Глава 7. Новый секрет

      Хагрид, наклонившись над аккуратными грядками, долго не замечал приближающийся к нему силуэт.       Вероятно, из-за холодного ветра, бьющего по глазам и из-за собственных волос, выбивающихся из слабого пучка. К тому моменту, как Корнелия остановилась у хижины, обняв себя, великан только-только принялся закапывать волшебные семена, напевая незатейливые мелодии под нос, что слышались неразборчивыми отрывками. — Рубеус, — она мягко окликнула его, но голос её разбился о вой нарастающего ветра. Пришлось кричать сильнее: — Рубеус!       Мужчина оживленно выпрямился, сморщившись от листьев, застрявших в бороде. — О, мисс Хейл! — Хагрид отбросил крошечную лопатку, не спеша двинувшись к ней по вытоптанной тропинке. — Что вы здесь делаете? Вот-вот начнется дождь. Неужели хотите еще пролежать в лазарете? — Сажаете грозницу? — Она кивнула на выкопанные лунки. — Вот уж, кто точно желает побыть в компании мадам Помфри. — Эти прихотливые создания уживаются в земле только при грозе, — буркнул Хагрид, наконец придав бороде более опрятный вид. — Мадам Стебль так и не научилась их выхаживать.       Корнелия улыбнулась так, словно понимала, о чем он говорит. Несмотря на навыки и некоторую решительность, Стебль всем сердцем ненавидела ненастную погоду и пряталась от нее, как от самого вопиющего кошмара. Раскатистый гром не на шутку тревожил волшебницу. А растение, пускающее корни только при грозе, было необходимо для многих целебных зелий. И, конечно же, только Рубеус вызывался помочь.       Её взгляд вновь прошелся по ухоженному газону, куче тыкв и вернулся к собственным покрасневшим пальцам, сжимающим тонкий пергамент. — Мне нужно в Хогсмид, — она подняла голову, встретившись с недоуменным взором Хагрида. — Прибыл адвокат моей семьи. Я не смогла встретиться с ним в Лондоне, поэтому он приехал сюда. Здесь разрешение профессор Макгонагалл.       Корнелия действительно старалась не дрожать, передавая ему поддельное письмо. Мерзкий и колючий холод стискивал её, зарываясь под кожу иглами. Мелкая изморось доставляла не меньше неприятностей. Ледяные капли стекали под воротник рубашки, вырывая из нее несколько нервных выдохов.       Осень в Хогвартсе не всегда была красивой и теплой, будто бы сотворенной детской фантазией. Близилась зима. И чем ближе к ней, тем дождливее и противнее становились дни. — Странно, — присмотревшись к последним строчкам письма, заявил Хагрид. — Меня не предупреждали об этом. — И не должны были. — Корнелия сцепила руки в замок. — Речь идет не о пикнике. Я не нарушу комендантский час и вернусь вовремя. — Я не беспокоюсь о комендантском часе, мисс, — с сомнением ответил Рубеус, вернув пергамент. — Из вашей семьи остались только вы, не считая Лилиан. Но она очень далеко, и ей не грозит никакая опасность. Я боюсь за вас, Корнелия. Тем… кто сотворил такое с вашими родителями, может сыграть на руку ваше одиночество.       Корнелии потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы заглушить в себе невообразимое желание высмеять беспокойство Хагрида. Сама мысль о тварях, жаждущих расправы над ней, звучала не столько абсурдно, сколько ничтожно. Мало, что теперь могло навредить ей сильнее, чем гибель матери. Казалось, что ровно с этого проклятого мгновения всякая угроза потеряла для нее хоть какой-то смысл. И убийственную тревожность — нечто такое, что превращало жизнь в череду опасений, радостей и придавало ей значение.       Ведь весь страх остался там, куда так редко ступала её нога. Это чувство, так часто лишающее выбора, рассосалось вместе с жалостью. Осталось только… — Спасибо за поддержку, Рубеус, — от натянутой улыбки несло глубокой фальшью. Корнелия, не моргая, смотрела на него, угадывая, как скоро его посетят первые догадки. — Не могу обещать, что не найду их первее. — Не забывайте о Лилиан, мисс, — Хагрид с тоской припомнил об её сестренке, изменившись в лице. И это была действительно грусть за них. — Только вы остались у нее. — И мой отец, — сухо добавила она, едва не запылав от злости. — Не смейте считать его узником Азкабана! Надеюсь, вы не думаете, что его обвинили по справедливости.       Время жалило, призывая бежать. Однако, Корнелия всматривалась в глаза великана с некой жадностью, словно ответы лежали на поверхности темных радужек. Не волновала буря, притягивающая их к себе в разрушающие объятия. Не заботило небо, почти что перенявшее оттенки ночи. Ливень, обрушившийся на местность, отвлекал меньше слегка задравшейся юбки и мокрых балеток.       Корнелия смахнула несколько капель с ресниц и вопросительно приподняла бровь. Не то чтобы её волновало мнение Хагрида настолько, но не помешало убедиться, что он не предпримет ничего лишнего. — Я не подумал бы о таком даже под влиянием Империуса, — искренне заявил Рубеус, и глубокие морщины на его лице разгладились от нежности, проникнувшей во взгляд. — Ступайте, мисс Хейл. Вы промокли. — Спасибо. За всё, — помедлив, произнесла она. Совершенно не ощущая благодарности внутри, что, наверное, было не так уж заметно из-за прилипших к щекам волос.       Короткий путь в Хогсмид пролегал вблизи Запретного Леса. Вымощенная дорога тянулась вдоль высоких елей, близко посаженных друг к другу, а оттого и образующих безмолвное ограждение. Иногда оно было столь тёмным, что ученики шли только по левой стороне ровной колонной. Боялись оглушительного эха, отзвуков чьих-то быстрых шагов и теней, провожающих их светящимися глазами.       Ведь не могли ответить точно, что было перед ними. Снаружи лес не был похож на нечто зловещее. Ряды деревьев, разросшихся кустарников, валунов и туман, низко, словно ковер, стелящийся по холодной земле. Всё это рисовали тысячи раз, чтобы пугаться вот так, словно впечатлительный ребенок.       Но страх был. И Корнелия понимала, почему. Проходя одни и те же тропы, она неизменно ловила себя на том, что старается ступать тише. Незаметнее. Будто бы самка акромантула, ожив, может узнать её по громкости шагов и отомстить.       