Глава 6. Страсти Христовы.

Это утро было не таким радостным, как предыдущее — давал о себе знать выпитый алкоголь. Действие таблетки сошло на «нет» после сна, но вряд ли такое прокатит с выпивкой — уж Мария знала. Ее страшно мутило, а то, что за окном ещё не встало солнце, лишь добавляло сюрреализма в этот момент — вокруг темно, и все кружится. Девушка смачно промычала, приложив ладонь ко лбу, словно в лихорадке. К сожалению, воспоминания о прошлом вечере не отбило, как такое часто с ней бывало. Сербская прекрасно помнила все, что учудила. Ещё и лицо с глазами опухли и болели от пролитых слез. Как оказалось, время только ползло к пяти утра. Мария помнила, что, пока она то дремала, то нет, Филипп долго не спал. Курил, смотрел в окно, подтыкал ей одеяло. Какой стыд. А ещё она помнила, что ему рано в семинарию, так что старалась не будить раньше положенного времени — и без того тошно. Тем не менее, парень открыл глаза. Видимо, из-за ее возни. Блядство. — Ты сильно на меня злишься? — не своим голосом спросила Мария, хрипя и отчего-то звуча на пару тонов выше. — Прости меня пожалуйста. Оля убедила меня, что… В общем, я не хотела. Я так сильно боюсь тебя потерять, и.. В итоге девушка осеклась и замолчала. Все время, когда Мария спала, Филипп не сомкнул глаз. Поведение девушки было вопиющим, однако, он все же постарался сдержаться. Она была явно не привыкшей к другому образу жизни и, соответственно, не могла сразу настроиться на что-то иное. Но понимать что-либо — это одно, а вот ощущать — совсем другое. И Панфилов попал в эти ножницы из чувств без возможности легкого исхода. Может быть, лучше бросить все и уйти? Нет, это не выход. Многие вещи были не выходом из ситуации. Но что поделать? В конце концов, парня сморил сон. Он впал в забытие и очнулся только тогда, когда Мария «ожила». — Нет, не очень, — отозвался Филипп морщась. — Но признаюсь — вчера это было жестко. Он усмехнулся: — «Жена, которую Ты дал мне в спутницы, дала мне плоды этого дерева, и я ел их» — промолвил человек, — процитировал Филипп Библию. Панфилов протянул руку к Марии. — Ты меня не потеряешь. Теперь уж точно. Сербская облегченно выдохнула, тут же ныряя в объятия молодого человека, чтобы уткнуться носом в его грудь. Тепло его тела приносило ей пьянящее умиротворение, к которому было легко пристраститься, как к наркотику. Хотя — она уже, учитывая, в какой ситуации девушка оказалась. — Прости меня, это было глупо, — признала Мария. — Я привыкла решать вопросы именно так. Чуть что напиться, принять что-то, возможно, даже причинить себе вред. Я привыкла выводить на эмоции и манипулировать, чтобы меня любили. Но с тобой я так не хочу. Я хочу быть настоящей собой и даже лучшей версией. Я буду стараться, я обещаю. За окном бушевал и завывал ветер, ветви ближайших деревьев царапали стекло. Но Сербской было хорошо и уютно с Филиппом. Так, словно она впервые в жизни обрела дом. Тот самый дом, который искала годами, как слепой бездомный котёнок, которого все отшвыривают в сторону. Теперь же.. Теперь этого котенка забрали с улицы и напоили тёплым молоком. — А ты? Это правда, что ты сказал мне вчера? Ты решил так.. Из-за меня? Сердце забилось сильнее, но при этом более глухо, пока Мария ожидала ответа. Он порывисто обнимает ее, привычно сжимает в объятиях. В этой борьбе победила она, а не он. Но, может быть, в этом нет ничего плохого? Может быть, так и должно быть? Отец Сергий прав, пусть даже его правота разбивалась об острые углы сознания Панфилова. Обломки его когда-то слишком крутого «я». Эгоизм застилал глаза и всякое такое… — Можно сказать и так, но... — Филипп улыбнулся. — Я могу ещё передумать. Глядя на твое поведение. Да, передумает он, конечно. — Ты же не считаешь меня слабаком? — вдруг спрашивает Панфилов, став на мгновение очень