненная решимость. И на губах — та самая, леденящая душу, беззвучная ухмылка. Кообун у монитора в соседней комнате (в панике, в рацию): Доктор Сато! Он... он режет себе горло! Тупыми предметами! Мы не можем войти — он показывает, что углубит рану!

Через две минуты дверь в палату распахивается. Входит не доктор Сато с охраной, а один Куросай. Он в темном кимоно, босиком, как будто его прервали во время медитации. Он медленно закрывает дверь за собой, но не запирает. Он делает несколько шагов вперед и останавливается в метре от койки, скрестив руки на груди. Куросай: Продолжай. Ангел не останавливается. Пластик впивается глубже. Кровь течет уже струйкой, пропитывая воротник больничной рубашки. Куросай (наблюдая, как капля крови падает на простыню): Интересная тактика. Угроза уничтожением актива. Логично. Но ты ошибся в двух вещах. Он делает паузу, давая словам проникнуть в сознание. Куросай: Первое. Для меня ты перестал быть просто активом в тот момент, когда произнес имя «Айден». Ты источник стратегической информации. Мертвый бесполезен. Твоя смерть будет досадной потерей, не более. Я переживал потери и пострашнее. Второе. Ты хочешь стать человеком? Человека, который режет себе вены, чтобы добиться чего-то, называют шантажистом. Или суицидником. И с тем, и с другим в моем мире разговор короткий. Их либо бьют по рукам, пока не отнимут лезвие, либо... дают им довести дело до конца и убирают за ними. Он делает шаг ближе. Теперь он в зоне досягаемости. Куросай: Если твой побег — это смерть, то у меня для тебя хорошие новости. Ты почти свободен. Еще немного давления, и ты вырвешься отсюда в небытие. И знаешь, что будет дальше? Доктор Сато аккуратно препарирует твое тело, чтобы понять механизм «подопытного». Кадзи Хирото, когда придет (а он придет), будет яростно искать свой украденный прототип, но найдет лишь отчет о вскрытии. А его сын... так и останется ждать папы с волшебным лекарством, которое ты больше не сможешь произвести. Куросай наклоняется, его лицо теперь совсем близко к лицу ангела. Его дыхание ровное, холодное. Ты хочешь быть человеком? Тогда выбери жизнь. Самую грязную, жестокую, полную цепей жизнь. Куросай стоит, ждет. В его позе — не напряжение, а ожидание. Он поставил на кон все, сделав ставку на то, что в этом сломанном существе тлеет не только ненависть к себе, но и жажда справедливости, пусть и самой мрачной. И что смерть для него — все еще страшнее самой уродливой жизни. Пластиковый обломок в руке ангела дрожит. Взгляд, прикованный к камере, медленно переводится на Куросая. Кровавая полоса на шее кажется яркой, почти театральной на фоне мертвенной бледности кожи. Ангел: Я есть сын Кадзи Хирото. Айден Хирото. Слова, произнесенные тихим, хриплым шепотом, ударяют Куросая с такой силой, что его каменная маска на миг дает трещину. Его глаза, всегда такие проницательные и расчетливые, на секунду расширяются от чистой, немыслимой невозможности услышанного. Всё — досье, расчеты, теории доктора Сато — рушится в одно мгновение, переписываясь этим одним предложением. Он видит, как лезвие пластика впивается глубже, и кровь уже не сочится, а течет по шее ангела — Айдена — ровной, темной струйкой. Это уже не шантаж. Это исполнение приговора. Самоприговора. И в этот миг Куросай, человек, который всегда мыслил на десять шагов вперед, действует на чистом, животном инстинкте. Никаких больше слов, никаких манипуляций. Он срывается с места, как пантера. Расстояние в метр исчезает за долю секунды. Его левая рука, железной хваткой, обхватывает запястье Айдена с пластиковым осколком. Не вырывает, а фиксирует, не давая сделать движение на разрезание. Правая рука Куросая прижимается ладонью