Глава 5. Признания.

Florence + the Machine — No Light, No Light

Утро встретило его мягким, осенним солнцем. Оно пробралось через занавески и скользнуло по лицу Филиппа кривым росчерком. Молодой человек вздохнул и открыл глаза. Снился ему по прежнему тяжкий сон, в котором он путался, как муха в паутине. Было очень тяжело дышать, но когда Панфилов открыл глаза, то увидел, что светит солнце, а рядом лежит Мария. Ее теплый бок согревал его, а дыхание приятно щекотало щеку. Может быть, его фанатизм не стоил того? Может быть, стоило стать простым священником, жениться, наплодить детей и быть самым довольным человеком в приходе? Почему бы и нет? — Эй, — Филипп подул на ее лоб, в после схватил девушку и стал тискать. — Чего ты столько спишь? Мария ненавидела, когда ее будят, всю свою жизнь, но проснуться в руках Панфилова оказалось настоящим блаженством. Девушка рассмеялась, ещё даже не разлепив веки, и принялась притворно возмущаться: — Нет, ну если так будет каждое утро!.. А затем она перевернула парня на спину, а сама наглейшим образом влезла на него сверху, радостно устроившись у него на груди. — То я буду самой счастливой на свете, ты же это знаешь? Спать с девушкой в одной кровати оказалось очень приятно. Непривычно, но приятно, поэтому сумрачное настроение Филиппа, который каждый день со дня знакомства с Марией просыпался с тяжестью на сердце, немного рассеялось. Смылось и развеялось, будто бы солнце, что било в окно, слегка подсушило слезы души. — Возмутительно! — рассмеялся он. — Почему ты мне раньше об этом не сказала? Ведь для него это было важно. Невзирая ни на что. И то была чистейшая правда. Та, что так хочет скрываться за грубостью повседневности. Сербская ткнула кончиком своего носа в его, а затем невесомо чмокнула в губы. По утрам Филипп был ещё прекраснее, чем ей виделся до этого. Волосы растрепались и примялись, но все равно лежали красивыми легкими волнами, а в зеленых глазах отражалось что-то, ранее неведомое Марии. — Ты вроде говорил, что вы сегодня начинаете попозже? — лукаво спросила она, специально чуть ерзая на его теле. В глазах Панфилова зажглось озорство. То самое, что делало его черты хищными и совсем не ангельскими. — И что же ты предлагаешь? — лениво тянет он. Сербская потянулась прямо на нем, подобно спокойно урчащей кошке, и сама разулыбалась, строя из себя святую невинность: — Даже не знаю, столько всего можно предложить. И столькому тебя научить. Но да ладно, тебе не понравится — слишком порочно. Рассмеявшись, Мария сделала вид, что отмахнулась от собственной идеи, надеясь лишь раззадорить этим парня. Сейчас ее грудь покоилась прямо на его груди, а сама она смотрела на Филиппа искушающе, словно и впрямь предлагала ему то самое яблоко — хотя впервой ли? Ее рука под одеялом мягко провела по его боку, чуть царапая кожу длинными ноготками. Не больно, лишь заигрывающе, а ухмылка на губах становилась все более соблазняющей. Парень даже встрепенулся. — Нет, скажи! Чувственность пробуждала в нем желание, которое он даже не мог побороть. Да и не пытался, откровенно говоря. В глубине его зрачков разгоралось настоящее пламя, а на губах змеилась ухмылка. Прямо-таки падший ангел. — Скажи, а лучше покажи! Мария рассмеялась. — Какой прыткий! Держа одеяло на плечах, девушка медленно сползла ниже, не отрывая взгляда от Панфилова. Она крепко ухватилась за его мужское естество, принимая сходу водить ладонью вверх-вниз — нужно же разогнать кровь. — Так мы с тобой уже делали, но я решила, что ты заслужил ещё, — ее голос даже немного сел. — Но я потом затребую ответную.. услугу, понимаешь же? И сразу после этим слов девушка коснулась языком его плоти, раздразнивая желание. Нельзя сказать, что по жизни Мария так уж любила это делать, несмотря на имение вполне богатого опыта. Чаще