серьезным. Мария хотела было рассмеяться и пихнуть парня, но смена его тона заставила ее нахмуриться и проникновенно посмотреть в его глаза. — Нет. Я считаю, что ты очень сильный, если выбираешь вместо покоя, который искал в монашестве, борьбу. Наоборот, если бы ты решил все бросить и скрыться в монастыре, это была бы трусость. Я так считаю. Остаться в миру означает ежедневное сражение, так что в моих глазах ты — храбрый воин. Со всей нежностью улыбнувшись, девушка потянулась и поцеловала Филиппа куда-то в бровь. Вот это — ее любимая часть похмелья. Размышлять и говорить о высшем. — У каждого из нас есть свой бес. И прятаться от него нет смысла. Нужно давать отпор. Но вот сильным Филипп себя не чувствовал совершенно. То, что он отступил от своей мечты, виделось ему удивительной слабостью. Такой, которая портит все на свете — в том числе замутняет душу и смущает разум. Но как объяснить это Марии? Она должна была его понять, потому что сама испытывала подобное, но и только то. Плакаться об этом сейчас ей смысла не имело, ибо девушка могла предвзято оценить то, что услышит. — Я не хочу более видеть своего беса, — прошептал Панфилов, стараясь говорить, как можно мягче. — Мне кажется на это у меня нет сил. Он вздыхает, а затем осторожно касается губами щеки девушки. — Больше не доводи себя в таких местах до подобного состояния, — ласково треплет он ее по волосам. — Мне страшно за тебя. — Ну, а это мой бес, — пожала плечами Сербская, улыбаясь, но отчего-то чувствуя горечь. — И его смог прогнать ты. Но я тоже чувствую, что он постоянно рядом, постоянно шепчет, что все сломается, что мне снова будет больно. Что мне нужно убить себя. Поверь, и такое было. Мария вытянула руку, указывая на шрамы на запястье. — Я не хочу, чтобы это повторилось, но и на тебя ответственность вешать не буду. В том смысле, что я должна справляться со своими демонами сама. Но если ты будешь рядом.. Это вдохновляет меня и заставляет хотеть жить. Иметь возможность каждое утро смотреть в твои сонные глаза, чувствовать твои объятия каждую ночь. Я поступлюсь чем-то привычным для себя ради этого, потому что я люблю тебя. Всем приходится идти на некоторые жертвы. Панфилов слушал Марию, и находил ее слова удивительно честными и правдивыми. Как говорят — от души. От души он чувствовал себя открытым перед ней, как книга. От души он понимал, что для него значит ее любовь, а значила она для него не мало. Филипп чувствовал удовольствие от того, что девушка говорит ему все это. Ещё немного, и он готов был сказать ей все это вслух, но передумал в последнюю минуту. Все равно у него не нашлось бы правильных слов. У него ничего бы не нашлось, что прозвучало бы сейчас достаточно правдиво. — Обещаю тебе, что буду бороться с этим бесом — прошептал он. И сдерживать своего. Хотя своего Филипп ещё не до конца узнал. — Я поговорю с отцом Сергием. О нас, — тихо говорит Панфилов и упрямо смотрит прямо в глаза Марии. Когда Сербская услышала это, в уголках ее глаз вдруг защипало, и даже нижняя губа задрожала. Она понимала, что с этим парнем все будет куда серьёзнее, чем с прочими, и была к этому готова. Не просто готова — она была счастлива! Ведь, признаться, Мария ничего не желала так страстно, как быть с тем, кого любит, на всех уровнях. И свадьба, и даже венчание ее не пугали, а только радовали. Ради такого она даже уверовать готова. Вот так — та, что то строила из себя карьеристку, то безмозглую распутницу и тусовщицу, просто искала свою семью. Мария всхлипнула и, вновь прижавшись к Панфилову, прошептала: — Спасибо. Небо на востоке потихоньку окрашивалось из черного в серый, что означало скорое пробуждение городка и остальных учеников семинарии. Значит — Филипп скоро уйдёт. И тогда Сербская вспомнила про ещё одну вещь. Она резво высвободилась из объятий