Глава 7. Свобода воли.

Marilyn Manson — Godeatgod

Его ждали в самом дальнем углу сада. Почти что у храмовой стены. Забавное совпадение. К нему пришел человек от Евгения Михайловича — так представился Петру адвокат-представитель человека, который желал купить иконы. Петр в самом начале и не хотел ничего — просто думал подзаработать. А потом все как-то закрутилось… И вот теперь он стоит, а ему в руки передают конверт, и все как будто так и надо. На душе немного гадко, но пусть, потом забудется. — Просили передать, что очень благодарны, — худой мужчина улыбнулся. Петр кивнул и обрадовано стал пихать в карман конверт. — Если что — всегда помогу. Он развернулся и быстро пошел назад. Решил срезать через кусты, чтобы его никто не увидел. И вот тут-то он совершил ошибку, потому что в поспешности своей споткнулся и упал, а упал он прямо на что-то или кого-то… Холодное и одновременно мягкое, но не совсем. Петр уставился на бескровное лицо Елисея с огромной раной на шее и заорал. Так, что на его крик сбежались. Кровь сокурсника текла по его рукам, скользкая и тяжкая. В ужасе Петр пытался оттереть ее, но та была слишком липкой для этого, и отчетливо пахла железом и гнилой землей. Мария ринулась в сад, даже на раздумывая, как и журналист, сидящий до этого рядом с ней. Едва не путаясь в юбке, она умудрилась быть ни чуть не медленнее мужчины. Тело обнаружили? Неужели тело нашли? Сердце колотилось как сумасшедшее. Сербская увидела пухлого и рыжего парня, который еле поднялся на ноги и продолжал вскрикивать, отчаянно пытаясь избавиться от кровяных ошметков, но в итоге лишь блеял и пачкался сильнее. На губах Марии сама собой появилась ухмылка — как хорошо все складывается. Обычно подозревают в первую очередь того, кто обнаружил труп. Из кустов торчали ноги, и, посмотрев на них, девушка вздрогнула. Это тот самый человек, которого убил Филипп. Убил. Но не стоит об этом думать, верно? Нужно думать о том, как спасти того, кто жив. Ее парня. — Это ли не ваш племянник? — Сербская не удержалась от ехидства, обращаясь к бледному, но явно взбудораженному журналисту. Тот ничего ей не ответил, да и словно не слышал ее вовсе. А затем к месту происшествия стали стекаться и остальные семинаристы, в числе которых девушка увидела и Панфилова. Она еле поборола желание кинуться к нему прямо сейчас. — Вызывайте полицию! — крикнул Мирослав, бросаясь в кусты. — И скорую! О, дорогой, Елисею уже не помочь.