всего она делала это лишь потому, что от нее этого ждали и хотели. Но сейчас Сербская хотела сама. И речь шла уже не о привязке к себе, нет. Ей просто хотелось сделать своему мужчине приятно. Отправить на седьмое небо, так сказать. Прикосновение ее губ было вновь таким сладостным, что Филипп не смог сдержать стона. Он запрокинул голову назад и часто задышал, силясь прийти в себя, но вместо этого голова закружилась ещё сильнее. С его губ сорвался ещё один стон, а затем Панфилов и вовсе не стал их сдерживать. Его чувствительность была раскалена до предела. Однако, он все же попытался сдержаться, когда почувствовал, что удовольствие накрывает его. Филипп мягко оттолкнул Марию, а затем уложил ту на подушки. Панфилов не знал, что ему делать, однако, очень скоро страсть ему подсказала. Филипп был очень нежным в эту минуту. Максимально нежным и ласковым. Повинуясь желанию, он старался сделать так, чтобы девушка чувствовала себя комфортно. насколько это возможно. Он очень боялся сделать ей неприятно, но очень скоро понял, что ей все нравится, и продолжил свой натиск. Марии, к ее удивлению, даже не понадобилось его направлять — для абсолютного новичка в вопросах секса Филипп оказался очень хорош. Сербская почти жалобно попискивала, прикрыв веки, наблюдая за миром, сомкнувшимся в этом молодом человеке, сквозь ресницы. Она даже и не пыталась себя сдерживать, несмотря на тонкость стен в дешевом отеле и раннее утреннее время. Пусть позавидуют, если так хочется. Не выдержал бурного удовольствия, ее тело вскоре содрогнулась, сведенное сладкой судорогой. — Иди сюда, — чуть хрипловато позвала девушка, привлекая Панфилова к себе за плечи, чтобы впиться в его губы поцелуем и позволить войти в себя. И все же Мария, как никто другой, знала разницу между тем, чтобы заниматься сексом с любимым человеком и абсолютно посторонним. Если в последнем случае ты ощущаешь все лишь на физическом уровне, то в первом чувствуешь, как искрится сама твоя душа. Сейчас, лежа под Филиппом, подаваясь вперед в ответ на каждый его толчок, Сербская знала, что это — то единение, в поисках которого она провела всю свою жизнь. И хотелось надеяться, что он тоже это чувствует. Он все ещё никак не мог привыкнуть к этим ощущениям, к движениям, которые были раньше ему чужды, а теперь снова и снова заставляли почувствовать себя другим человеком. Этот человек знал, что такое удовольствие и мог подарить его, пусть даже не всегда умело с первого раза. Но Панфилов очень сильно старался. И его старания увенчались успехом — тем, из-за которого он снова застонал, как животное, сжимая девушку в своих объятиях даже сильнее, нежели чем то нужно. — Прости, я снова что-то… Тебе не больно? Ему бы не хотелось ее боли. Не хотелось, чтобы она отдалялась от него, считая жестоким. Хотя… Как никто, Филипп знал, что уж жестокости-то в нем достаточно. Мария заулыбалась, одновременно выравнивая дыхание. Да пусть он хоть до хруста костей ее сожмёт — она будет только рада. — Нет, — прошептала Сербская, оставляя поцелуй на кончике его носа. — Все отлично. А затем она рассмеялась, продолжая гладить спину и плечи Филиппа. — Такими темпами у нас дети раньше времени появятся. Придется снова идти в аптеку. Меня тут, вероятно, уже запомнили. Чуть закряхтев, Мария вылезла из объятий Панфилова, поднимаясь на ноги, но тут же вновь протянула ему руку. — Пойдешь со мной в душ? Помогу тебе собраться потом. А хотел ли он детей? Странный вопрос. Возможно — да, но, скорее всего, ему не придется гадать, когда он уйдёт в монастырь. Мысль об этом впервые причинила ему резкую боль. Поморщившись, Филипп улыбнулся: — Ничего не имею против. Он потянулся и потискал ее за бочок, а потом соскочил с кровати. У него вдруг прибавилось сил. Да и в целом, мир будто бы засиял новыми красками.