Какие же глупости.       Глаза неотрывно смотрели по сторонам и весьма безуспешно, потому как плотная стена ливня не позволяла разглядеть даже собственные руки. Корнелия обняла себя, переступая с одной ступеньки на другую, не разглядев указатель, но зная наперед, что нужно свернуть направо. В высокий воротник попадала вода. Пальто полностью промокло вместе с балетками, и ноги неприятно покалывало от сырых стелек.       Она не переставала думать о Лилиан. О тонких детских чертах, усыпанных блеклыми веснушками. Глаза сестер отличались лишь оттенком. Лилиан покоряла синевой, контрастирующей с бледным тоном кожи. В остальном же они повторяли лучшие штрихи родителей.       И, возможно, именно её образ, щемящий своей невинностью, заставлял переставлять ноги быстрее, а сердце вырабатывать больше тепла, чем каких-то двадцать минут назад. Корнелия надеялась, что Седрик не солгал. Иначе это было бы совершенно смешно и трагично.       Её учили не доверять, особенно, мужчинам с хитрым прищуром и внезапной добротой, противоречащей их сути. Но ведь в его случае это был полезный обмен, а не бескорыстное стремление. И к тому же такой человек, как Седрик, отличался немыслимыми связями — Корнелия запомнила это из разговора отца с каким-то незнакомым ей человеком.       Он мог помочь. Хотя бы дать наводку, в каком направлении искать виновного. Сжав кожаный ремешок сумки, Корнелия ускорила шаг и едва не поскользнулась.       Ложь Хагриду. Ложь Минерве и Альбусу.       Они непременно разозлятся, когда узнают об её приключении и непростительном вранье. И, вероятно, это могло стоить Корнелии всего — блестящей репутации, доброты, полного понимания и новых возможностей.       Но Седрик мог дать больше. Именно поэтому она, прижав к себе сумку, представляла, что скажет ему. А не людям, горячо встретившим её в Хогсмиде пару недель назад.

***

      В лавке, выделяющейся мрачной вывеской, не горел свет. Безлюдный переулок погрузился в полумрак, изредка прерываемый ослепительными молниями и масляными лампами прохожих. Пахло мокрой землей и плесенью, несмотря на опрятные фасады зданий. Будто бы роковые сделки требовали более приветливых и роскошных мест.       Корнелия поежилась перед тем, как постучать в железную дверь без каких-либо опознавательных знаков. Седрик содержал магазин ядов, с недавних времен перешедший к нему от отца. Неприметное здание стояло почти что в центре Хогсмида рядом с чайными и конфетными лавками. И выделялось отсутствием ярких цветов.       Её встретили не сразу. Сначала заставили подождать пару минут. Прозябая на неспокойном ветру, Корнелия оглядывалась на проходящих волшебников, благо, не проявившим ответного интереса. В сыром воздухе парили разноцветные зонтики под влиянием магии, тут же сухими становились плащи и обувь, до того побывавшая в глубокой луже.       Одна она берегла силы, вполне себе осознавая, что в случае неудачи придется несладко.       Лязгнули скрипучие механизмы, щелкнул замок. С порога повеяло жаром разожженного камина и приготовленной еды, щедро посыпанной тертым сыром. Корнелия замерла, разглядев в приятном полумраке Седрика. Словно видела его впервые в таком свете. — Целое событие — встречать дочь далекого друга, — он галантно протянул руку, широко улыбнувшись. — Как раз собирался ужинать. Добрый вечер, Корнелия!       У него были длинные пальцы, поврежденные ожогами. В таком случае полагалось носить перчатки или замазывать пугающие рубцы. — Седрик, — она коротко кивнула, помедлив перед тем, как протянуть свою руку в ответ. — Могли бы обойтись и без этого.       Красноречивый, чуть пронзенный удивлением, взгляд прошелся по изящной фарфоровой посуде, наполненной деликатесами. — О чём это ты? Меня воспитывали женщины, которым было жизненно необходимо показать богатство через сервировку стола, — хмыкнул мужчина, открывая дверь шире. — Проходи, не стесняйся. Люди смотрят.       И люди действительно смотрели, прожигая её спину навязчивыми взглядами. Так словно заведомо знали, что будет обсуждаться за сытными яствами. Нисколько не смутившись, Хейл вновь оглядела внутреннее убранство перед тем, как войти.       Опередив Седрика, она самостоятельно захлопнула дверь, оставив это право за собой. Пальцы не нащупали никаких сложных магических замков и вырезанных символов. Теплый воздух дурманил ароматами ягод, запеченного мяса и чего-то еще, более тонкого, чем запах лаванд. — Дамблдор так просто тебя отпустил? — Спросил Седрик, пройдя вглубь главной комнаты. — Время позднее. В Хогвартсе как раз должен начаться ужин. — У нас была договоренность, — Корнелия осторожно сняла пальто и повесила его на крючок, не забыв высушить его палочкой. — Я не отношусь к тем, кто их нарушает. — Узнаю стиль Гарольда. Тебе оленину или утку? Второе получилось более удачным, если хочешь правду.       Она не желала ни того, ни другого. Не из-за взволнованности или более острого чувства, убивающего всякий аппетит. Изнутри лавка напоминала небольшую лондонскую квартиру — две широкие комнаты, обставленные с определенным вкусом и изысками, узкие окна во всю стену и низкий потолок, обязательно украшенный причудливой лепниной.       Корнелия была здесь всего лишь раз, когда покупала яд белены. И толком не успела запомнить обстановку, поэтому в эту секунду впивалась глазами в каждую деталь.       И стеклянные стеллажи с ядами выделялись больше, чем роскошь на белой скатерти. Множество видов в ампулах самых разных размеров простирались по каждой длинной полке. Среди впечатляющего количества бесцветных жидкостей были и разноцветные. Их низкие таблички отличались цифрами: незначительная доза на один килограмм тела и более высокая стоимость за бутылёк.       Корнелия инстинктивно присмотрелась к наполненным бокалам, представляя, существовала ли хоть какая-то садистская жилка в Седрике.       