***

День вышел, очевидно, сумбурным. Показания принимали у всех, кто находился рядом — в том числе и у Марии. Она знала, что журналюга не сможет выдать ее, так что решила не выдавать его в ответ и просто сказала, что является паломницей. Всегда хорошо прикинуться глубоко верующей. С ней говорили от силы десять минут, в то время как на семинаристов потратили весь день. Петр из-за встречи с заказчиком не имел алиби — его даже не было на паре. Ох, как хорошо находиться в месте, где, видимо, даже не слышали о камерах видеонаблюдения. Сербская же все равно не находила себе места. Она старалась не писать и не звонить Филиппу на случай, если у них изъяли телефоны, потому просто изводилась в номере. Так что, когда раздался стук в дверь, Мария тут же ее распахнула, по пути споткнувшись и ударившись об угол кровати. — Ну что? — выпалила она, скрюченно потирая ушибленную ногу. Все складывалось как нельзя лучше. Словно бы, занявшись этим, Мария заручилась поддержкой лукавого. Судя по тому, что слышал Панфилов, в случившемся обвиняли Петра. У парня не было алиби, ко всему прочему тот очень странно себя вел, а в довершении всего — у него обнаружили конверт с большой суммой денег, происхождение которого было неизвестно. Следователи, которые занимались этим делом, были в восторге. Журналисты мигом стали писать о Божьей каре и семинаристе-маньяке. Все были довольны и счастливы — кроме патриархии и Филиппа. Первые отбивались от внимания «мирских», а последний — не знал, что ему делать. Совесть мучила его безумно. Страшно. Он не мог найти себе места. Не мог думать, дышать, говорить. Только не здесь, только не сейчас. Ноги сами понесли его к Марии, когда следователи закончили первый допрос, и потрясенные семинаристы поспешили убраться в свои комнаты. Когда девушка открыла ему, Филипп все ещё глядел на нее безумным взглядом. — Как ты? — он вошел в комнату и потерянно огляделся по сторонам. Нет, он все-таки должен это сделать, как бы не хотел обратного. — Я… Я хочу сказать тебе кое-что, — голос Панфилова был сух, в взгляд воспален. — Я считаю, что теперь проклят. Проклят, понимаешь? И у меня только один выход из ситуации. Понимаешь, какой? Чего? Что он несёт? Мария непонимающе и нервно улыбнулась, но улыбка эта быстро сползла с ее губ, стоило ей начать осознавать смысл сказанных им слов. Внутри все сжалось, а затем ухнуло вниз грузной кучей, желая утащить за собой и девушку. Коснувшись района солнечного сплетения, где болело сильнее всего, Сербская еле удержалась, чтобы не рухнуть на пол. — Да, я поняла, — в тон ему ответила она. — Это значит, что ты пизданулся. А ещё — что ты лжец. Дыхание участилось, ведя следом за собой истерический припадок. Как собачку на веревочке. Мария пыталась сглотнуть ком в горле. — Идиотка, — выдохнула, почти выполнила девушка, смотря куда угодно, толко не на Филиппа. — Поверила тебе. Оля была права, между нами всегда будет стоять твой Бог. У нас просто разные приоритеты. Ей хотелось сказать ему очень много. Хотелось материться и колотить вещи, дать Панфилову пощечину, похожую на то, что только что дал ей он своими словами. Но унижаться ещё сильнее смысла не было. Она и так чувствовала себя самой опущенной из опущенных. Приехала, как дебилка, сидела одна в номере целыми днями, чувствовала вину за свою выходку с клубом. Мария ведь только сейчас осознала, что в ответ на все ее признания Филипп ни разу так не сказал, что тоже любит ее. Он любит лишь одно — то, чего не существует. А ещё себя. Но не ее. — Уходи, — жестко потребовала Сербская, когда тело ее затряслось, а к глазам подползли слезы. — Проваливай, я сказала! Удачи тебе с твоими монахами! «Дай Бог тебе по ебалу» — как говорится. — Ты спрашивал, считаю ли я тебя слабаком? Так вот спрятаться, поджав хвост, — слабость высшей степени. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда, ясно?! — Мария, пожалуйста, ты не понимаешь! Он стоял перед ней и заламывал руки. Даже не понял — зачем ей сказал все это, почему. Неведомая сила заставила его вспомнить о мечтах. О тихой келье, где нет ни часов, ни минут. О том, как он был счастлив когда-то, но не ценил этого. Смерть Елисея потрясла его, как и любое зло, показала, насколько сильно он опустился. Очень, очень низко. Однако, слова Марии били его по живому. Задевали какие-то струны в его душе, которые отзывались удивительной болезненностью. Хуже этого ничего не было. Даже мысли об убийстве. Но говорить или возражать девушке он не стал. Глянул на нее с мукой во взгляде, а потом, хлопнув дверью, вышел прочь. Для нее не было ничего хуже, чем вновь так обжечься. Хотя в этот раз Мария, возможно, вовсе выжгла себя дотла. Ещё никогда прежде она не была так близка к счастью, и теперь его вырвали у нее из рук, прямо у нее из-под носа. Когда раздался хлопок двери, девушка не выдержала. Схватила со стола стакан, с размаху бросив тот о стену, а затем, взревев, упала на колени. Сама во всем виновата. Не нужно было вовсе начинать эти изначально обреченные отношения. «Никогда не связывайся с алкоголиками» — всегда наставляла мама. Но ее ситуация оказалась даже хуже. Фанатик — это ад сам по себе. Если алкоголик бывает нормальным в просветах, то этот… Этот никогда не будет с ней полноценно. По-настоящему. Захлёбываясь слезами и часто, тяжело дыша, Мария потянулась за своим ножом, чтобы сделать то, что привыкла делать в таких ситуациях. Но потом остановилась. Нет. Он не заслужил. Даже ее манипуляций больше не заслужил. Вместо этого девушка кое-как поднялась на ноги и начала собирать кучей свои вещи.