***

Тем удивительнее было столкнуться с новостями, которые обрушились на Филиппа, когда он переступил порог семинарии. Кто-то посмел ограбить храм! Похитили две иконы — Благовещение и Страшный суд. Реликвии храма, к которым стекались паломники со всего мира. К месту преступления уже стекались журналисты, работала полиция. — Просто удивительно, как у кого-то поднялась рука, — сокрушенно пробормотал Мирослав, закончив просвещать друга о том, что тот так ловко пропустил, проспав. — Говорят, что у грабителей был сообщник из местных, — вступил в разговор Георгий — рыжеватый парень с голубыми глазами. — Не может быть! — Ну так говорят…

***

Высокая блондинка с миловидным, вполне ещё юным личиком и высоким ростом сидела на лавочке у церкви. На голове — платок, и одета она вполне презентабельно для храма, но любой бы сказал, что она в таких местах — не частый гость. То ли нервозность взгляда, то ли слишком развязная поза указывали на это. Из церковной лавки, где пробовали чай и пирожки, быстро спустился парень в зеленой толстовке и, держа стаканчики с чаем, поспешил у девушке. — На вот, держи. — Спасибо, Вить. Девушка сделала глоток и повела плечами. — И угораздило же вписаться в это. Впрочем, я рада. — Да ладно — такой репортаж можно снять! Чутье не обманывает никогда. Эти двое — журналисты, причем снимают не для федеральных каналов — давно подались на ютуб, где приманивают аудиторию перчеными фактами. Сейчас на повестке дня — разоблачение. Эти двое уверены, что настоятель сам организовал похищение с целью создать инфоповод. Тем более, что свидетель — единственный на данный момент, ученик семинарии, правда, ребята не знали кто, но узнать не проблема, когда хочешь. — Неприятно здесь, — поежилась девушка. — Да лан, Лар, боишься, что Боженька накажет? — усмехнулся Виктор. — Иди в жопу — просто холодно, и тут по-уродски. Домой хочется. Лариса зябко повела плечами и продолжила пить свой чай. — Потрись тут днем. Может чего узнаешь. — А ты? — Сменю под вечер. Мимо болтающих прошла шаркая какая-то церковная бабка, зыркнула на них и пошла дальше, картинно вздыхая. Тут было таких много. И нужно было постараться подмазаться хоть к одной. — И вот — поищу даму сердца, — хохотнул Виктор, кивнув в сторону бабки. Лариса на это и сама картинно закатила глаза. День обещал быть просто прекрасным. В кавычках, естественно.