Потому что она не верила в случайность, устроившую впечатляющий ужин при стольких ядах. Будто бы эта деталь должна была её напугать или предупредить, но вызвала другой эффект. Корнелия осторожно вынула из сумки склянки с мутной жидкостью, приобретшей багровый оттенок. — Никогда бы не подумала, что кто-то вроде тебя будет бояться пауков. — Я тоже не предполагал, что Элизабет умрет именно так. Но что есть, то есть, — с наигранной тоской протянул он. В то время, как глаза внимательно следили за каждым движением девушки.       Резкие слова ничуть не встревожили её, хоть и ощущались болезненно. Предполагая, что именно такими и выйдут их разговоры, Корнелия улыбнулась ему, выглядя совершенно спокойной. Не тронутой настолько, что полились бы слезы и вырвался бы гневный вопль.       Таких, как Седрик, будет много. И ей следовало не бросаться в полымя эмоций. — К великому сожалению, верно? — Она позволила ему отодвинуть её стул, что проехался по полу с мерзким скрежетом. — Ты обязан выпить за неё, раз вспомнил. — Не поверишь, я занимаюсь этим с самого сентября. Печень скоро не выдержит. — Я имела в виду выпить, а не напиваться. — Было бы у меня столько выдержки, как у вас, мисс, — нарочито обратившись к ней формальным образом, Седрик сел напротив. — Я удивлен, что ты ответила на мое письмо. Это… очень опрометчиво.       Последовав собственным прихотям, Корнелия отрезала кусок оленины, приправленной брусничным соусом. Отсутствие аппетита сказывалось на движениях, отчего они казалась неестественными и флегматичными. Будто бы опьяненная излишней сосредоточенностью, она позабыла о жаре, разливающемся по всей комнате.       И совсем некстати отпила из бокала теплый яблочный сок. — Глупо думать, что я просто доверилась тебе, — прожевав мягкое мясо, усмехнулась она. — Папа много рассказывал о тебе. И ни одного хорошего слова. — Твой отец верно поступал, что относился ко всем людям с подозрением. Не могу его за это осуждать, хоть обидно после всего слышать такое от его дочери. — В письме ты сказал, что будешь рад передать мне показания, — вилка соскользнула с руки, с грохотом приземлившись на ножку стола. Корнелия взглянула на него иначе, потеряв малейший интерес к еде. — Свою часть сделки я выполнила. Теперь твоя очередь.       Рассказы отца оживали в памяти, насыщая реальность мутными оттенками. Он никогда не отзывался о семье Лестрейндж положительно, скорее, просто недолюбливая семью, прославленную связью с Тёмным Лордом. Их имена не числились в списках гостей и не произносились чаще одного раза в месяц. Столь важные чистокровные волшебники мало с кем поддерживали общение, держась поодаль от светского общества. Корнелия ни разу не видела их. Даже мельком на общих праздниках и званых вечерах, узнавая сведения о них через разговорчивых знакомых.       И личность Седрика обсуждалась с ощутимым дискомфортом, будто бы само его упоминание прожигало язык.       Потому присутствие его ощущалось странно, особенно, при такой обстановке, никак не подходящей их взаимоотношениям. Она не робела перед ним и не сгорала в чувстве стыда за плохие манеры, скорее, напротив, демонстративно проявляла характер. Не боялась его, хотя справедливо опасалось, что один яд уж точно нашел место в её порции.       Шли минуты. Самочувствие не ухудшалось. Корнелия так и не потянулась поднять вилку, продолжая пытливо смотреть на Седрика. И, видел Мерлин, её взгляд всё-таки ему поведал нечто такое, что заставило его спрятать покрасневшее лицо в ладонях. — Давай начистоту. Одна ты не справишься с этим и… — издали начал он, но так и не закончил. — Это не тебе решать, — мгновенно перебила его Корнелия, поддавшись чуть вперед. — Отдашь бумаги, и я сохраню в тайне, что ты прячешь крестраж Волан-Де-Морта. Хотя очень бы хотелось поделиться таким с директором Дамблдором.       Будто бы в подтверждении безумных слов, её взгляд лениво вернулся к стеллажам. К самой нижней полке, едва ли отличающейся породой дерева и толщиной узоров.       Корнелия не хотела знать, была ли змея в самом деле мертва. Её определенно уменьшили заклинанием, чтобы держать, подобно экспонату, или, быть может, трофею с раскрытой пастью. Тот шок, парализовавший её у самого выхода, растворился в вязкой слюне и теперь барахтался среди разжёванных кусков мяса. Она старательно давила в себе дрожь, пока по левую сторону от неё бездыханная змея угрожающе показывала длинные и ядовитые клыки.       И риск оправдался моментально, стоило Седрику понять, что она не шутила. Только едва ли Корнелия предполагала, что это в самом деле была Нагайна. Попытка выжать из него хоть что-то, кроме пренебрежительности, окончилась… ошеломляюще.       Так, что удивленно замерла и она, разглядев в мужчине секундную растерянность, а после — неподдельное волнение. Мелкое такое. Но до того красноречивое, что на мгновение замерло сердце, а после к горлу подступила тошнота. — Ты не докажешь, — громко рассмеялся Седрик, совладав с неожиданными эмоциями. — Это мой первый фамильяр. Даже расцветка отличается. — Это придется доказывать тебе, а не мне, — ровно произнесла Корнелия, практически купившись на явную ложь. Реальность по-прежнему отбивала могильные ритмы на её нервах. — Удивительно. Центр Хогсмида. Вблизи Хогвартса. — Знала бы ты, сколько мракоборцев я вижу каждый день, — откинувшись на спинку удобного стула, непринужденно произнес он. — И сколько мне приходится проводить экспертиз при них. Но я оценил твою попытку меня запугать. Гарольд бы гордился.       Это была провокация, вымазанная в неподдельной иронии. Под конец нутром овладела растерянность, проявившаяся в нервных подергиваниях пальцев.       Он не тосковал по её отцу. И никогда не считал другом, хотя называл именно так. Вероятно, желал показаться кем-то близким их семье и сыграть на тоске. Корнелия невозмутимо поправила несколько прядей, не показывая, насколько выбита последними фразами. Злость росла медленно, заползая под ребра. — Я представляю, потому что каждый день мимо меня проходят авроры, — наконец произнесла Корнелия, расслабившись на мягком сидении. — И даже если это не крестраж… их очень заинтересует, на что Лестрейнджу понадобилось столько яда акромантула. — У меня своя лавка, — самым естественным образом ответил Седрик. — Я добыла тебе в разы больше яда, чем его разрешено хранить. И я доложу об намного раньше, чем ты отчитаешься Министерству, — тотчас ответила Корнелия, не дрогнув ни одним мускулом лица.       