***

Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго новопреставленного раба Твоего, Елисея, и яко благ и человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, возставляя его во святое второе пришествие Твое в причастие вечных Твоих благ…

Голос отца Сергия раздавался эхом под сводами церкви. Священник истово молился, подняв взгляд к лику Христа на потолке храма. И Христос смотрел на него в ответ — с тоской и милосердной нежностью. За своей молитвой отец Сергий не заметил, как в храм вошел Филипп, да и юноша не заметил отца Сергия. Панфилов грохнулся на колени и стал неистово креститься. С его губ стали срываться слова молитвы. Беззвучной, но жаркой. Перед глазами все плыло и дрожало. А когда отец Сергий шагнул к нему, и его длинная тень скользнула по полу, Филипп и вовсе закричал. — Тише, тише, мальчик мой, — батюшка и сам испугался, в привычном отеческом жесте кладя руку Панфилову на плечо. — Что так гнетет тебя? Вполне очевидным было бы предположить, что смерть сокурсника, но отчего-то отец Сергий решил задать вопрос более обширно. В его глазах читались сочувствие и даже легкий испуг. Он никогда не видел своего алтарника таким. Голос священника ворвался в сознание Филиппа. Он даже не сразу понял, где находится, и почему с ним все это происходит, и только потом сознание молодого человека чуть прояснилось. Он поднял взгляд на отца Сергия, и слова потоком полились из него: — Я самый большой грешник. Самый большой из возможных. Мне нет прощения, так как я пал жертвой страстей, хотя все, о чем я мечтал, это стать монахом. Я думал, что меня спасет молитва, но нет. Бог покинул меня. Покинул навсегда. Слезы текли по щекам Филиппа, когда пальцы юноши цеплялись за руки отца Сергия. — Господь не покинул тебя, сын мой, — успокаивающий тон священника обволакивал. — Я давно говорил, что не вижу тебя монахом. Слишком горяча твоя душа. И всегда была. Скажи мне, не по той ли юной особе ты страдаешь, что приходила в наш храм и носит имя пресвятой Богородицы? Отец Сергий улыбнулся тепло и даже понимающе, но отнюдь без ехидства. Мысли Филиппа были настолько разрознены, что он не сразу понял, что именно говорит батюшка. А потом он активно закивал, глядя на мужчину во все глаза. Не лгал же, конечно, совершенно не лгал. Ведь уход Марии его тоже более чем ошеломил. Возможно даже больше, чем убийство. Сейчас он чувствовал себя особо пустым и жалким. И не было той, что могла бы его утешить. Не было той, кого мог бы утешить он. Вот, что было особенно ужасным. — Все началось с этого, а потом лукавый совершенно завладел мной. Абсолютно. И теперь я не знаю, что мне делать. Я не знаю, батюшка. Признаваться в убийстве молодой человек не собирался, однако, ему хотелось получить благословение и утешение, как и многим из нас. Как и многим из тех, кто ищет и не находит покоя. — Знаешь, что я скажу тебе, Филипп, — батюшка вздохнул. — Не все в нашем мире идет от Бога или Дьявола. У людей есть воля, к кому из них потянуться, но решения они