***

Этот день стал абсолютно роковым для всех — для прихожан, для семинаристов и, в первую очередь, для отца Сергия. Факт ограбления не вызывал у него праведный гнев, нет. Скорее — глубокую боль и задумчивую печаль. Священник стоял у алтаря, и глядел на пустующие места, где раньше были иконы, устало хмурясь. Должно быть, ограбление организовали частные коллекционеры — батюшка сразу подумал об этом. К сожалению, в мире было слишком много людей, для которых вера не значила ничего, но деньги — все. Отец Сергий сейчас не думал о том, чем заменить украденное. Он бы даже помолился за души тех грешников, что совершили этот страшный поступок, но его отвлек звук тихих шагов позади. Полиция к наступлению вечера уже уехала, а храм был пока закрыт для посещений, поэтому то мог быть лишь кто-то свой. — А, Филипп, дитя, — усталая улыбка, морщинки собираются в уголках глаз. — Проходи. Суета очень действовала на нервы. И не только потому, что их с Марией могли увидеть сторонние лица. Вероломное ограбление пробудило в душе Филиппа какую-то странную тоску и боль. Будто бы оно лишило его всего того, к чему он привык, всего того, что согревало его душу. Возможно, то тоже была кара Господа за то, что он совершил такой страшный грех? Скорее всего, так и было. Скорее всего, он был виноват во всем более чем — хуже всех прочих. Хуже всех остальных. Тоска сжирала Филиппа. До такой степени, что у него сжимало сердце. Было больно и страшно. Потому что на свете ничего не было страшнее пустоты и мыслей о грядущем искушении. Панфилов так боялся сорваться в пучину отчаяния, снова сойти с ума, что готов был на многое, лишь бы ничего не ощущать. Вообще никогда на свете. Никогда на этом свете. Он поднял голову и уставился на лик спасителя, что смотрел на него во все глаза. Темные очи сочились печалью и пониманием. Может быть, Спаситель тоже думал над тем, что так заботило Панфилова? Почему бы и нет? — Батюшка, — кивнул Филипп отцу Сергию, когда подошел ближе к алтарю и увидел мужчину, — Что же это такое происходит… У меня в голове не укладывается. В уголках глаз защипало. — Бывают разные люди, сын мой, — отец Сергий понимающе и даже ободряюще положил руку Панфилову на плечо. — Кто-то дальше от Господа, кто-то ближе. Потому я и считал всегда, что тебе следует стать приходским священником. Ты очень талантливый юноша, и такие люди нам нужны. Чтобы помогать детям Господним. Мужчина совершенно не лукавил душой — он всегда считал, что самый талантливый из его воспитанников не должен уходить в монахи, как того хотел. Нечто подсказывало отцу Сергию, что парень ещё не нашел свое верное предназначение, но вскоре Бог укажет ему путь. Возможно, уже указывает, ибо.. — Что-то ещё гнетет душу твою? — проницательно поинтересовался священник. Филиппу не нравились эти увещевания батюшки. Он-то видел себя не обычным приходским священником, но как ему это объяснить? Поэтому Панфилов лишь мягко опустив голову, промолчал. Ему не хотелось споров на эту тему сейчас. Да и вообще когда-либо ещё. Просто не хотелось и все. Поэтому Филипп сосредоточился на другом вопросе — постарался как можно спокойнее обдумать то, что заинтересовало отца Сергия. — Я не знаю, — честно признался Панфилов, кривя душой. — Мне кажется, что моя жизнь ломается, как лед на реке. И ничего уже не получится так, как я того хотел бы. Мало прилагаю сил. И мало талантлив. Боюсь, что Господь не любит меня. — Господь любит все свои творения, дитя, — мягко наставлял отец Сергий. — Именно те смятения, которым ты поддаешься, идут от лукавого, а то, что заставляет твое бытие становиться светлее, и есть твой путь. Подумай об этом.

***

— Давай, Мария, хватит тут сидеть на жопе! — Оля, короткостриженная блондинка, скакала вокруг подруги. — Ты небось целыми днями свои чудесные штанишки просиживаешь в этом кошмарном номере. Угадала? Сербская хмуро глянула на явившуюся без предупреждения девушку, продолжая сидеть на кровати со сложенными на груди руками. — А ты тащилась на метро и автобусе, чтобы сходить в сельский клуб? — Когда ещё будет такая возможность? — рассмеялась Оля. — Только не говори, что сама в монашки подалась со своим попом! Ты же сидишь тут взаперти, как принцесса в башне, ожидая, когда он перестанет иконы целовать. В чем-то подруга была права — Мария, и правда, света белого не видела, тем не менее, она все же возразила: — Не правда, я иногда хожу в их сад. — Звучит потрясающе. Оля отзеркалила ее позу, глядя на Марию с явным испытующим сомнением. Она знала, что рано или поздно Сербская сломается. Любительница искать приключения на свою пятую точку. — О Боже, ладно! — и сдалась она довольно быстро. — Один вечер. Оля захлопала в ладоши.

***

Местный клуб имел название «Эдем». Едва завидев табличку, Сербская не удержалась от саркастичного: — Серьезно? — Да ты смотри, как звезды сошлись! — а Оля все хохотала и хохотала своим звонким голоском. — Сам Бог указывает тебе путь истинный! Несмотря на окружающую местность, заведение казалась достаточно приличным. Днем оно функционировало как единственное нормальное в округе кафе, но по вечерам столики убирали, освобождая танцпол. Здесь было много искусственных плодовых растений в горшках, а на стенах изображены милые ангелочки, сидящие на пушистых облачках. Должно быть, в клубе кучковалась вся живущая в городке молодежь, потому что народу собиралось много — все подползали и подползали новые люди. Под потолком кружился диско-шар, из углов били разноцветными световыми лучами специальные лампы, а звук в колонках выкрутили на максимум. Что хорошо в маленьких городах — у них соответствующий ценник на выпивку. Меньше, чем через час, Мария и Оля потратили не так уж и много, зато прилично налакались горящими шотами «b-52». Танцевать не хотелось, пока… — Боже, у них тут даже музыка не старперская! — взвизгнула от счастья Оля, когда заиграла «I wanna be your slave» группы «Måneskin». — Я рассчитывала максимум на «Руки Вверх»! Пойдем!