прямо к режущей ране на шее, создавая сильное, давящее сопротивление, чтобы замедлить кровотечение. Теплая, липкая кровь сразу же пропитывает рукав его кимоно. Используя свой вес и силу, он буквально придавливает Айдена к койке, гася возможную борьбу. Его лицо теперь в сантиметрах от лица юноши. Его голос, всегда такой контролируемый, теперь — низкий, хриплый рык, полный не терпящей возражения ярости и... чего-то еще. Команды, отданной на краю пропасти. Приказ-крик. Куросай (сквозь стиснутые зубы, глядя прямо в его глаза): НЕТ! Он дышит тяжело, его взгляд пылает. Куросай (быстро, отрывисто): Ты не умрешь. Не здесь. Не так. Не по его сценарию. Сато! СЮДА, ЧЕРТ ПОБЕРИ! (Этот крик, полный неприкрытой ярости, разрывает тишину клиники). Дверь с грохотом распахивается. Вбегают доктор Сато и кообуны. Увидев сцену — Куросая, залитого кровью, прижимающего к койке бледного Айдена, — Сато на секунду замирает, но ее профессиональные инстинкты сильнее шока. Она бросается вперед. Куросай (не отпуская запястье Айдена и не убирая руку с шеи, говорит Сато, не глядя на нее): Он — Айден. Обрабатывай. Жив. Оставишь в живых. Любой ценой. Только когда Сато и кообуны начинают работу, профессионально сменяя его руку на давящую повязку, фиксируя голову, готовя швы и препараты, Куросай медленно отпускает запястье Айдена. Его собственная рука, окровавленная, дрожит от напряжения. Он отступает на шаг, давая медикам место, но не уходит. Он стоит, тяжело дыша, глядя на то, как Сато борется за жизнь юноши. В его глазах — не гнев, а холодное, всепоглощающее осознание. За кадром (мысль Куросая, каскад, почти срыв): Айден. Сын. Не донор. Не прототик. Хирото не отрабатывал методику на другом. Он отрабатывал её НА СВОЕМ СЫНЕ. Этот «ангел»... это и есть сам мальчик. Превращенный отцом в это... , в это страдающее существо ради... ради чего? Ради спасения, которое превратилось в вечную пытку. Его ухмылка... его ненависть к крыльям... его знание всего... Боже. Он не смеялся над нами. Он смеялся над всей этой чудовищной, извращенной шуткой своей абсурдной жизни. Куросай сжимает окровавленные кулаки. Вся игра перевернулась с ног на голову. Он смотрит на бледное, теряющее сознание лицо Айдена, и в его холодном сердце якудзы впервые за долгие годы шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее не рассчитанное сострадание, а яростное, непримиримое возмущение. Возмущение против отца, способного на такое. И против мира, который это допустил. Куросай: Но для меня ты теперь — личное оскорбление. Хирото? Я знаю, что он сделает. Он придет. Как одержимый демон. И я жду этого. Потому что он сделал ошибку. Он не просто создал оружие. Он думает, что я — гангстер, который увидит в тебе только прибыль. Он недооценил мою скуку, мальчик. Десятилетия интриг, дележа территорий, грязных денег... Это стало рутиной. Предсказуемой игрой. А ты... ты — нечто иное. Ты — живая бездна. Научный кошмар. Отец, приносящий сына в жертву своему безумию. Это... интересно. Это вызов… Ты — ключ. К человеку, который считает себя богом. Ты — его ахиллесова пята, его грех, воплощенный в плоти. С тобой я могу не просто уничтожить его бизнес. Я могу сломать его душу. Показать ему, что его величайшее творение, его собственная плоть и кровь, презирает его и выбрало меня, якудза, как меньшее из зол. В коридоре, Куросай прислоняется к стене. Он смотрит на свою окровавленную, дрожащую руку. Он понимает, что только что пересек черту. Это уже не расчет. Это личная война. Война за душу мальчика, который стал монстром по вине отца. Война против ученого-демиурга. И война с самим собой, с той частью, которая еще может возмутиться чудовищной несправедливостью.