принимают сами. Нужно уметь брать на себя ответственность. Мария твоя — девушка хорошая, у нее есть стержень, я это почувствовал сразу. Она сбита с пути так же, как и ты. И к верному же пути вам стоит идти вместе. Если тебе, конечно, амбиции не дороже любви. Нет ничего в мире прекраснее настоящей и чистой любви. Отец Сергий был не из тех священников, что навязывают свои взгляды. Тем не менее, он совсем не был глуп, как многие думают о служителях церкви. За годы в роли пастыря он научился читать людей. Научился бы ещё Филипп его слышать. Его продолжало трясти. В памяти всплывало лицо Елисея. Оно было таким белым, а в глазах юноши плескался такой ужас, что сердце Филиппа оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Далеко-далеко. И валялось сейчас где-то в пятках. А затем заговорил отец Сергий, и парню стало ещё хуже. Тот заговорил о свободной воле. О том, что каждый из нас может выбрать свой путь. Вот Филипп и выбрал — потерял любимую и убил невинного человека. Из гордыни, из подлости, из зависти. — Батюшка… Я ушел от нее. Страшно обидел. Подумал, что в обители мне будет лучше. Но на самом деле… Я сделал хуже всем. Из меня словно кусок вырвали. Из самого сердца. Филипп стукнул кулаком по груди, а затем захныкал, как дитя. — И теперь… Что же теперь… Отец Сергий вновь почти по-озорному улыбнулся. Его не радовали страдания ученика, конечно же, нет. Но его наивность и отчаянность в какой-то степени заставляли вспомнить молодого себя. — Просто поговори с ней. Многое можно изменить правильным разговором и правильными же извинениями, — внезапно священник даже подмигнул Филиппу. — Думаешь, мы с матушкой Татьяной никогда не ссорились? Беги к ней вместо того, чтобы страдать грехом уныния. Мысли Филиппа схватились за Марию — ее образ словно зацепил его, как крючок, и поднял наверх. Она ведь не отвернулась от него, когда узнала об убийстве Елисея. Наоборот, даже помогла, и очень помогла! А как он отблагодарил ее — сказал, что готов бросить ее ради мечты, которая не может быть реализована никогда. Какой из убийцы монах? И какой протоиерей? Он никогда не сможет стать хоть кем-то, кроме как узником тюрьмы. Но слова отца Сергия подарили ему надежду хоть где-то. Если ничего нельзя изменить со смертью Елисея, то по крайней мере можно попытаться наладить с Марией. Пожалуйста, только бы он смог! — Спаси Господи! — сорвалось с губ парня, он вскочил на ноги и помчался прочь из церкви. Сказать честно — не от большого ума он так себя вел. Но что поделать? Нервы его были определенно не в порядке. Тем более, что у стойки регистрации в отеле его ждал ещё один удар судьбы. — Уехала ваша знакомая! — грубо ответила женщина в синем платье, закрывая книгу учета. — Как это? Куда? — опешил Филипп, он остановился только для того, чтобы спросить о том, есть ли зарядка для телефона, а тут такие новости! — Откуда мне-то знать? — женщина передернула плечами. Панфилов как умалишенный стал трясти разряженным телефоном, но гаджет ничего годного не выдал.