I wanna be your sin Я хочу быть твоим грехом, I wanna be a preacher Я хочу быть проповедником, I wanna make you love me Я хочу заставить тебя полюбить меня, Then I wanna leave ya А после – хочу тебя бросить

— Да вы издеваетесь, — пробормотала Мария. И как раз в этот самый момент на диванчик рядом с ними беспардонно плюхнулась некая девушка в цветастом парике и ободке с перламутровым рогом единорога, находу предлагая: — Девчонки, хотите развлечься? — Как? — заинтересовалась Оля, перегибаясь через Сербскую. В любой другой день Мария согласилась бы на что угодно, даже не раздумывая, но сейчас.. — Прости, трахаться ни с кем не будем, — отрезала она, следом выпивая ещё один шот. — Если не хотите, то и не надо, — рассмеялась единорожиха. — Я просто хочу вам кое-что подарить. Вы мне понравились. Странная, но привычная миру подруг особа положила на стол две таблетки с выгравированными смайликами, подмигнула девушкам и, все так же задорно хихикая, поднялась на ноги и скрылась в толпе, точно яркий мираж. Распространительница. — Экстази! — обрадовалась Оля и, даже не думая, проглотила свою таблетку. Заметив, что Мария замешкалась, подруга ткнула ее локтем в бок. — Когда это ты отказывалась? — Я не знаю, Оль.. — Никто ни о чем не узнает, — перебила подруга. — Мы в этих делах опытные. — Все равно.. — А ну прекрати! Ты сама мне сказала, что этот твой Фил в монахи собрался. Это все не продлится долго, а ты уже лишила себя всего привычного уклада жизни ради него. Я не настаиваю, но подумай: мы красивы и молоды. Когда тусить, если не сейчас? Мария вздрогнула от ее слов. Филипп, и правда, не давал ей никаких гарантий. Более того — прямым текстом говорил про монастырь. Она сама не хотела быть такой — жалкой тусовщицей, не видящей конца и края. Но внутренние масштабы зудящей пустоты и мокрого, липкого страха толкали на безрассудства. Вздохнув, Сербская кивнула и проглотила таблетку.

***

И снова ему нечего было сказать на слова отца Сергия. Ничего, потому что по сути тот был прав — если бы Господь указывал на его путь, то несомненно, делал бы это через свет, но никак не через боль и тьму. А боль и тьма в его случае явно не носили имя «Мария». Да, когда-то она вовлекла его в грех, но сейчас же все было иначе. Рядом с ней он словно преображался, хотя и не делал для этого что-то особенное. Тени от огней свечей плясали на расписных стенах и сводах церкви. Отец Сергий ощущал некое странное подозрение, словно он что-то упускает. Он слишком хорошо знал этих детей. Панфилов хотел ответить на слова батюшки, даже речь приготовил, усиленно размышляя о том, что сказать и как, однако его прервала трель телефонных уведомлений. Батюшка мог бы и пожурить его, но не стал — не такой уж он человек. В его глазах лишь вновь заискрились смешинки, когда он мельком увидел сообщения. Мария: «Ты брсишь меня, да??» Мария: «сКажи лучше честно и сразу» Мария: [Голосовое сообщение] Судя по тексту, девушка была явно не в себе. Смутившись, Панфилов попытался исправить положение: — Это Мирослав. Ему что-то надо… — Да-да, иди, мальчик мой, — махнул рукой отец Сергий, пряча улыбку. Панфилов буквально выбежал из церкви, строча сообщения. Филипп: «Что такое? Ты где?» Мария молчала. Тогда Филипп врубил голосовое, где в числе прочего девушка заявила, что находится в местном клубе. «Черт», — Панфилов был просто в ярости. Заснув телефон в карман, Филипп буквально побежал туда, где отжигала блудница. Уж он то знал, на что способны местные.