юноши и вскочила с кровати, игнорируя головную боль и легкие «вертолеты». Так и бегала из угла в угол номера в одних трусах, ища рюкзак, а затем, найдя, выудила из него разноцветный перламутровый нож-бабочку. — Вот! — радостно рассмеялась девушка, все ещё гнусавя и шмыгая носом. — Я слышала, кто-то ограбил храм, и он из ваших был свидетелем. Об этом много где уже трещат. Мария вновь заползла на постель и протянула свою находку Панфилову. — Он пережил со мной некоторое дерьмо. Носи с собой, хорошо? Раньше Филипп не так уж часто встречал рассветы, поэтому, кидая быстрые взгляды в окно, не мог не восхититься красотой божьего утра. На душе вдруг сделалось так легко и спокойно, что у юноши даже плечи расправились. Вот, что любовь сделала с ним — удивительно, на что способны чувства. — Зачем это? — смеётся Панфилов, но нож все-таки берет. Эта забота трогает его до глубины души. Раньше не не чувствовал себя настолько нужным кому-то. А сейчас хватил этого до краев — и напился допьяна. Филипп затаскивает девушку снова в кровать. Звонко целует в губы, когда та оказывается снова рядом с ним. Его глаза сияют, когда юноша глядит на нее, и даже вечная морщинка между бровей разглаживается. — Спасибо за нож.

***

Впервые в жизни Панфилов не подготовился к уроку. И это было ужасно, потому что таким нервозным парень уже давно себя не чувствовал. Ему казалось, что все в аудитории смотрят на него, а некоторые — торжествуют. Ему в буквальном смысле слова чудились шепотки и смешки за его спиной. А, может быть, и не чудились? Может быть, он, действительно, слышит все это? А, может быть, разум застилает боль и раздражение? Филипп шумно и раздраженно вздохнул. Один из преподавателей, протоиерей Николай, практически влетел в аудиторию — не самое спокойное поведение для его чина, но повод, однако, был. — И так, дети мои, — пытаясь скрыть то, как сильно он запыхался, начал мужчина. — Все помнят, что сегодня нас навещает патриархия в связи с недавним ужасающим происшествием? Семинаристы закивали — все, кроме одного. — Елисей, ты готов? — уточнил протоиерей Николай, причитая. — Именно ты сегодня представляешь нашу семинарию. Такая гордость. Когда отец Николай объявил о визите из патриархии, внутри Филиппа поднялась волна головокружительной надежды. Ведь это означало то, что этот визит может сыграть ему на руку. Если его выделят, то запомнят, а там — дело в шляпе. Потому, когда отец Николай взглянул на своих студентов, Филипп даже приосанился, а когда протоиерей объявил Елисея — Панфилов замер от шока. — Что? — выдохнул парень, уставившись в одну точку. Этого просто не могло быть. Не могло. Воскресенский, скромно просияв, кивнул уже сам. Учитывая все недавние события, он был уверен, что заслужил это — даже в этом светлом парне проросли семена гордыни, что засеял явно лукавый. В конце концов, это не он водил пьяных девушек под ночь по улицам. Как выяснилось вчера, когда Елисей шел обратно в общежитие после того, как в очередной раз давал показания в полиции. Тем временем преподаватель уже немного пришел в себя и бродил между рядами, перечисляя оценки за недавнюю работу по догматическому богословию. — Филипп, — протоиерей Николай, едва заметно нахмурившись, покачал головой, когда обратил свой взор к ученику. — Тройка. Не похоже на тебя. Пальцы Филиппа дрожали, поэтому он почти сразу же сцепил руки на коленях. Со стороны было видно, как он побледнел, хотя внутри него пылало пламя пожара. Губы Панфилова предательски вздрогнули, когда ему объявили о плохой оценке. Тут он уже понимал, что действительно виноват, но этот штрих довершил картину происходящего. Злобная судорога исказила губы молодого человека. Он зыркнул на Елисея и покорно склонил голову перед отцом Николаем. — Я все сделаю, чтобы исправить положение, отче. Все.