***

Любовь может сломить — это Мария знает, как никто другой. Но не в этот раз. В этот раз в девушке что-то щелкнуло, и она поняла, что хочет снова стать собой, снова делать что-то для себя, а не посвящаться от и до другому человеку. Возможно, ее давняя мысль о том, чтобы посвятить себя карьере, не так уж плоха. Сейчас Сербская слишком слаба морально, чтобы думать о возвращении на учёбу, да и смысла нет — прошла половина семестра, она упустила слишком много. Но, может, в следующем году? С этими мыслями она протирала столик, радуясь тому, что в поздний час у нее не было клиентов. Телефонами пользоваться в зале не разрешали, но, когда тот зазвонил, Мария вытащила его из кармашка рабочего фартука и ответила: — Да, Оль. — Хэ-э-эй, — весело протянула подруга. — Ты же скоро заканчиваешь? У меня есть идея, чтобы ты перестала хандрить. Ты, я, «Мутабор»… — Нет, я не думаю, — спокойно ответила Сербская. — Мне нужно работать. И повесила трубку. В какой-то степени Филипп ее, действительно, исцелил. Заставил увидеть изнанку самой себя, и та девушке не понравилась. И раньше не нравилась, но теперь вызывала настоящее омерзение. Нельзя быть такой отчаянной, нельзя так растворяться в человеке, в человеке же искать покой. Как «мем» из интернета про депрессию в Египте. Если у тебя нет покоя с самим с собой, другой тебе его не подарит. Этот другой может даже разбить тебе сердце в пух и прах. И в этот момент на диванчики у столика, что меланхолично протирала Мария, плюхнулись молодые ребята. Те самые, которым тогда нагрубила Сербская. — О, нет-нет, — тут же начал клиент. — Давайте за другой столик. Менеджер тоже тут же напрягся, прислушиваясь. — Подождите, — выдохнула Мария. — Оставайтесь тут, я с радостью вас обслужу. — В коктейль плюнете? — Нет, даю слово. И вообще.. Простите меня. Я не имела права грубить вам и срывать свою злость. Мы вообще не должны желать зла другим людям. Парни как-то странно переглянулись, но тут же весело загоготали. — Тогда нам тех ваших бургеров… — Простите, молодые люди, я обслужу вас, — вмешался менеджер, а затем шепнул официантке: — К тебе там пришли. Сербская оглянулась и увидела Филиппа. Сердце неприятно вздрогнуло. Странно он, однако, смотрелся в антураже американской забегаловки среди неоновых вывесок. Сначала девушка собиралась вовсе не подходить, по в итоге решила самолично прогнать Панфилова. Она любила его, да. И, возможно, пронесет эту любовь через года, но ей не нужно, чтобы с ней играли. Захотел — пришел. Захотел — ушел. Мария подошла к нему, сложив руки на груди. Посмотрела исподлобья. Сейчас она выглядела забавно — волосы завязаны в хвост набекрень, сама одета в персиковое короткое платье, сверху — белый фартук. Такая у них униформа. — Чего тебе? Филипп пытался до нее дозвониться и дописаться, но у него ничего не получилось. Девушка везде его заблокировала. Оставалось только одно — ехать к ней на работу. Больше Филипп о Марии ничего не знал. Да и хотел ли он тогда узнать? А она о нем хотела? Они впали в зависимость от собственных чувств. И это было почти сродни опьянению. Страшно и жестоко по отношению друг к другу. Но так нередко бывает под властью чувств. Расследование шло своим чередом. Петра «раскололи», найдя его связь с ограблением церкви. В работе была версия о том, что он таким образом «заметал следы». О причастности к делу Филиппа никто даже не думал. Да и сам он мало-помалу стал размышлять над тем, что, возможно, то был всего лишь ночной кошмар в его жизни. Всего лишь ночной кошмар… Мозг отказывался считать, что произошедшее — реальность. Отец Сергий благословил его, когда Филипп, выбрав в церковной лавке самое красивое кольцо, решил поехать в Москву свататься к Марии. Лучше так, чем… Это было его окончательное решение. Самое верное. И вот теперь он стоял перед Марией, и не знал, что же ей сказать. Как начать разговор. — Выходи за меня замуж, — без перехода выпалил он, убирая руки в карманы все глубже и глубже. Она не поверила своим ушам, опешив сразу от двух вещей: от храбрости Филиппа и от его наглости. Заявиться сюда после своих метаний и вновь дурить ей голову? Хотя Сербская и чувствовала, как к лицу прилила волна жара, она лишь нахмурилась сильнее. — Не верю. А мерзкий червячок внутри уже начал пищать в ухо: «поверь ему, поверь, поверь, поверь». Естественно, она ему не верит. Это вполне