***

— Я знаю, ты ничего мне не обещал, знаю, — еле двигая языком, Сербская записывала ещё одну «голосовуху» в туалете «Эдема». — Но мог бы тогда сразу сказать нет! Я так тебя люблю, ты понимаешь? Понимаешь же? Мне ничего больше не надо, только чтобы ты любил меня в ответ. Так что если этого не пред… не предвидится, убей меня сразу, не жалей! — Родная, — рядом ее за плечо тормошила округлившая глаза Оля. — Родная, пойдем, тебе лучше в отель. Или хочешь, вместе поедем ко мне? — Нет! — остервенело замотала головой Мария. — Пусть он мне все скажет! Сегодня! — Да ты же невменько.. Вздохнув, Оля кое-как отлепила подругу от стены, когда из одной из кабинок туалета вылезла все та же девушка, подарившая им волшебные таблетки, вот только уже без парика и с размазанным макияжем. Блевала что ли? Оле пришлось практически тащить Марию на улицу, хотя она и сама сильно шаталась. Вне клуба в их лица тут же ударил промозглый ветер, чуть отрезвляя, но, тем не менее, не до конца. Здесь терлось много таксистов из национальных меньшинств, сально поглядывающих на выходящих девушек, но все, чего сейчас хотела Оля — скорее нырнуть в свою теплую постель, так что ей было уже плевать. Она договорилась с одним из водителей, чтобы тот доставил их обеих в Москву за кругленькую сумму, о которой нетрезвый мозг сейчас тоже не заботился. — Мария! — позвала она. — Мария, давай! Обернувшись, Оля обнаружила Сербскую сидящей на парапете и размазывающей по лицу слезы. — Ну серьезно что ли? — Я никуда не поеду! — голос Марии едва не сорвался. Он успел как раз вовремя — ещё немного и Мария бы уехала. Возможно, даже навсегда — от этой мысли Панфилову стало не хорошо. Даже очень не хорошо. Он разозлился, и когда Мария посмотрела на него, оказавшись близко, схватил девушку за руку. Не сильно, но ощутимо. — Куда ты собралась? Мы уходим! — зашипел он, буквально таща девушку за собой. Но та не особо сопротивлялась хотя бы сейчас, и это немного успокаивало парня. Может быть, они на глаза никому не попадутся? Может быть все пройдёт более или менее гладко? — Что ты устроила?… Да куда ты? Зачем это все? И что ты мне понаписала? Ему было неприятно сознавать, то, что на вопросы Марии у него уже есть ответ. Спасибо за то отцу Сергию. Сербская шла за парнем, продолжая шмыгать носом. Оля права — состояние у нее совершенно невменяемое. Хотя, наверное, оно у нее такое по жизни, потому что злость Филиппа внезапно согрела ее сердце. Так ему не все равно? Осознав эту мысль, Мария разрыдалась пуще прежнего, вот только на этот раз от облегчения, и бросилась ему на шею. — Я тебя люблю, — почти хныкала она, вися на Панфилове. — Так сильно люблю. Я думала, ты уйдёшь от меня в этот свой монастырь, и я.. Я не хочу быть без тебя. Отказываюсь. Ещё эта Оля ей плешь проела. Но благо, сейчас подруга замешкалась, завидев происходящее, и решила уехать одна. И слава богу. — Почему ты решила… Подожди, не кричи так… Почему ты решила, что я тебя не люблю? Это же просто глупо. И что я тебя брошу… Я как раз хотел сказать… Слова отца Сергия снова эхом прозвучали в его голове. Снова и снова, как наваждение. И это было даже приятно, словно за этими словами была какая-то поддержка, которую ранее Филипп не ощущал. — Что, возможно, не уйду в монастырь. Но я пока не уверен, особенно если ты будешь так себя вести. Он ведь ничего не обещал ей сейчас. Ничего. Но с другой стороны это было не совсем правдивым, так как вот только что Панфилов дал девушке надежду. Они вместе шли по дороге к отелю, и руки Филиппа держали девушку крепко, дабы та не упала. По пути им попадались редкие прохожие, один из них даже остановился, засунув руки глубоко в карманы. Сейчас Панфилову было совершенно наплевать на всех.