Хотя невообразимо хотелось. И как минимум — открыть окна и впустить к ним холодный воздух, не тронутый угрозами или смердящей фальшью. Желание исходило не из паники, последовавшей за откровенной угрозой.       Ведь её последние слова именно так и звучали. Опасно и безумно. Подобно вызову с непоправимыми последствиями, которые оба осознавали.       И Седрик, замолчав, проникся той же мыслью. Его тарелка не опустела ни на грамм. Оставался нетронутым бокал на тонкой ножке, наполненным чем-то другим, более светлым и пенящимся. За пару мгновений Корнелия постаралась вспомнить о Седрике чуть больше сведений, но едва ли её детское воплощение внимательно прислушивалось к гневным восклицаниям отца. Чаще она просто убегала в другие комнаты и продолжала играть с мягкими игрушками.       Сейчас же жалела, что не знала ничего о Седрике в самом деле и надавливала на него вслепую. Полагалась на внутреннее чутье, что впервые за вечер взмолилось остановиться.       И Корнелия остановилась. Перестав так явно считать его кем угодно, но не союзником. — Хорошо, что ты бы так никогда не сделала, — хрипло отметил Седрик после недолгой паузы. — Иначе бы Гарольд никогда больше не увидел свою дочь.       Она неохотно кивнула, признавая за ним эту возможность. Внутренности жгло от сопротивления и гнева, превращая каждую мысль в заточенный клинок. Ни один из них не нашел выхода, проткнув её гордость. — Показания, — припомнила она, закинув одну ногу на другую. — Точно, — уголок его рта дрогнул в кривой ухмылке.       Как только за ним закрылась комнатная дверь, Корнелия шумно выдохнула и вытерла вспотевшие ладони о юбку. Мерлин. Стоило постараться быть осторожнее и тише. Губ коснулся прохладный яблочный сок. Сладкое послевкусие не убавило горечи всех сдержанных укоров. Сделало только хуже. Настолько, что девушка провела бумажной салфеткой по кончику языка.       Корнелия порывисто встала, не находя себе больше места и чуть не опрокинув стул.       Комната была достаточно просторной для бессмысленной ходьбы вдоль стен. Пока отсутствовал Седрик, она желала выбить из себя ту нервозность, появившуюся от его последнего взгляда. Предельно жуткого и серьёзного. Будто бы он действительно размышлял над тем, какой яд придется в самый раз её нраву.       Открыть окно не составило труда, хоть и поддались замысловатые ручки не сразу. Корнелия расслабленно припала к оконной раме, высматривая в темноте первые признаки позднего часа. Ледяные порывы ветра рассыпались на её разгоряченной коже, путались в занавеске, не ступая вглубь комнаты. Хагрид бы не стал говорить о ней директору и МакГонагалл. Точно не после такого разговора. Однако, территорию школы все еще патрулировали авроры и обратный путь мог доставить больше проблем, чем маленькая ложь Хагриду.       Она зажмурилась, представляя, что все иначе. Возможно, у Аврората сегодня важное собрание. Думать о хорошем, пусть и несбыточном, было лучше, чем возиться с плохими мыслями. — Пока здесь четыре страницы из тридцати пяти, — Седрик внезапно положил на стол связку пергаментов, сбив её с пути спокойствия. — Если хочешь остальное, то придется добыть еще одну вещь.       Корнелия, не спеша, обернулась и взглянула на каких-то пару листов с явственным недовольством. В письме, написанном тонким и убористым почерком, не говорилось ни о каких фрагментах и дополнительных заданиях — изложенное ясно намекало о целой папке показаний и основном требовании. Ничего из того, что вызвало бы её замешательство еще тогда. Мысли сложились в грозные проклятья.       Она оттолкнулась от прохладной стены, двинувшись к столу тяжелой поступью. — Какую? — Она вновь поборола в себе рвение грубо высказаться. Просто потому, что Седрик перестал выглядеть столь же умиротворенным и безопасным.       Не ответив, мужчина вынул из стопки три гладких свитка с размашистыми словами и множеством… рун. Корнелия почувствовала ненависть к нему на клеточном уровне, сжав пальцы в кулак. — Это заметки моей сестры об окклюменции, — незамедлительно объяснил он, сдвинув тарелки и разложив листы по порядку. — Практические советы и наблюдения. По ним я учился защищать свой разум и уже затем проработал в Визенгамоте.       Правда доходила до нее мучительно медленно, но еще медленнее оказался Седрик, словно нарочно растягивающий мгновения собственной победы. Конечно же, ей было необходимо спасти отца от Азкабана. В этой цели заключалось её существование, сузившись до стопки отчетов и нескольких неприятных лиц — тех, кто пытал его в крошечной кладовой и не понес никакого наказания. Совершенно. Протыкая лезвиями тело, мучая воспаленный разум Империусом, угрожая Круцио и заставляя признавать чужую ложь — они сложили остатки его жизни в картину мучительной агонии.       Страшные воспоминания затмили здравомыслие. Пронеслись так ярко и детально, что дыхание превратилось в пульсирующую болевую точку. Невольно Корнелия поддалась мрачному импульсу и схватила свитки, сжав их в одной ладони. За неосторожным движением вниз полетели столовые приборы, пронзив помещение громким шумом. — Мы о таком не договаривались, — злостно прошипела она. — Я достаточно рисковала собой, пока пыталась добыть яд и доставить его тебе! И я не собираюсь снова выполнять твои прихоти ради бумаг, которые я бы все равно увидела, но другим путем. — У тебя нет времени, дорогая Корнелия, — с отвратительным воодушевлением ответил Седрик, чуть наклонив голову. — Уж поверь мне… в лучшем случае Гарольда может ждать пожизненное в Азкабане, а в худшем — поцелуй Дементора. Он слишком много знает о работе Министерства и авроров. Слишком много знает о пророчествах и проклятьях. Министерство допустило смерть его жены. И оно не хочет столкнуться с местью твоего отца, потому что тогда вся магическая Британия будет выставлена в грязном свете.       