***

В перерыве Елисей, как и всегда, собирался порисовать в уже полюбившейся ему беседке в саду. Ещё стоит позвонить родителям, дабы рассказать о своих головокружительных успехах на новом месте. Мог ли Воскресенский только подумать, что добьётся подобного всего за одну неделю? Бредя между деревьями, парень осознавал, как горд собой и счастлив. Вот только не суждено ему было оказаться здесь одному. В беседке уже находился Панфилов. Интересно, он тут просто так или снова ждёт ту особу вызывающего вида? Отчего-то Елисей даже неодобрительно запыхтел, прохода внутрь и садясь на свое обычное место. Сегодня он отсюда не уйдёт, даже если они вновь его погонят. — Утро, — поздоровался он, кивнув и доставая изрисованные листы из папки. Эскиз медальона с Девой Марией был готов на девяносто девять процентов — оставалась последние штрихи. Чтобы прийти в себя, Панфилов решил прогуляться по саду. В эти часы там никого не было, и Филипп в одиночестве бродил по дорожкам, чувствуя, как внутри него пожар сменяется лютой тоской и обратно. Разрозненные мысли то вспыхивали, то гасли в его сознании. Лица отца Николая и Елисея роились перед ним, как жалящие пчелы. Несомненно, то было наказание за беспутную жизнь. Сомневаться не приходилось. Виноват, о как он виноват, что пустил жизнь свою под откос. Теперь уже ничего не исправить. Говорят, что уныние — страшный грех. Вот и грех Филиппа был страшен. Оставалось лишь молить Господа Бога о прощении. И Панфилов молил. Беззвучно он взывал к Господу, но не слышал его, как слышал раньше. В ужасе, в странной немоте своей, Филипп добрался до беседки. Елисей считал ее своей, но, на самом деле, она была их с Марией. Мария… Филипп не винил ее, нет. Только себя. И теперь ему предстояло сказать ей… Пальцы неосознанно сжали в кармане подаренный ею нож. — Филипп, — заговорил Елисей, отчего-то не сдержавшись. — Я должен тебе кое-что сказать. Вчера я видел тебя с той же девицей, что и тогда в этой беседке. И мне кажется, нет, это мой долг — наставить тебя на путь истинный. Как брата своего. Мне говорили, ты собрался в черное духовенство? А даже если и нет.. Эта барышня явно не сможет стать хорошей женой священника. Она вообще православная? Ты совершаешь большой грех. Воскресенский не лукавил, он, действительно, верил в то, что говорил. Тем не менее, что-то в нем заставляло верить в свою правоту, и в то, что он просто обязан сказать все это Филиппу. Спасти его грешную душу. Его лицо напоминало лик архангела, который пришел, чтобы поразить грешника. И Елисей разил. Его слова сокрушительно действовали на Филиппа. Пламя снова вспыхнуло, да с такой силой, что в глазах Панфилова все зажглось алым огнем. — Ты… Да как ты смеешь! Все произошло за долю секунды. Рука Филиппа дернулась, он выбросил ее вперед, все ещё сжимая нож, и вонзил тот в шею парня. Пальцы Елисея разжались, и на пол беседки посыпали рисунки. Лик Божьей матери залила кровь.