понятно. Филипп сам бы не верил. Возможно, он бы отступил раньше, встретив столь нелестный прием. Или бы решил, что не судьба им быть парой. Но не сейчас. Сейчас он достаёт из кармана коробочку с кольцом, открывает и протягивает девушке. — Я не шучу. Я серьезно. Редкие люди в зале и другие работники начинают косо посматривать на них, но Панфилов игнорирует их. И все же сердце начинает биться чаще, когда Сербская видит кольцо. Вся спесь с нее сбивается мигом, и она ошалело смотрит то на коробочку в руках Панфилова, то на него самого. — Что, прям отец Сергий благословил? — ей важно задать этот уточняющий вопрос, чтобы поверить окончательно. Но все равно пока в ее тоне слышатся явные холод и сомнение. — Да, отец Сергий. Он даже помог мне выбрать кольцо, — молодой человек улыбнулся, ловя себя на мысли, что давно не делал этого. Кое-кто за столиком начал посмеиваться, а парочка, сидящая ближе всего к двери, оживленно перешептываться. — Я пришел сказать тебе, что люблю тебя, — наконец сказал Филипп. — Что без тебя я ощущаю себя половиной от целого. Я люблю тебя. Когда он говорил ей это последний раз? Тут Панфилов с ужасом понял, что никогда ранее не произносил этих слов. Никогда ранее. Неудивительно, что девушка сбежала от него. Филипп делает шаг вперед, ещё один и ещё. Подходит к Марии и берет ту за руку — осторожно и очень аккуратно. — Пожалуйста, прости меня, дорогая. Он подносит ее пальцы у своим губам и целует. Очень осторожно, ведь девушка в любой момент может одернуть руку. Или нет? Филипп старается поймать взгляд Марии. Можно было бы подумать, что сейчас у Сербской вновь снесет крышу, и она забудет о себе, опять несясь на всех порах в пучину любовного забвения. Но нет — на этот раз Мария решила подойти ко всему куда более здраво, потому вместо того, чтобы сразу броситься Филиппу на шею, стойко выдержала его взгляд. Сама недоверчиво анализировала его слова, хоть поцелованная рука и начала мелко дрожать. — Я тоже люблю тебя, — как-то слишком высоко произнесла девушка спустя целую минуту молчания. Голос дрогнул. В итоге, конечно, Мария не выдерживает и порывисто обнимает Панфилова, вставая на носочки, зарываясь носом в его волосы. Вдыхает его родной запах, который теперь оттенила морозность воздуха — на улице вновь начинался мокрый снег. — Ты должен знать, что я скажу «да», — шепчет она ему на ухо, а затем отстраняется и смотрит в глаза. — Но ты уверен? Не передумаешь? Не считаешь, что слишком торопишься? Мария знала, что в православных традициях сохранился обычай не «узнавать» друг друга всю жизнь. Необязательно быть знакомыми слишком долго для брака. Однако, выращенная на традициях запада, Сербская немного боялась. Боялась реальности. Статистики разводов и прочего. Хотя и буйный романтик в ней вспоминал соседку бабу Валю и ее мужа деда Семена, который часто говорил про свою жену: «я нашел лучшее в своей жизни сорок три года назад, сделал предложение на второй день и ни разу не пожалел». Сама Мария знала, насколько сильно умеет любить. Знала и не сомневалась. А Филипп? Не клюнет ли его вновь петух в жопу, как говорится? Они стоят и смотрят друг на друга. И этот взгляд очень тяжелый. Будто бы Мария в душу заглядывает к нему, а не просто скользит взглядом по лицу. Но Филипп не отводит взгляда. Ему очень важно, чтобы Мария осталась с ним. Приняла предложение. Она — его спасение, пусть даже ранее он думал иначе. Смерть Елисея нанесла ему огромный удар. Разорвала душу в клочья. Панфилов верит, что лишь любовь Марии способна его излечить. — Не передумаю, — его руки скользят по ее плечам в нежном жесте. — Какой же поп без попадьи? И смеётся. Смеётся так легко и весело, что у молодого человека даже глаза увлажняются от слез. — Да соглашайся! — крикнул какой-то парень из зала. — Вы красивая пара! — девушка за соседним с ним столиком подняла за парочку бокал с коктейлем. — Попадьи? — рассмеялась Мария. — Никогда меня так не называй, ясно? Боже, она теперь будет матушкой. Вот уж угораздило. — Да! — громко ответила Сербская, чтобы все услышали, успокоились и отстали, а затем, ласково улыбаясь, сказала Филиппу уже тише: — Я говорю: «да». И не дожидаясь, пока он поцелует ее, впивается в его губы своими сама. Самые любимые и чудесные губы.

***

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох - они успокаивают меня. — Псалтирь 22:4