Корнелия слушала его, не перебивая. Думая над тем, что хуже быть точно не могло, ведь мама лежала в земле, а отца пытали, доводя до беспамятства. Но, оперируя фактами, Седрик всё больше вживлял в нее чудовищное отчаяние, вспарывая кожу всем сразу. Взглядом. Тоном голоса. Правдой, скрывавшейся в мелких деталях.       Отец в самом деле знал много. И потому выделялся среди всех, пользуясь невиданной для мракоборца властью. Кто же мог знать, что его впечатляющая осведомленность однажды станет причиной его падения?       Она моргнула, выпутываясь из удушающего кокона мыслей. — Что еще ты знаешь? — Много всего, — Седрик довольно разместился на её стуле, вальяжно положив руки на подлокотники. — И я совру, если скажу, что шансов нет. Они есть. Нужно всего лишь успеть найти настоящего виновного. Связать его с преступлением через прямые улики или выбить из него признание, — он заговорщически подмигнул. — И тогда Гарольд будет свободен, если не скончается раньше времени от какой-нибудь гнойной заразы. — К-какую вещь я должна достать?       Это звучало по-настоящему болезненно и горько. Корнелия остервенело вцепилась в первый лист показаний, жадно вчитываясь в букву за буквой, ища среди черных строк хоть призрачный намек на надежду. На то, что в конце все обязательно будет хорошо. Потому что по-другому не хотелось совершенно.       Крошечный колдопортрет отца всколыхнул похороненные в памяти образы. Рубашка на нем была такой же белой и выглаженной. Неровно лежал галстук, привнося нотку небрежности в безупречный образ. И хоть он не улыбался открыто, следуя требованиям, губы все равно сжимались в полуулыбке. Им не разрешалось проявлять эмоции при съемке, отчего на каждом колдоснимке лица выражали неподдельную серьезность.       Но её отец этому так и не научился. — Я слышал, что в Хогвартсе теперь преподает новый профессор по темным искусствам.       Мгновение. Корнелия замерла, уставившись на размытые цифры. Лист в её руке перестал выглядеть сносно из-за заломов, запечатлев в себе её сильнейшую растерянность.       Её ужас, стекающий по предплечьям раскаленной судорогой.       Она повернула голову к Седрику, чувствуя, как свело спазмом веки. Мышцы шеи дернулись, точно под чьей-то крепкой хваткой. Хотелось подумать, что ей показалось, и явный намек не сочетался с темным подземельем, тяжелым запахом табака и жесткостью в человеческом обличии.       Но Седрик имел в виду именно это, проникая вглубь её подозрений самым низким способом. Улыбаясь хитро. Улыбаясь так, что Корнелия впервые за вечер посмотрела на входную дверь с непреодолимым желанием дернуть ручку и выбежать. — Калеб Блэк, — произнесла она, выпрямившись. — Занятно. Не припоминал за ним стремлений к наставничеству, — бесстрастно хмыкнул Седрик, подтянув к себе салфетку. — Конечно, с возрастом может всякое в голову прийти. Даже такому, как он, хотя я предполагаю, что обучение Калеб проводит без явного удовольствия.       От девушки не ускользнуло, как Седрик говорил о нем. Крупица плешивой издевки в сочетании с невысказанной обидой ударили по голосовым связкам, понизив его голос практически до угрожающего шепота. Корнелия попыталась прислушаться к его скрытым мотивам, вдавив пальцы в край стола. — Профессор прекрасно знает свое дело, — её возглас вызвал в нем отвратительную усмешку. — И на его месте я бы тоже не испытывала никакого удовольствия с выпускным классом. — Наверное, мне показалось и ты не попыталась выставить его сейчас в лучшем свете. — Ч-что? — Корнелия опешила, поймав в его интонации осуждающую нотку. — Мне все равно на него, — она покачала головой, сбрасывая с себя липкое внимание Седрика. — Я сказала то, что видела.       Отчего-то её разозлила его реакция. Недоверчивый смешок, словно приравнявший её мнение к пустышке. Конечно, профессор много, кому не нравился, но слышать о нем подобное из уст Седрика было… достаточно отвратно. Он не присутствовал на занятиях и не видел того, с чем сталкивалась Корнелия.       И, потому, не имел никакого права выражаться так нагло и к тому же подозревать её в предвзятой лести. — Значит ты уже знаешь о его способностях легилимента, — уверенно предположил Седрик, отбросив использованную салфетку в кучу еды, смешавшейся с осколками тарелки. — Я не просто так подарил тебе заметки по окклюменции. Мне нужна волшебная палочка этого… профессора. Хочешь помочь отцу — принеси мне её.       Битые десять секунд Корнелия смотрела на Седрика, вероятно, выпучив глаза от изумления. Кровь стремительно холодела, избегая сердца. Вместе с сжатыми от напряжения пальцами немели приоткрытые губы. Ей пришлось сесть из-за странного и тяжелого ощущения, завладевшего грудью.       Корнелия смутно помнила, как потянулась к бокалу Седрика и громко отпила из него, желая избавиться от кома в горле. Её не тошнило. Её мучили последствия, медленно возникшие в подсознании. Они, подобно свежим порезам, болели. Заражали трусостью. — На что тебе она? — Поборов смятение, спросила Корнелия. — Я ни разу её не видела. — Этот сукин сын ещё и прячет её! — Седрик резко расхохотался, подняв голову и потеряв весь устрашающий облик. — Не бойся. Я не собираюсь ею пользоваться, — успокоившись, предельно честно заявил он. — На самом деле мне нужна эта палочка, потому что она принадлежала моему другу. Что? Удивлена?       Корнелия тоже возжелала рассмеяться, но пережатый в горле нерв едва позволял вымолвить слово. Взгляд её, полный неподдельного удивления, ощущался тяжелее замедляющегося дыхания.       