***

Даже в обед Мария продолжала мучиться от последствий похмелья — девушку то мутило, то бросали в жар, холод и обратно. Как хорошо, что она, наученная опытом, запаслась таблетками на такие случаи. И от головной боли, и от тошноты. И даже тем мерзким гелем, который должен очистить ее организм от токсинов. Сербская как раз принимала его и морщилась от отвращения, когда в ее дверь заколотили с такой силой, что та затряслась, а сама Мария чуть не подавилась. — Господи.. — прохрипела она. Так и зубы можно о ложку сломать. Однако, когда она открыла дверь, все ещё возмущение разом испарилось. На пороге стоял Филипп с практически бешеным взглядом. Растрепанный и тяжело дышащий. — Заходи, — пролепетала Мария и взяла его за руку, затаскивая в номер. Но что-то было не так — его ладонь оказалась липкой. Сербская недоуменно посмотрела уже на свои пальцы и увидела то, от чего внутри похолодело — на них отпечаталось что-то темно-алое. Кровь почти свернулась, но… Девушка с ужасом принялась осматривать Панфилова и уже тогда заметила мелкие брызги на его лице, подряснике и кителе. Ее руки задрожали — как и губы. — Что.. что случилось? Он даже не осознал того, что сделал. Поначалу. Тупо смотрел на деяние рук своих и молчал. Тело Елисея грузно лежало у его ног. И, откровенно говоря, это было страшно. И совсем не так, как то было показано по телевизору или описано в книгах. В ужасе Филипп взглянул на лик Богородицы. Руки Панфилова были все в крови. Липкой и страшной. Но затем его накрыл страх. Парня заколотило так, что лязгнули зубы. Молодой человек понял, что у него два пути — или бежать сознаваться, или попытаться выкрутиться. И Филипп выбрал второе. Взяв тело Елисея за подмышки, он потянул его за собой оставляя кровавый след. Стер отпечатки пальцев. Все равно ему теперь спасения не было. Тело найдут. Так может быть подумают, что это те же воры, пришли прикончить свидетеля… Дай Бог! Панфилов слышал в одном разговоре, что свидетелем был именно Воскресенский. Покончив с этим, он буквально ломанулся через кусты, даже не понимая, куда конкретно идет. А шел он понятно куда… На пороге номера Марии, Филипп буквально дрожал. А когда та открыла дверь, ворвался внутрь. — Случилось… Я… Ударил Елисея ножом. Это сделал я. Филипп сел на кровать и закрыл лицо руками. Сербская же так и стояла на месте, вперившись в парня ошалелым взглядом. Он сделал.. что? Но затем мозги лихорадочно заработали, несмотря на то, что тело все ещё тряслось. Марии все равно — она должна защитить любимого человека. Так что она буквально ломанулась к Панфилову, садясь перед ним на корточки. — Эй, эй, посмотри на меня, — теперь кровь была размазана по его лицу. — Соберись. Скажи мне, тебя кто-то видел? Он умер? Где тело? Ты стер отпечатки? Заваливая парня вопросами, Мария, уже совершенно не боясь испачкаться, взяла его лицо в свои ладони. Шок всегда заставлял ее начинать группироваться и действовать как можно скорее. Его руки буквально ходили ходуном. Он дрожал так, что нельзя было даже разобрать то, что шепчут его губы, а шептали они одно — проклятие. Он был Каином, убившим своего брата Авеля. Проклятым во веки вечные. Но из сумрака его вытащил голос Марии. Она буквально обрушила на него поток вопросов. И этим кое-как привела в чувство. — Я не знаю… Я постарался все стереть, а потом… Потом просто бросил его за беседкой. Меня никто не видел. Повинуясь все тому же страху, Панфилов дёрнулся на встречу девушке, и порывисто ее обнял. Мария в ответ сжала его плечи, слегка растирая их ладонями. — Хорошо, — шептала она с облегчением. Таким, насколько возможно в подобной ситуации. — Я рядом, ты не один. Мы обязательно справимся. Сербская ведь не на простого клинического психолога училась — на судебного. Ее факультет юридической психологии многое ей дал, в том числе — практику в тюрьмах и полиции. Уж кому, как не ей, знать, как много убийств остаются нераскрытыми. Конечно, они будут стараться как можно скорее найти виновного, потому что рядом трется можно журналистов после ограбления, но… Ограбление! — Эй, скажи мне, — Мария заглянула Панфилову в глаза. — Получится связать убийство с ограблением? Если так, то все хорошо, верно? Сербская наслышана о том, как пустить следствие по ложному следу. Практическое мышление как оно есть. Филипп попытался сделать глубокий вдох. Так, может быть, он сможет прийти в себя? Хотя бы чуть-чуть, пожалуйста. — Я не знаю, возможно… Возможно, да. Его мозг вдруг начал лихорадочно обрабатывать ту информацию, которую дала ему Мария. Это ведь выход… Да, это выход. — Что… Что нужно для этого сделать? — Нам нужно вернуть тебя в семинарию. Прямо сейчас. До начала следующей пары. Как хорошо, что подрясники у семинаристов черные. Мария поднялась на ноги и побежала за перекисью и ватными дисками, принялась стирать кровь с лица Филиппа, с рук, оттирать ее от одежды. Перепачканная вата комками разбросана у ее ног. — Соберись, никто не должен тебя заподозрить, понятно? — девушка потянулась к Панфилову и поцеловала в губы. — Нож отдай мне. Никто ведь не знает о нас с тобой, да? Вот и хорошо. Он будет против, но она готова даже подставить кого-то, если понадобится. И у Марии есть план как.