Но в скором времени первичный шок исчез, оставив после себя тухлое подозрение. — С чего мне верить тебе? — Скептически выгнув бровь, вновь спросила Корнелия. — По твоим рассказам создается впечатление, что ты недолюбливаешь профессора. Я не собираюсь исполнять детские подлянки, которым место в яслях. — Неужели тебя никогда не смущало то, что он не показывает вам заклинания на примере своей палочки? — Задал ответный вопрос Седрик, всколыхнув в ней уйму чувств. — Ведь для волшебника любая палочка — оружие, которым принято гордиться. Мерлин, Корнелия, на твоем месте я бы заподозрил что-то неладное, ведь, как известно, Блэки очень любят хвастаться своей властью и силой. Ты должна это знать так же хорошо, как и я, — мужчина, заметив её явное замешательство, довольно продолжил. — В любом случае, решать тебе. Мы с сестрой могли бы помочь твоей семье. Но для этого мне нужна палочка.       Гнетущее молчание разлилось по комнате, остывшей от жара огня, но тут же накалившейся от их взаимных взглядов. Корнелия сглотнула, пережевывая в мыслях каждое слово. Сейчас они напоминали запутанный клубок, который было бы легче разрезать, чем распутывать. Но едва ли она согласилась бы на такое, нащупав ту самую нить, что терзала её догадки долгое время.       Конечно, практически с самого начала она заметила отсутствие волшебной палочки в его практических уроках. Если не руками, то профессор справлялся с ментальными заклинаниями столь же безупречно, как если бы родился с этим навыком. И это не могло не вызывать вопросы, потому как немногие волшебники могли овладеть таким уровнем волшебства. Чаще всего их связывали с темными искусствами, даровавшими большую мощь.       Виски нещадно закололо от воспоминания с легилименцией. Прикрыв веки, Корнелия глубоко задышала, приходя в себя от невероятного осознания. Оно казалось ложью. Иллюзией, пущенной Седриком, чтобы запутать и обратить её против Блэка. Однако, было кое-что еще.

— Чаще всего они не регистрировали палочки в Министерстве, — бегло сказал Гарольд дочери, макнув перо в чернила. — Так мы могли бы отследить их передвижения. Пожиратели настолько боялись того, что их быстро обнаружат, что использовали палочки при редких случаях. Это одновременно хорошо и плохо. Плохо потому, что они научились обходиться без них.

      Корнелия мысленно споткнулась об это воспоминание, почти что перестав дышать. Прочувствовав, как циркулирующая по телу кровь, застыла, лишив конечности подвижности.       Нет. Это было бы слишком дерзко и глупо. Хогвартс славился сильнейшей древней защитной магией — ни одно темное существо не могло проникнуть в замок, не столкнувшись с директором Дамблдором.       Она опешила от собственных помыслов. Только Корнелия перечила Седрику, не соглашаясь с ним. А сейчас, притихнув, с ужасом представляла на профессоре метку Темного Лорда. — Вижу, что натолкнул тебя на верные мысли, — Седрик ухмыльнулся, приняв беззаботный вид. — Ты приняла решение? — Ты уверен, что палочка была украдена? — Тише прежнего уточнила Корнелия. — Зачем? Профессор Блэк… Зачем ему красть чью-то волшебную палочку? — Я тоже хочу знать ответ. Поверь, я бы не стал тебе врать о таком.       Она вновь взглянула на шевелящийся портрет отца, робко воображая, что предпринял бы он. Какой бы сделал шаг, столкнувшись с несколькими угрозами одновременно?       Едва ли он бы продолжал сидеть, выпрашивая у судьбы ещё пару минут, чтоб собраться с мыслями. Сломя голову, ринулся бы в Министерство за снаряжением и разрешением Министра.       Его поразительная решительность стоила Элизабет жизни. Потому что в списках числились еще кандидаты, помимо них, чьи магические способности могли бы помочь в переводе пророчества. Но, ожидаемо, отец хотел добиться правды самостоятельно, никому не доверив древнюю реликвию.       Корнелия умолкла, осязая, как тяжесть выбора вспарывает ребра. Их разговор был о чем-то секретном. Опасном. Столь сокрушительном, что рассудок отказывался принимать поспешные решения.       Но глаза, заволокшие неразличимыми образами, видели только беззаботное и счастливое лицо отца, ещё не столкнувшегося со всеми ужасами. И сердце, забившись истошно, выплескивало ничтожные порции адреналина в её раздумья, будто бы подбадривая. Она тяжело вздохнула.       Воображение, внезапно нарисовавшее разбитого пытками отца, обогнало всякое благоразумие. Поднявшись, Корнелия дрожащей рукой взяла учебный материал и всмотрелась в корявые, размытые временем, слова. — Приятно видеть такую преданность семье, — коротко улыбнувшись, Седрик поднялся следом. — Если тебе нужна будет помощь, отправь сову. — Сколько у меня времени? — Глухим голосом, напоминающим безжизненное эхо, спросила Корнелия. — Смотри сама, — мужчина развел руками. — Полагаю, что весна следующего года может стать для Гарольда последней.       Весна. Теплая и яркая. Цветущая, возрождающая жизнь и дающая надежду. Её любимое время года, запомнившееся лишь по радостным моментам. Долгожданная пора, всем своим солнечным видом и сладким запахом цветов отрицающая существование чего-то горького и мрачного.       Корнелия прижала к груди стопку листов, отдав Седрику что-то большее, чем уязвленный взгляд. Он её не высмеял. Вероятно, впервые за вечер разглядев в ней затаенную печаль. Подняв бокалы, они разделили последние глотки, думая о том, что ждало каждого впереди.       И это даже приблизительно не казалось чем-то прекрасным и обнадеживающим. — Будь внимательна, — напоследок предупредил Седрик, припав плечом к дверному косяку. — Пока ты будешь думать, как вернуть мне палочку, я свяжусь с комитетом Визенгамота и подниму вопрос о законности процедур над Гарольдом. — Как мне… справиться с ним? — Не стараясь перекричать дождь, хрипло произнесла Корнелия. Вечерний холод больше не жалил. — Он же читает все мысли и… — Именно поэтому я и дал тебе учебные заметки, — Седрик слегка сморщился от недовольства, намереваясь скорее закончить разговор. — Имей в виду, что если Калеб узнает о нашей сделке…       Он замолчал, но ответ и не требовался. Корнелия угрюмо отвернулась, направившись к замку по мокрому и грязному гравию. Не в силах подумать о чем-то еще, кроме внезапно исчезнувших Пожирателях, местоположение которых так и не смог узнать её отец.

***

      Вернуться в собственную спальню удалось только к полуночи. Продрогшие кости были малой частью неприятностей, образовавших вокруг неё непробиваемый купол. При мрачном настроении Запретный Лес превратился в унылое зрелище, не привлекающее ни своей дикостью, ни своими чарами.       Идя вдоль ограждения, Корнелия даже не замечала, с какой стороны ступает на этот раз. Приглушенные звуки пробудившихся магических существ проносились мимо, забываясь в шуме сильного дождя и утробном пении деревьев.       Она даже не нашла в себе силы удивиться отсутствию авроров на пути. Помимо очертаний дорог, взгляд до сих пор различал линии на белоснежной скатерти и узор деревянных полок. Корнелия добралась до комнаты, не подняв головы. Ужин в Хогвартсе давно прошел. Это становилось понятно по тишине, царившей в коридорах и Большом Зале. Ученики разбрелись по своим гостиным и проводили время в компании приятелей, решая учебные задания. До комендантского часа оставалось совсем мало.       Родные стены встретили пустотой. Столь спокойной и желанной, что Корнелия пробыла в просторной гостиной некоторое время, прежде чем направилась в свою спальню, на ходу расстегивая пуговицы пальто. Слизеринцы не жаловали совместных вечеров в узком кругу, предпочитая более занимательное времяпровождение. Отстраненность отличала их и не раз спасала, когда Корнелия возвращалась от Хай Лин поздней ночью. Им всем было все равно друг на друга в той мере, чтобы не задаваться лишними вопросами и не искать присутствие кого-либо во всем подземелье.       Она изможденно стащила с себя мокрую одежду, не собирая её в отдельную кучу. Пока набиралась вода, пытливо смотрела на себя в зеркало, разбирая каждый сантиметр лица на косвенные признаки глубокого отчаяния. Но кроме усталости ничего не находила. И как только ванна прогрелась достаточно, Корнелия опустилась в горячую воду, позволяя густому пару объять её и спрятать от всего мира.       У нее было всего пару минут насладиться мнимым умиротворением. Чем-то таким, что неумело исцелило сознание, вернув ей чуть больше сил. Притянув к себе свиток, до того лежавший на коврике, Корнелия принялась вчитываться в содержимое.       Её немилосердно коробило от пляшущего по ровным линиям почерка. Разобраться в нем удалось только спустя, наверное, минут десять. К тому мгновению вода, пахнущая лавандовым маслом, начала остывать.       Строчка за строчкой. Она, не заметив часов, перечитывала каждую строку по несколько раз, предельно ясно чувствуя, как её мир стремительно сжимался до размеров подземелья, тонувшего в неестественном мраке и холоде. Губы сокровенно шептали названия защитных рун. Пальцы медленно рисовали их на поверхности воды, пока память не запомнила значение каждой. Лестрейндж уделяли им большое внимание, ссылаясь на эксперименты целителей и записки опытных легилиментов.       Под конец кропотливого изучения Корнелии пришлось выбраться из холодной ванны, чтобы не простудиться. Завязывая пояс длинного халата, она обратилась к пустоте с отрешенным взглядом. Оставался один неразрешенный момент, положивший начало её беспокойным терзаниям.       Как заставить профессора Блэка ворваться в её воспоминания?