***

Она уже не раз видела этих двоих. И выдали журналисты себя легко — приняв Марию за простую прохожую, снимали свой ролик на фоне церкви. Услышав обрывки речи высокой блондинки, Сербская сразу поняла, что стервятники расследуют ограбление. И они явно что-то выяснили, раз терлись здесь уже третий день. Необходимо было притвориться той, кем Мария не является — богобоязненной прихожанкой. Хорошо, что она купила вменяемый платок, который теперь завязала так, чтобы волос не было видно вовсе. Длинное платье ниже колен, довольно строгое, плащ — и вуаля. Без макияжа девушка умела выглядеть очень даже благочестивой. Взяв с собой хлебные горбушки, она присела на лавочку около церкви и принялась кормить голубей крошками, выжидая. Потрясающе скучное занятие, но что поделать? Ведь наживка сработала. Очень скоро Мария боковым зрением заметила движущуюся к ней фигуру того самого мужика-журналиста. Должно быть, решил сразить юную девушку своим обаянием, дабы что-то вызнать. Отлично. Виктор уже вконец заебался от всей этой котовасии с попами и их прихлебателями. Ему надоело смотреть на то, как толпы людей занимаются какой-то херней. Хотелось домой — есть фастфуд и пить вино, а не это вот все. Однако, Лариса будто бы зафиксировалась на всем этом бреде и совершенно была уверена в том, что необходимо ввязаться в расследование, а не поснимть и уехать, сваляв на коленке «репортаж из желтого дома». Вот и сейчас они терлись возле храма, немая происходящее, как вдруг Лариса увидела девушку, одиноко сидящую на лавочке. Кивком головы она показала на нее, и, вздохнув, Виктор потопал выполнять задание. — Добрый день, — вежливо поздоровался он. — Отдыхаете? А я вот уже пару дней не отдыхал. Виктор немного помолчал. — Вы здешняя? — Да, — улыбнулась Мария, еле содержавшись, чтобы не добавить «милок», но решила, что это будет совсем уж по-старчески. — Переехала какое-то время назад, чтобы быть поближе к приходу. А вы? Вы паломник? Она тяжело вздохнула. — Слышали уже о недавней трагедии? Ох, что же теперь делать? Кто мог покуситься на святое? Вы не представляете, как я сокрушена. И мальчики тоже места себе не находят. Подрабатываю в семинарии на кухне, так больно видеть их скорбные лица. Лучше сразу заговорить зубы. Виктор сам нашел выходы на нескольких антикваров, узнав, что одному поступил заказ на некие иконы, которые было очень трудно достать. Дураку было понятно, что речь шла об этих самых. Но ничего нового журналист не узнал, кроме разве что важной мелочи — судя по всему, наводчик находился среди семинаристов. Забавная подробность. Виктор сделал сочувствующее лицо. — Да, я знаю, что мальчики так расстроены. Бедные дети. Он улыбнулся. — Раз уж вы работаете… Не подскажете мне, как мой племянник? Рыжий такой пухляк? Мы с его матерью немного повздорили, но я у парня единственный взрослый друг — отец-то умер. И дальше, и дальше. Сплошной пиздежь в исполнении Виктора было легко и приятно слушать. Рыжий пухляк? Как хорошо, что на досуге Мария поспрашивала Филиппа о его однокурсниках. Больше он, конечно, говорил о Мирославе, но и соседа его, благо, упомянуть не забыл. Так они подозревают его? А ты ври, ври, журналюга. Поможем друг другу. — О, Петька-то? — по-доброму хохотнула Сербская. — Петя хороший мальчик у вас. Задиристый немного, но кто без греха? И только Мария хотела сказать что-то ещё, как вдруг в саду раздался почти истерический крик.