***

— Прошу прощения за опоздание. Могу я войти?       Ученики, проводившие бурные обсуждения над сущностью проклятий, разом замолкли и бегло взглянули на настенные часы. Их физиономии исказились от тёмного азартного предвкушения, потому что Корнелия Хейл, захлопнувшая дверь с невиданной наглостью, опоздала на урок защиты, пропустив практически половину занятия.       Тридцать пять минут.       Это было столь же смертельно, как выпить яд с чайной ложки. Как разогнавшись спрыгнуть с башни астрономии или нырнуть в Чёрное Озеро. Потому что существовал ряд правил, позволяющих ученику мирно существовать на уроках защите от тёмных искусств.       И Корнелия не побоялась нарушить одно из них.       Её глаза мало выражали сочувствие или, быть может, стыд. Та же ровная осанка, приподнятая в горделивом положении голова с повторяющейся, но превосходной прической. И лицо, словно сшитое из одного только спокойствия, хотя от этого выражения больше разило бесстрастием.       У нее было секунд двадцать на поиск правдоподобного объяснения, пока профессор, не обратив на её вопрос никакого внимания, дописывал на доске связку древних иероглифов. Его состояние читалось в рассыпающихся кусках мела, напряженной ладони, не отрывающейся от шероховатого покрытия и молчании, не пересекающем всеобщие перешептывания.       Поставив точку, Блэк обернулся. С ним же вернулась и тишина, поражающая своей громкостью и давлением. Корнелия едва заметно набрала побольше воздуха в легкие, смело встречаясь с ним взглядом. — Где бы вы ни были всё это время, можете возвращаться, — безапелляционно высек он, уперев левую руку в край стола. — Наверстать теорию за оставшиеся полчаса у вас не получится. — Меня задержала мадам Помфри, — она приподняла записку, действительно написанную целительней. Её выделяла круглая печать и неповторимая в своем стиле подпись. — Вы ничего не говорили об опозданиях по вине других профессоров и работников школы. Это была не моя прихоть. С вашего позволения я займу свое место?       Хай Лин, несмело обернувшись, озадаченно посмотрела на неё и стремительно отодвинула учебник на свою часть стола. Там по обыкновению царил хаос из нескольких перьев, раскрытых книг и мелких заметок. Оценив, насколько плохо могло окончиться такое пронзительное внимание к ворвавшейся ученице, когтевранка быстро вернулась к переписыванию иероглифов. Один за другим зашуршали пергаменты и перья в вспотевших пальцах. — Не говорите мне ничего о прихотях, мисс Хейл, — смерив ближайших к нему учеников строгим взором, заговорил профессор. — Помимо опоздания, вы отвлекли класс на две минуты, за которые они бы успели переписать содержимое доски. В конце концов, сейчас вы отвлекаете меня. — И прошу за это прощения, — бездушно ответила она, не стараясь придать голосу хотя бы крупицы сожаления. — Мне не придется отвлекать вас, если я займу свое место. Я отработаю пропущенную половину урока, как только освободится мое расписание. — Нет, Корнелия, — Блэк покачал головой. На короткое, нежданное мгновение его губы тронула полуусмешка. Ей не могло показаться. — Мне все равно, что происходит с вашим расписанием. Либо отрабатываете в этот же день, либо остаетесь на второй год, потому что я не позволю вам окончить Хогвартс с таким отношением к моему предмету.       Головы, до того приподнятые от внутреннего волнения, практически упали на столы от последних слов.       Никто не сомневался в том, что адресованы они были не только ей. Усерднее застучали кончики перьев. С показательным шумом перелистывались страницы и раз за разом звучали названия известных контрзаклятий. Каждый неумело демонстрировал идеальную вовлеченность в тему занятия, словно это могло отвадить беду, расположившуюся у стола.       Сжав сильнее книгу по защите от темных искусств, Корнелия кивнула. Хоть и не разделяла ни на один миг его решение и понимала, что не явится к нему по первому щелчку. Какое недоразумение.       В ближайшие несколько дней её занимало зельеварение и нумерология. — Так-то лучше. Я взгляну на объяснение мадам Помфри.       Поступь её была твердой. Положив свои вещи на стол, Корнелия двинулась к профессору, слегка скомкав приготовленную записку. Шаг. Второй. Медленный выдох, концентрирующий её мысли.       Она немедля оказалась напротив, неосознанно посмотрев на его левое предплечье под плотной тканью рубашки. Неизменно черной. Такой же, как и драгоценный камень в фамильном перстне. Говорилось, что Волан-де-Морт клеймил своих слуг именно в предплечье, оставляя нестираемую метку. Уродливый череп с выползающей из его рта змеей. Фамильным знаком семьи Блэк долгие столетия был череп. Какое удивительное совпадение.       Внутренности передернуло от представленного. Корнелия протянула сложенный лист, стремительно приподняв подбородок и посмотрев в его глаза. Они оставались непроницаемы, как в их первую встречу. — Пожалуйста.       Она не могла ошибиться. Не в этот раз. Накануне её разум хаотично метался от одного варианта к другому. К способу, который бы предопределил весь исход задания, ведь если профессор вломится в её голову и увидит вечер, проведенный в компании Седрика за разговором о предстоящей краже…       Не дождавшись ответа, Корнелия вернулась за свое место. Лезла Хай Лин, толкая её в плечо и сгорая от накопившихся вопросов. Шумела кровь в ушах, мешая сосредоточиться на линиях рун. Беспрестанный шелест впивался в неё сотнями осколков, марая самообладание вспышками гнева.       Но всё же ей удалось с первого движения раскрыть чистый пергамент. Единожды взглянув на учебник, Корнелия принялась безостановочно выводить руну, напоминающую дерево с двумя ветвями. Альгиз. Так её называли. О ней достаточно упоминалось в практических советах по окклюменции, как о сильнейшем знаке, помогающем защитить ментальный барьер.       Сосредоточиться на одном чувстве. Представить его цвет. Форму. Запах. Заполнить им сознание. Прочувствовать его физически.       Это был второй пункт. Стремительно исчезнувший с полотна сознания, как только Корнелию попытались прочесть. Столь нетерпеливо, что сжало в спазме затылок и обожгло болью. В попытке остаться сосредоточенной, Корнелия разъяренно стиснула перо, выдернув несколько белых пушинок. Совершенно не заметив, как задыхалась от излишка кедра и рома — преследующей её терпкости.       Выведенные руны расплывались. Эмоции, казалось бы собранные в тугое и правильное переплетение, беспорядочно спутались, словно их коснулось множество рук. Но были только его. Корнелия выпрямилась, позволив профессору мазнуть по ней неопределенным взором. Её же выражал то, что повлекло за собой нестерпимый холод на кончиках пальцев.       То была уверенность, порочная в своей несгибаемой силе. — Не сможешь, — шептала она, почти не размыкая губ. Резко, превозмогая боль, рисуя в уме деревья с двумя ветвями. — Не сможешь. Не сможешь.       Конечно же, мог. Прямиком здесь. Доведя до пульсирующей в темени крови, что горела бы наравне с легкими. Они подобное уже проходили, не зная наверняка, что Корнелии было, что скрывать. В эту секунду помешали ребята, не поделившие припрятанные сладости. Их звонкие и недовольные голоса зазвучали столь громко, что ему пришлось вмешаться.       Покой, настигший её, пах прохладой. Сыростью темных улиц. Ядом, задержавшимся на корне языка. Он был всем одновременно. Правильным и неправильным.       Корнелия порывисто вздохнула, осторожно притронувшись ко лбу. От напряжения взмокли виски и шея. Она улыбнулась, дрогнув от тошноты. Получилось. Он не смог пролезть глубже.